Эскадра осторожно вошла в пролив и сразу у первого сужения бросила якоря. Впереди в миле от побережья дозорные с «Тринидада» заметили селение туземцев. Вооруженные матросы спустились в лодку. По каравану передали приказ закончить движение. Утомленные штормом команды принялись готовить ужин.

Солнце скрылось за горами, но еще не скоро ночь ляжет на воды канала.

– Жаль, Карвальо нет с нами,  – налегая на весло, весело заметил Леон,  – он знает толк в индианках!

– Куда ему…  – засмеялся Хинес,  – еле ноги унес.

– Позабавились они всласть,  – напомнил Сантандрес.

– Великаны могли задушить их спящими,  – посочувствовал Леон.

– Кончай болтать!  – прикрикнул Альбо, посланный на разведку в селение.  – Греби – раз! Греби – два!

Матросы уперлись каблуками в настил, дружно взмахнули веслами – шлюпка ускорила ход. Мерно вздымались весла-крылья, образовывали за бортом убегавшие назад воронки да ровный треугольник волн за кормой. Офицер считал быстро, не было желания и сил поговорить. Земля приближалась из-за спин моряков, рассыпалась песчаным побережьем, лезла в небо отвесными утесами. Матросы нетерпеливо поглядывали за плечи, гадали, кто скрывается в черневших на косе хижинах. Как ни напрягал зрение Альбо, туземцев не видел.

– И…  – раз! И…  – два!  – махал рукою штурман, раскатисто произносил команды.

– Что там?  – не сдержался Леон.  – Есть женщины?

– И…  – куча! И…  – ждут!  – продолжал считать Альбо.

– Сейчас мы покажем им кастильскую доблесть,  – пообещал Хинес.

– Никого не вижу,  – оборачиваясь к берегу, признался Васко.

– Наскоком не заметишь, надо глазу привыкнуть,  – объяснил Леон.  – У сеньора офицера глаз зоркий!  – с надеждой произнес он.

До селения оставалось совсем немного, а индейцы не показывались.

– Разбежались со страха,  – разочаровался Хинес.

– И…  – раз! И…  – два!  – считал Альбо.  – Суши весла!

Лодка мягко подошла к берегу, врезалась в песок. Птицы с криком поднялись над деревней.

– Ох!  – вздрогнул Хинес – Что они тут делают?

– Сейчас поглядим,  – не теряя надежды встретиться с великаншами, пообещал итальянец.

– А ну, поддай!  – приказал штурман, наваливаясь плечом на шлюпку – И еще…  – рраз!

Лодку рывком вытащили на песок, весла сложили внутрь. Леон побежал к домам.

– Назад!  – осадил кормчий.  – Сдурел, щенок?

– Я хотел посмотреть…  – оправдывался итальянец.

– Погибнешь зря,  – назидательно промолвил Альбо, доставая из лодки оружие.  – Забыл об отравленных стрелах?

В сотне шагов на песчаном возвышении стояли хижины. На воткнутых в землю кольях болтались обрывки шкур, пучки травы, связки раковин. Меж ними чернели камни, огораживающие пространство изогнутыми и прямыми линиями. Даже издали сооружения не походили на привычные палатки или вигвамы индейцев.

– Не нравится мне эта деревня,  – сказал Васко, внимательно разглядывая непонятные постройки.  – Странные дома, без крыш.

– Пошли потихоньку!  – раздав мечи, скомандовал штурман.

– Что мне делать, если выскочит великан?  – спросил Леон.

– Посыпать голову песком и вертеться на четвереньках,  – ухмыляясь, напомнил Эрнандес – Поучись у Гальего, у него здорово получается!

– Хватит смеяться!  – обиделся Васко.

Избегая резких движений, чтобы не дать повода к нападению, матросы неторопливо поднялись на пригорок. Вокруг никого не было, перед ними лежало мертвое селение. Моряки подошли к развалившейся хижине и, пораженные неожиданностью, остановились. Под прогнившим навесом лежали желтые скелеты людей. Они располагались рядом в странной последовательности. Индейцы не погибли от врагов во время набега соседнего племени и не умерли от незнакомой болезни, а лежали сообразно традиции.

