После праздника командам объявили решение, встреченное без восторга. Адмирал повелел уставшим людям сидеть на реке неизвестно сколько, чтобы затем тащиться неведомо куда до семьдесят пятого градуса. Но ведь каждый градус – шаг к холоду, к Южной земле! Моряки разбрелись по делам. Одни ловили вкусную серебристую рыбу, другие заготавливали дрова, третьи вытаскивали из воды останки «Сант-Яго», спасали лежащие на дне орудия.
В документе сказано: разбирая остов каравеллы, погиб плотник Мартин Перес. В конце сентября умер немец Хорхе Алемана. В Сан-Хулиане бросился в море и утонул обвиненный в распутстве матрос Антонио Хеновес, изнасиловавший больного моряка.
Антонио Пигафетта завел дружбу с пленными индейцами, составил словарь, содержащий 92 понятия, систему образов и представлений туземцев. «Когда кто-нибудь умирает, – писал итальянец, – появляются десять или двенадцать раскрашенных с головы до ног демонов и затевают веселую пляску вокруг трупа. Один из них выше прочих, кричит и веселится громче всех. Туземцы украшаются как демоны. Самого большого называют Сетебосом, а других – Келуле. Великан знаками дал нам понять, будто видел демонов с двумя рогами на голове и волосами до пят; они изрыгают пламя изо рта и зада».
Дружба оказалась короткой, патагонец умер. «Когда великан лежал при смерти, то попросил распятие, прижал его к груди и непрерывно целовал, – фантазировал Пигафетта. – Он умолял перед смертью, чтобы его окрестили. Мы дали ему христианское имя Павел». Второго индейца нарекли Хуаном, поместили на «Сан-Антонио».
Чем ближе конец зимы, тем сильнее недовольство команд. Не только Гомес говорит об опасности, его поддерживает Сан-Мартин, один из самых талантливых штурманов, определивших местонахождение залива Сан-Хулиан с поразительной точностью – в 49 градусов 18 минут южной широты, что не соответствует современным вычислениям всего на две минуты. Лишь на две минуты ошибся астролог с примитивными навигаторскими приборами! Каким большим мастерством обладал этот человек! При определении долготы, он ошибся на пять градусов, но это не умаляет его способностей, ибо долготу научатся вычислять значительно позже. В документе упоминается предостережение Сан-Мартина адмиралу: «Если на этой широте мы постоянно попадаем в бури и штормы, что же с нами будет, когда достигнем 60 градусов или даже 75, окажемся близко к Южному полюсу, как планирует ваша милость, или если придется искать дорогу на Молуккские острова, следуя курсом в обход мыса Доброй Надежды?!»
Почти два месяца флотилия стояла на реке в ожидании короткого лета. Мучительно тянулись дни вблизи Магелланова пролива, расположенного в трех днях пути на два градуса южнее форта. О, если бы Серран не наскочил на камни и прошел на юг еще несколько дней! Пролив мог носить его имя, трагическая судьба экспедиции была бы иной. Проплыть три с половиной тысячи километров вдоль побережья и застрять на два поистине драгоценных месяца у ворот мечты! Мучиться, сомневаться, уговаривать подчиненных, доказывать свою правоту! Сколько споров и ссор не произошло бы, не послужило поводом дальнейших распрей, сохранилось человеческих жизней! О, если бы звезды Сан-Мартина предсказали будущее, предостерегли! Магеллан пригляделся бы к Гомесу, Серран стал бы осторожнее с Карвальо. Всего три дня пути – и общая победа объединила бы их, наградила славой и богатством. Но люди теснились в трюмах, копили мелкие обиды, приобретали скрытых врагов.
18 октября 1520 года закончилась изнуряющая зимовка. Корабли вышли в море в последний раз попытать счастье либо повернуть на восток к Молуккам, твердо разуверившись в заблуждении картографов и капитанов, рисовавших проход через материк.
Небо плакало звездами. Огромные жемчужины падали в океан, и там, где они тонули, вода вспыхивала серебряным блеском. Другие дробились о черные волны, издали напоминавшие перепаханные поля Испании, и тогда мириады осколков искрами плескались вокруг. Лунный свет расколол надвое Атлантический океан, проложил курс на юго-запад, где горел над головой Крест Господень, даруя надежду, указуя путь заблудшим судам. Волнующаяся ослепительная дорога, шевелящаяся под килем чешуей дракона святого Георгия, томила душу, звала в неизвестность, завораживала. А вдали под Южным Крестом, где небо и море единой стеной запирали землю, где чаще и гуще лились слезы, то озарялось, то меркло таинственное Нечто.
– Там рождается золото, – говорили моряки.
– Это тлеют костры Преисподней, – крестились возражавшие.
– Под чудотворным распятием не может быть ада, – сомневались третьи.