– Господи Боже, помилуй меня!  – пробормотал итальянец, мечтавший встретить женщин.  – Что это такое?

Вечерний утомленный ветер, двое суток ревевший над морем, колыхал обрывки шкур, шевелил тонкие стволы высохших трав, украшавших скобленые жерди. Улетевшие к горам птицы издали покрикивали на испанцев.

– Наверное, семейный саркофаг – предположил Васко.

– Поглядите, и здесь скелеты!  – сообщил Хинес из-за каменной ограды.

– И тут…

– И там…  – закричали со всех сторон.

– Кто их убил?  – удивился Сантандрес.

– О, Мадонна!  – заволновался Леон.  – Мы попали на кладбище без могил. Это дурное предзнаменование! Мы обречены, мы погибнем!

– Смотрите, скелеты детей лежат на костях взрослых,  – сказал Васко, задержавшийся у развалин.  – Их похоронили вместе с родителями или потом принесли на трупы.

– Это пролив покойников!  – не унимался Леон.  – Души погибших летают над нами, не находят покоя. Мы беспокоим их, совершаем великий грех. Пойдемте отсюда!

– Сеньор Альбо!  – резанул слух голос Хинеса.  – Я нашел морское чудовище!

– Господи!  – перекрестился Леон.  – Мы умрем, если немедленно не вернемся назад.

– Уже поздно…  – мрачно пошутил Эрнандес.

Альбо заколебался, но любопытство победило, и он пошел к Хинесу Матросы потянулись за ним. Леон призадумался. Ждать среди зловещих мертвецов было страшно, он догнал моряков.

– Это кит,  – определил офицер, изучив огромный остов скелета.  – Обыкновенный кит!  – повторил штурман, старясь убедить себя и перепуганных матросов.

– Как он попал сюда?  – усомнился итальянец.  – Без Диавола тут не обошлось! Киты не выходят на берег, не ползают по земле, подобно морским коровам.

– Волна выбросила его на сушу,  – пояснил Альбо.

– Нет, здесь нечисто…  – не поверил Сантандрес – Леон прав – это дурной знак!

– Пойдемте отсюда, пока что-нибудь не случилось,  – просил итальянец.

Гигантские кости забором торчали из песка, череп ощерился пластинами. Было жутко смотреть на останки мертвого великана посреди человеческого кладбища на пустынном берегу у черных скал. Птицы клевали ребра, рылись в песке у костей. Посеревшее небо дохнуло сумраком и покоем.

– Мы погибнем…  – причитал Леон.  – Это – не к добру!

На него прикрикнули. Он замолчал, но тревожное ощущение ожидания беды передалось товарищам. Что может быть хуже встречи с покойниками в первый день плавания по неизвестному проливу, через который предстоит возвращаться домой? Моряки молча побрели к лодке, обошли стороной разбросанные ветром и птицами кости. Черепа пустыми глазницами следили за ними из-под земли. Испанцы сунули оружие в шлюпку, стащили ее в воду, запрыгнули внутрь и без команды налегли на весла.

* * *

Утром караван отправился в путь. Удручающее впечатление от встречи с кладбищем усилилось леденящей душу тишиной, часами нагнетавшей нервное напряжение в Первом проливе, где лишь вкрадчивый шорох волн да панические крики птиц, напуганных появлением людей, эхом перекатывались среди отвесных утесов. Гири падали в воду, но не достигали грунта, не пачкали сального донышка. Странно и страшно не находить дна рядом с берегом. Сильный встречный ветер препятствовал движению. Приходилось постоянно работать с парусами, лавировать в узкостях. Люди выбивались из сил, боялись наскочить на рифы и скалы, сжимавшими проход.

К концу Первого пролива берега раздвинулись, эскадра вошла в просторную безжизненную бухту с крутыми отвесными берегами и серой водой. Ветер гулял по ней во все стороны, рябил поверхность, сдувал со скал птиц. Если бы не низко повисшее солнце, немного согревшее моряков, было легко поверить, что они забрались в таинственное царство мертвых. На кораблях не слышались веселые крики и песни, глухие матросские выкрики заменили шанти. Вахтенные под мерный счет тянули канаты.

«Но не только мрачно это плавание – оно и опасно,  – пишет Стефан Цвейг в новелле “Магеллан. Человек и его деяние“.  – Открывавшийся им путь нимало не похож на тот, воображаемый, прямой, как стрела, пролив, который наивные немецкие космографы – Шенер, а до него Бехайм,  – сидя в своих уютных комнатах, наносили на карты. Вообще говоря, называть Магелланов пролив проливом можно только в порядке упрощающего дело эвфемизма. В действительности это запутаннейшее, беспорядочное сплетение излучин и поворотов, бухт, глубоких выемов, фьордов, песчаных банок, отмелей, перекрещивающихся протоков, и только при условии чрезвычайного умения и величайшей удачи суда могут благополучно пройти через лабиринт. Причудливо заостряются и ширятся эти бухты, не определена их глубина, непонятно, как среди них лавировать – они усеяны островками, испещрены отмелями; поток зачастую разветвляется на три-четыре рукава, то вправо, то влево, и нельзя угадать, какой из них – западный, северный или южный – приведет к желанной цели. Все время приходится избегать мелей, огибать скалы.

Встречный ветер внезапными порывами проносится по беспокойному проливу, взвихривая волны, раздирая паруса. Лишь по многочисленным описаниям позднейших путешественников можно понять, почему Магелланов пролив в продолжение столетий внушал морякам ужас. В нем “всегда со всех четырех концов света дует северный ветер“, никогда не бывает тихой, солнечной погоды, благоприятствующей плаванию, десятками гибнут корабли последующих экспедиций в угрюмом проливе, берега которого и в наше время мало заселены. И то, что Магеллан, первым одолевший этот опасный морской путь, на долгие годы оставался и последним, кому удалось пройти его, не потеряв ни одного из своих кораблей, убедительнее всего доказывает, какого мастерства достиг он в искусстве кораблевождения. Если к тому же учесть, что его неповоротливым кораблям, приводимым в движение только громоздкими парусами да деревянным рулем, приходилось, исследуя сотни артерий и боковых притоков, непрерывно крейсировать туда и обратно и затем снова встречаться в условленном месте, и все это в ненастное время года, с утомленной командой, то счастливое завершение его плавания по этому проливу тем более воспринимается как чудо, которое недаром прославляют все поколения мореходов. Но как во всех областях, так и в искусстве кораблевождения подлинным гением Магеллана было его терпение, его неуклонная осторожность и предусмотрительность…

Первая карта пролива Магеллана,

Антонио Пигафетта, 1520 г.

Север расположен внизу.

Он не спешит, не стремится вперед, объятый нетерпением, хотя душа его трепетно жаждет наконец-то сыскать проход, увидеть Южное море. Но вновь и вновь, при каждом разветвлении, он делит свою флотилию на две части: каждый раз, когда два корабля исследуют северный рукав, два других стремятся найти южный путь. Словно зная, что ему, рожденному под несчастной звездой, нельзя полагаться на удачу, этот человек ни разу не предоставляет на волю случая выбор того или другого из многократно пересекающихся протоков, не гадает чет или нечет. Он испытывает, обследует все пути, чтобы напасть на тот единственный, верный. Итак, наряду с его гениальной фантазией здесь торжествует победу трезвейшее и наиболее характерное его качество – героическое упорство».

Карта пролива Магеллана

(по В. П. Ланге).

28 октября эскадра заякорилась с подветренной стороны острова Элизабет, расположенного на пятнадцать морских миль севернее современного городка Пунта-Аренас. Далее на юг открывалось большое водное пространство, ограниченное с запада относительно ровным побережьем полуострова Брансуик, на востоке – замысловатыми изгибами острова Огненная Земля.

Пока пять дней корабли проходили мрачное ущелье, высокие голые горы южного окончания Патагонской Кордильеры, суровые каменные берега были пусты. Днем на юге тянулись к небу жиденькие струйки дымков, будто на мертвых кладбищах курились благовония, а по ночам вспыхивали таинственные огни. Испанцы с ужасом взирали на безлюдную землю, исторгавшую из недр пламя и дым. Никто не знал истинных размеров острова.