– От Бога до Дьявола недалеко, а мы всегда посредине, – роптали недовольные. – Никто не знает, куда заманит этот свет!
Шел час скорби. Блуждал в пучине сброшенный на закате мешок, безвестная душа торжественно поднималась в поднебесье. Умиротворенная прохлада притупила на палубе страсти. Между тросов, бочек, штабелей ремонтного леса лежали моряки и молились за ушедшего, за себя, за родных, за странствующих и плавающих, за злодеев и безвинно убиенных, за всех святых скопом и порознь, – лишь бы кто-нибудь услышал в далекой пустыне, оплакивающей их заживо.
«Иисус велел Своим ученикам войти в лодку, отправиться прежде Его на другую сторону, пока Он отпустит народ,
– читал отец Антоний тихим голосом под фонарем. —
Иисус проводил людей, взошел на гору помолиться наедине; и вечером оставался там.
Лодка была уже на средине моря, ее било волнами, дул противный ветер. В четвертую стражу ночи Иисус направился к ним по морю. Ученики увидели его, встревожились, подумали: “Это призрак“ и вскричали от страха. Иисус тотчас заговорил с ними:
– Ободритесь. Это Я, не бойтесь.
– Господи, если это Ты, вели мне придти к Тебе по воде! – ответил Петр.
– Иди! – приказал Он.
Петр вышел из лодки и направился по волнам к Иисусу. Однако заметил сильный ветер, испугался, начал тонуть, кричать:
– Господи, спаси меня!
Иисус простер руку поддержал его и говорит:
– Маловерный, зачем ты усомнился?
(Мат. 14, 22–33).
Францисканец замолчал, посмотрел на полыхавшие в море зарницы.
Алые вспышки палестинского солнца отражались на похудевшем болезненном лице.
– «Зачем ты усомнился, Петр?» – задумчиво повторил слушавший его Пигафетта.
– Люди сильны верой, – убежденно сказал Антоний. – Когда она иссякает, человек погибает.
– Я тоже иногда перестаю верить, – сознался итальянец. – Сеньор Магеллан говорил о проливе на карте Бехайма. Мы проплыли тысячи миль, но не нашли проход, а командующий до сих пор твердит о нем. Разве на картах есть такие жуткие неточности? Я допускаю ошибку в один или два градуса, но не более. Неужели капитан-генерал не понимает этого?
– Людям нужна вера, иначе они взбунтуются, – пояснил монах.
– Он обманывает нас?
Священник не ответил. Друзья молча следили за вспышками, за белыми прочерками звезд, за изменяющейся дорогой. Туманный свет сгустился в воздухе, потяжелел. Жемчужины пожелтели.
– Ты давно понял это? – спросил рыцарь.
– Да.
– После Ла-Платы?
– Да.
– И ничего не говорил?
– Зачем?
– Кесада с Картахеной сомневались, а ты молчал?
– О них забудут, а сеньор Магеллан найдет пролив.
– Пролив Бехайма?
– Бехайм наврал, как выдумывали Землю Птолемей и Страбон.
– Он плавал пилотом.
– Бехайм торговал сукном во Фландрии.
– Года два, – согласился Пигафетта, – затем приехал в Лиссабон и познакомился с Колумбом. Говорят, он ходил в Америку до генуэзца! В 1484 году участвовал картографом в экспедиции Кама в Западную Африку, побывал на Азорских островах и открыл пролив в Земле Святого Креста!
– Америго Веспуччи тоже многое приписывал себе, – улыбнулся Антоний. – Если на юге существует проход в Южное море, капитан-генерал откроет свой пролив, – подчеркнул францисканец.
– Значит, он ссылается на карты только для неверующих?
– Да.
– Надо честно признаться в ошибке.
– Честно не получается, – с сожалением ответил священник. – Даже Иисусу приходилось вспоминать Отца, иначе бы за Ним не пошли.
Свежий ветер раздувал паруса, гнал караван вдоль песчаного берега с серыми скалами. «Это превосходный берег с прекрасными выемками», – записал Альбо в шканцевом журнале. Береговая линия смутно поблескивала в ночи омытыми низкой волной камнями. Покой и тишина разлились над молодой травой, кудрявыми кустарниками, редкими одинокими деревьями. Звезды мерцали над равниной глазами волков и лисиц, выбегавших к холодным чистым ручьям.
– Какая красота! – захлебнулся от восторга священник. – Плыл бы да плыл до края земли!
– Куда ты собрался? – услышал он позади голос адмирала.
– Искать пролив, ваша милость, – нашелся летописец, – на Южный полюс.
– Так далеко не надо. Он где-то рядом. Если следовать теории симметрии материков, то Патагония скоро кончится. Мы опустились ниже оконечности Африки.
– Вы же говорили о семьдесят пятом градусе?