Адмирал полагал, будто материк уходит далеко на юг, поэтому странную зловещую страну назвал «Землей Огня» (Тьерра-дель-Фуэго), неточно обозначенную на наших картах Огненной Землей. Такова общепризнанная версия. На испанской карте 1529 года она называется «Землей Дымов» (очагов) – (Тьерра-де-лос-Умос),  – что соответствует наблюдениям моряков Магеллана, ибо чаще они замечали поднимавшийся над землею дым. Карл I заявил, что «нет дыма без огня», и переименовал ее в «Землю Огней».

Романтическое название объясняется весьма просто. Индейцы, коих испанцы безуспешно разыскивали, находились на низшей ступени развития, с трудом добывали огонь. «Когда туземцы намерены развести пламя, они трут один заостренный кусочек дерева о другой, пока огонь не охватит сердцевины неизвестного дерева, помещаемой между этими кусочками»,  – записал Пигафетта. Зажженный первобытным способом очаг представлял большую ценность для индейцев. Женщины с детьми днем и ночью поддерживали пламя, непрестанно подкладывали в костер сухую траву, ветки, сучья, коренья. Дым поднимался к небу, солдаты спешили к нему поймать туземцев в подарок императору, расспросить хозяев о проливе и соседних землях, но натыкались на опустевшие стоянки с затухающими углями.

* * *

Вечером адмирал созвал совет. Исследователи дружно утверждают, будто он не имел большого значения, так как никто не сомневался в открытии; был демократическим жестом диктатора, пожелавшего соблюсти морскую традицию. В действительности все обстояло иначе.

Капитаны и старшие офицеры съехались на «Тринидад». Бледное солнце висело над островом, трогало лучами бело-серые облака позади кораблей. Тонкие тени мачт колыхались бризом. Зеленая трава взбегала на холмы к облысевшим коричневым верхушкам. Через раскрытое окно свет проникал в каюту. Пахло морем, сырым деревом, затхлым человеческим жильем. Капитаны гурьбой расположились вокруг стола, кормчие стояли позади.

– Пора начинать,  – адмирал обвел строгим взглядом присутствующих.  – Ходят слухи, будто мы вошли не в пролив, а в огромный залив, поэтому напрасно теряем дни. Я предлагаю каждому офицеру откровенно выразить свое мнение, дабы сообща принять разумное решение. Кто желает начать разговор?  – обратился к младшим штурманам.

Помощники капитанов и кормчие переглядывались между собой, боялись открыть обсуждение.

– Нельзя точно дать ответ на возникший вопрос,  – сухо произнес Альбо.  – Мы можем только гадать, как в прошлом году в устье Ла-Платы. Нужно продолжить поиски выхода из залива.

Магеллан удовлетворенно кивнул головой, вызвал опального баска. Элькано почувствовал настроение командующего и сказал:

– Я согласен с мнением Франсиско. Мне нечего добавить.

– Очень хорошо,  – похвалил Фернандо, заранее подсчитывая голоса.  – Ты, Мафра?

– Я… Я…  – растерялся кормчий «Сан-Антонио».  – Я не знаю. После двух дней ликования мы растерялись,  – поддакнул Альбо,  – но зачем терять недели?  – многозначительно развел руками и поглядел на Гомеса.

Вопрос повис в воздухе, неприятно раздражая родственников адмирала. Барбоса сморщился, будто вместо устрицы лизнул уксус.

– Что предлагаешь?  – спросил Мескита.

Мафра спрятался за спину Карвальо.

– А ты?  – не найдя его, адмирал кивнул португальцу.

– Вода здесь соленая, это не русло реки, но…  – пожал плечами Карвальо.

– Чего – но?  – поторопил Барбоса.  – Не тяни, Жуан!

– Сокращаются запасы продовольствия, уходят погожие дни, время становится дороже. Надо потратить два-три дня на исследования и повернуть назад.

– В Испанию?  – не понял Дуарте.

– К мысу Дев,  – тактично уточнил Жуан.

– Лучше здесь не задерживаться,  – из-за спины поддержал Мафра.

– Помолчи!  – прикрикнул Барбоса.  – Тебе давали слово, не мешай высказываться другим!

– Карвальо правильно оценивает наше положение,  – деловито заметил Гомес, с вызовом глядя на Дуарте.  – Пора всем трезво оценить наши возможности. Продовольствия осталось на три месяца, люди устали…

– Зато починили корабли!  – невпопад возразил Дуарте.

– Не горячись, шурин,  – придержал родственника адмирал.

– Каравеллы просмолили и проконопатили,  – согласился Эстебан,  – они способны выдержать длительное плавание, их не надо кормить сухарями, поить вином. Но как продолжать экспедицию с пустыми трюмами? Это очень опасно!

– Конечно, опасно,  – вставил слово осмелевший Мафра.

– Если в этом заливе мы отыщем проход, то кто отважится утверждать, будто нам хватит продовольствия до островов?

– По подсчетам Руя Фалейры, мы пересечем его за месяц,  – заявил Магеллан.

– Мы знаем цену картам астролога,  – улыбнулся Гомес – Он обозначил пролив на сотни лиг севернее того места, где мы сейчас находимся. Вероятно, расчеты величины Южного моря имеют такую же точность.

Кормчие одобрительно зашумели, Барбоса надулся.

– Впрочем,  – продолжал Эстебан,  – рано говорить о море. Патагонский пролив оказался двойным коридором в огромный залив. Мы стоим на распутье, не знаем, что делать. Каждый день безвозвратно уходит, цель по-прежнему далека. Матросы устали ждать, боятся голода и второй зимовки.

– Придется сократить пайки,  – ответил шурин за Магеллана.  – Продовольствие надо экономить.

– Урезать дневные порции истощенных людей?  – удивился Гомес – Через месяц они начнут умирать от слабости и болезней. Надо поторопиться с возвращением в Испанию!

– Вот именно…  – поддержал Мафра.

Барбоса зло взглянул на него, Фернандо плотно сжал губы. Мескита внимательно изучал жирное пятно на скатерти, обводил его пальцем, царапал ногтем. Серран откинулся на спинку кресла, вертел головой, разглядывал штурманов. В сумрачной тишине послышался плеск воды, взволнованное дыхание. Над флагманом кричали чайки.

– Следующий,  – сказал адмирал, наваливаясь грудью на стол.

Офицеры вытолкнули вперед Сан-Мартина.

– Говори!  – недобрым голосом велел Магеллан.

– Положение серьезное,  – робко произнес испуганный астролог и, заметив угрожающий взгляд шурина, добавил,  – но не катастрофическое… Три месяца – срок большой. Можно закончить исследование…  – Сан-Мартин споткнулся, боясь дать определение тому, куда они вошли, но быстро нашел нужное слово,  – берегов, а затем, когда сомнения исчезнут, принять окончательное решение. Ваша милость имеет в запасе не более месяца. Этого срока достаточно для великих открытий,  – дипломатично заметил кормчий.  – Когда иссякнут запасы продовольствия, следует повернуть назад, но пока нужно идти вперед. Погода способствует тому хотя скоро начнутся шторма, и в каменных устьях придется нелегко. Поэтому надо избегать рискованных ночных переходов, когда рифы прячутся под поверхностью воды. Особенно опасны отмели, обильно поросшие водорослями. Заросли травы скрывают от глаз скалы, делают их невидимыми. Надо быть осторожными, чтобы не потерять корабли.

Сан-Мартин говорил вокруг да около главной проблемы, не высказываясь ни за, ни против продолжения похода. Магеллан дождался окончания тирады, поднял руку.

– Я вижу,  – не терпящим возражений голосом произнес адмирал-большинство офицеров считает необходимым исследовать пролив. Только Эстебан испугался голода и холода. Или еще кто-нибудь?  – зло спросил командующий. Никто не ответил.  – Только Гомес мечтает повернуть корабли назад,  – удовлетворенно произнес Магеллан,  – когда эскадра находится у Южного моря. Карвальо предложил не задерживаться здесь, отправиться на юг. Зачем? Чтобы сохранить белое пятно на карте для следующих экспедиций, подарить им честь величайшего открытия? Разве это разумно? Я убежден, мы найдем выход из залива, пусть даже потребуется просидеть в нем более месяца! Побережье материка разверзлось, не похоже на устье Ла-Планты. Мы на правильном пути. Сейчас, когда необходимы решимость и настойчивость, офицеры потакают зловредным слухам, сеют панику, пугают голодом. Это было полгода назад. Я не допущу второго мятежа!  – воскликнул адмирал.  – Пусть мне придется глодать кожаную обивку рей, я буду следовать путем, который выбрал. Изменника и труса ждет смерть! Смерть тому, кто первым заговорит о возвращении в Испанию! Я запрещаю разглашать тайну об истинном состоянии запасов продовольствия! Матросы и солдаты не должны знать правду, иначе нам не избежать бунта.

– Сумасбродное решение!  – смело возразил Гомес старому приятелю.  – Ты теряешь ощущение реальности, отвергаешь разумные доводы, напрасно обвиняешь меня в трусости. Они тоже думают, как я,  – кивнул на кормчих,  – но боятся сказать об этом. Лучше вернуться сюда с новыми кораблями, чем сознательно подвергаться смертельной опасности!

– Я обещал императору открыть пролив и найду его во что бы то ни стало!  – высокопарно произнес адмирал.

– Ты просто завидуешь командующему,  – уколол штурмана Барбоса.

– Я?  – растерялся Гомес.

– Ты давно мечтаешь стать капитаном «Сан-Антонио»,  – продолжил шурин.  – «Они тоже так ду-ма-ют»,  – передразнил Гомеса и кивнул на офицеров.

Эстебан повернулся к товарищам, те опустили глаза.

– Нам нельзя ссориться,  – промолвил Сан-Мартин.

– По-твоему, я затеваю склоку?

Звездочет молчал.

– Видит Бог, я не думал о том! Я хочу спасти вас от гибели. Неужели вы верите, будто мы находимся в проливе? Пройдет месяц, и вы убедитесь в ошибке, но исправить ее будет поздно. Почему вы молчите?

– Мы согласны с мнением адмирала,  – сказал Пунсороль.

– Жуан, Андрее, Хуан?  – упорствовал Гомес, но офицеры не заступились за него.

– Ты один сомневаешься в открытии, хочешь вернуться в Севилью,  – заключил командующий.

– Что скажут Серран с Мескитой?  – спросил Эстебан.

– Надо закончить разведку,  – не колеблясь, ответил Серран.  – Все говорит о том, что мы идем через пролив.

– Несомненно…  – согласился Альваро, сковыривая ногтем жир со скатерти.

– Мы обсудили это вчера,  – примиряюще сообщил Фернандо,  – а сегодня хотели выслушать ваше мнение. Я рад, что оно совпадает с моим намерением.

– Ты действительно собираешься казнить каждого, кто заговорит о состоянии продовольствия и возвращении в Испанию?  – не поверил Гомес.

– Это приказ!  – нахмурил брови Магеллан.

* * *

Недолог отдых эскадры: три часа длится патагонская ночь. С первым предутренним светом, зябким и мутным, проснулась жизнь на кораблях. Застучали, затопали ноги, полетели с борта на борт приветственные крики. Заголосило рангоутное дерево, натянулись струнами ванты. Опустились с реев паруса, вздулись округлостями, словно женщины расправили фартуки. Легкий бриз погнал караван на юг вдоль полуострова Брансуик. Ширится водная гладь, голубеет, наливается бирюзой. Серые дымчатые берега раздвинулись, Огненная Земля поплыла на восток, угрожая из континента превратиться в остров.

Вскоре дозорные с марсов заметили впереди остров (Доусон), разделявший протоку на два больших рукава. Адмирал приказал Серрану и Меските осмотреть юго-восточный проход, а сам с Барбосой следом за очертаниями береговой линии вошел в юго-западный пролив.

Покрытые снегом высокие горы вплотную подступили к воде, опустили подошвы в море. На склонах застыли сверкающие ледники, переливающиеся в солнечных лучах цветами радуги. Странно и дико видеть снежные шапки посреди лета. Они лавинами срывались вниз, рассыпались пшеничной мукой, поднимали столбы белой пыли, клубились, оседали на скалы. Лазурное небо с апельсиновым солнцем отражалось в мелких спокойных волнах. За пятьдесят третьим градусом южной широты берег резко повернул на запад, на юге показались неизвестные острова. Магеллан обогнул южную точку американского континента – мыс Фроуорд полуострова Брансуик,  – начал искать удобную стоянку чтобы подождать возвращения судов из юго-восточного канала.

У реки Сардин моряки обнаружили защищенную от ветра бухту. Исследователи полагают, ныне это место называется Пуэрто-Галанте.

Пребывание флотилии в проливе совпало с редкими погожими днями, о чем свидетельствует восторженная запись Пигафетты: «Через каждые пол-лиги мы находили надежнейшие гавани, воду, превосходные деревья, но не кедр, рыбу, сардины, миссиолини, сельдерей, сладкую траву, растущую около источников. Много дней мы питались этой травой за неимением другой пищи. Думаю, нет на свете пролива прекраснее и удобнее этого». Обратите внимание на то, чем питалась флотилия, и помните, что летописец специально расхваливал открытие адмирала.

Иную картину дает бесстрастный перечень поздних географических названий мест Магелланова пролива: гавань Голода, бухта Последней Надежды, гора Страданий, Фурии, остров Пустошь, берег Скорби. Упоминания «мира теней», «конца света» постоянно присутствовало в описании пролива.

На реке Сардин адмирал сделал короткий отдых. В тот день для исследований на западе снарядили шлюпку и отправили вдоль побережья полуострова, уходящего немного на север к закатному солнцу.

* * *

«На Море-Океане можно быть свидетелем очень забавной охоты,  – млея на солнышке, писал Пигафетта, упершись спиною в теплый камень и положив на колени походный письменный прибор – доску с решетками по краям, чтобы не рассыпались листки, и коробкой для чернильницы с набором перьев.  – Охотником является рыба трех родов,  – неторопливо с удовольствием вывел Антонио.  – Она достигает в длину более пяди, носит название: дорадо, альбико, бонито. Эта рыба преследует летающую рыбу – Он нахмурился, припоминая непривычное слово, обсосал изгрызенный кончик пера, поглядел на зеленые шелковистые поля вокруг бухты. На них росли стройные деревья, не искореженные холодными ветрами. Внизу текла прозрачная речка. Скинув куртки и засучив штаны, матросы забрасывали с лодок невода.  – Ее называют колондрино,  – вспомнил летописец и посадил жирную кляксу, присыпал ее из баночки песком, поразмыслил и уточнил:  – Она длиною более пяди и приятна на вкус – Во рту потекли слюни, в желудке заурчало. Пигафетта пошарил вокруг глазами, не нашел съестного и откусил кончик пера.  – Когда упомянутая рыба трех родов замечает колондрино, последняя выскакивает из воды и летит на расстояние выстрела самострела, пока крылья у нее влажные,  – сухо записал Антонио.  – Рыбы мчатся за нею под водой, следуют за тенью. Как только колондрино падает в воду, они хватают и пожирают ее,  – закончил итальянец. Но чего-то не хватало, тогда он, витиевато выписывая буковки и осторожно обходя песчаную кучку, добавил:  – Забавно и ловко так, что приятно смотреть».  – Вот теперь получилось хорошо, можно отдохнуть от исторических трудов.

Антонио аккуратно завернул крышечку на чернильнице, убрал ее в коробочку вместе с дюжиной перьев, отложил в сторону доску. Вытянул ноги и долго разглядывал прохудившиеся башмаки, пока глаза не начали слипаться, а потертые пряжки множиться, расползаться бабочками. Рыцарь Родосского ордена клюнул носом, откинулся на спину и задремал. Сквозь сон слышались крики на реке, удары топора, треск ломающихся сучьев. Перед глазами плыли серебристые рыбки, хватавшие на лету друг друга, раскрывавшие удивительные перья-плавники. Хотя Пигафетта лежал на земле, его привычно покачивали волны, чудились крики чаек, шум бурунов. Золотисто-желтый свет струился с неба, обволакивал ощущением покоя, радостного ожидания. Что-то надвинулось на итальянца, все посерело… Вновь загорелось солнце, опять спустился полумрак. Антонио недовольно нахмурился, закрутил головой, проснулся. Над ним склонился францисканец.

– Спишь?  – спросил священник, придерживая у живота охапку травы.

– Пишу,  – пробормотал Антонио, растирая кулаком глаза.

– Хочешь сельдерея?  – предложил приятель, присаживаясь рядом на камень.

– Угу,  – кивнул Пигафетта.

– Возьми,  – протянул монах свежую зелень.

Они пожевали листья, поглядели на притихшие корабли. Вахтенные занимались уборкой. Из шпигатов с палубы текла вода с рыбьей чешуей. Маленький подвижный Пунсороль грозил кулаком, показывал на флагшток флагмана. Легкие порывы ветра рябили зеркальную поверхность бухты, словно стайки рыбок плескались у поверхности воды и стремительно исчезали в зеленоватой глубине.

– Вкусно?  – священник обернулся к другу.

– Угу,  – прогудел тот, с хрустом откусывая траву.

– Собрал у ручья,  – похвалился францисканец.  – Там много его. Хочешь, нарвем еще?

– Нет,  – отказался Пигафетта.  – Ты чего пришел?

– Так…

– Ну и топай дальше.

– Что с тобой?  – обиделся францисканец.

– Надоел ты мне. Каждый день маячишь перед глазами. Хочу отдохнуть в одиночестве.

– Так бы и сказал,  – Антоний поднялся на ноги.

– Я тебе и говорю,  – передразнил Пигафетта.

Священник стал подбирать с камня траву. Итальянцу сделалось стыдно.

– Зачем много нарвал?  – дружелюбно спросил он отвернувшегося монаха. Тот аккуратно складывал сельдерей корешком к корешку – Это я спросонья злой,  – объяснил Пигафетта, как бы извиняясь.  – Недоспал.

– Поспи, не буду мешать,  – промолвил францисканец, неторопливо перебирая стебли.

– Извини меня,  – попросил Пигафетта.  – Черт попутал.

Помолчали. Священник сложил траву, но не уходил.

– Будешь лечить больных?  – поинтересовался Пигафетта, словно не было размолвки.

– На «Виктории» еще двое заболели,  – сообщил Антоний.  – Мартин, слуга Мендосы, у которого уши торчат. Помнишь?

– Ага.

– И немец канонир.

– Странно устроен мир,  – задумчиво произнес итальянец.  – Хозяев казнили, а слуги плывут вместе с нами.

– Мартин хороший парень,  – похвалил священник телохранителя казначея.  – Грубоват, но имеет Бога в душе.

– Что с больными? Пухнут?

– Да. Им нужно больше зелени, свежего мяса, вина.

– Где их тут возьмешь?  – вздохнул летописец.  – Альбо передал по секрету – капитан-генерал хочет урезать пайки.

– Неужели?  – удивился священник.

– На совете офицеры сильно переругались между собой. Когда они разъехались, кормчий слышал, как Барбоса обещал сломать Гомесу шею, если вздумает баламутить народ.

– Опять распря назревает?  – испугался францисканец.

– У них с Севильи личные счеты. Эстебан завидует ему и втайне ненавидит.

– Они же вместе сместили Картахену?

– Он был опасен обоим.

– Я познакомился с сеньором Гомесом в Лиссабоне. Он горячий человек, но честный,  – убежденно сказал священник.  – Эстебан не станет интриговать против Магеллана.

– Мескита последит за ним,  – решил Пигафетта.

– И то верно,  – согласился священник.

Рыбаки вытащили тяжелый серебристый невод, перевалили в лодку, поплыли к кораблям. На песчаных отмелях босые юнги собирали моллюсков. Темные раковины чернели на серо-желтом берегу, виднелись сквозь прозрачную воду Парни заходили по колени в волны, нагибались, вылавливали в сетку миссиолини. Шлюпка «Виктории» поплыла к ручью, бочки ударялись в борта, гудели. Черноволосый Николай зажал ведро между ног и отбивал по нему танец родного Неаполя. Диего Кармона тряс длинной бородой, горланил галисийскую песню. Педро Толоса хохотал над обоими.