– Это крайняя точка.
– Вы всерьез собираетесь достичь ее?
– Конечно. А ты сомневаешься?
– Очень уж далеко.
– При хорошей погоде – не более месяца.
Летописец хотел возразить, но командующий отвернулся от него.
– Завтра праздник святой Урсулы, – Магеллан положил руку на плечо священника, – и одиннадцати тысяч дев, принявших мученическую смерть вместе с нею. У каждого моряка есть родные и близкие женщины. Нужно устроить неторопливую, задушевную службу. Люди вспомнят о них – им станет легче. Укрепи веру стойкостью женщин!
– Я сделаю это, – пообещал Антоний.
– Вот и хорошо, – похвалил командующий. – А ночь, действительно, прекрасная, но погода завтра испортится.
– Неужели? – удивился Пигафетта.
– Жди неприятностей, – бросил на ходу командир, направляясь к вахтенным на ют.
– Нога болит? – шепотом спросил Пигафетта Антония.
– С вечера прихрамывает, – ответил приятель.
– Почему нам не везет? – горячо воскликнул итальянец. – Не успеем выйти в море, как начинает штормить! Прошлый раз чуть не утонули, а нынче куда спрячемся?
– На все воля Господня, – сказал монах. – Не думай о смерти, и она минует тебя.
– Страшно мне, – не поверил приятель.
– Давай помолимся, укрепим надежду, – предложил священник. Коротка летняя ночь на краю земли. Осыпались звезды-жемчужины в перламутровые раковины, побледнел Южный Крест. Улетевшая душа заплутала в огоньках, растворилась в посветлевшем небе. Всполохи ушли на запад, завязли в тумане. Берег позеленел, вода посерела. Уснули на палубе моряки под плащами и старыми парусами. Звонко вызванивали склянки, приветствовали новый день, самый важный в судьбе экспедиции. Впереди призрачно маячил изрезанный морщинами мыс, скрывавший вход в Патагонский пролив, названный впоследствии именем адмирала.
«21 октября 1520 года», – вывел дату в судовом журнале Франсиско Альбо.
В теплых косых солнечных лучах армада подошла к белым скалам у необычайно извилистого берега, за которым открывалась огромная выемка в пол-лиги шириной. Южный край терялся в мареве океана, как потом выяснилось, изгибался на 10 лиг, или 40 миль. Новое устье реки? Вода оказалась соленой. Залив?
С севера и юга к воде спускаются покрытые кустарником и цветами изумрудные поля, над густой травой летают разноцветные бабочки. А вдали – какое чудо! – высятся остроконечные горы с отливающими голубизной белыми шапками снегов. Чайки, морские ласточки, альбатросы кружат над темными глубокими водами, садятся на шлейфы буро-зеленых водорослей. Колышутся розоватые тела медуз, повторяют движение прозрачных волн. Величественная тишина царит в бухте. Только иногда слышны голоса птиц да плеск воды.
Корабли замедлили ход, остановились. Легкий попутный ветер сносил суда к берегу. Праздничная служба святой Урсуле и одиннадцати тысячам дев закончилась чудом, новой верой и надеждой. В честь великомученицы и последовавших за ней девушек выступ перед гаванью назвали Мысом Дев[7]. Полуденные замеры высоты солнца над горизонтом и вычисления Альбо географической широты показали пятьдесят второй градус южной широты, что лишь на двадцать минут не соответствовало действительности. Обзор бухты определил мнение капитанов и кормчих: флотилия вошла в глубокую выемку, наподобие фьорда северных стран, коими изобилуют берега, и бесполезно искать здесь выход в Южное море, тратить драгоценное время. Брошенный с борта «Тринидада» лот не достал дна. Это вызвало сомнение адмирала относительно решения офицеров. Мескита с Серраном получили приказ исследовать внутреннюю часть залива, углубиться в него насколько возможно. Магеллан с Барбосой отправились на юг осмотреть внешний выход. Примечательна запись Пигафетты: «Упоминаемый пролив представляет окруженную горами сферическую площадь. Большинство моряков считало, будто оттуда нет выхода в Тихое море. Капитан-генерал объявил, что здесь существует другой пролив, выходящий отсюда. Он знает это хорошо, видел его на карте португальского короля. Эта карта была составлена знаменитым моряком и кормчим по имени Мартин де Беме[8]». Запись показывает, как была слаба вера соратников адмирала и велико желание скорее повернуть на восток к мысу Доброй Надежды.
Днем «Тринидад» с «Викторией» бороздили воды бухты, опускались на юг вдоль берега, мерили дно, следили за течением, но не обнаружили признаков пролива. Вечером корабли вернулись к мысу Дев, где надеялись встретить друзей, однако «Сан-Антонио» с «Консепсьоном» не подошли. Не нащупав дна, каравеллы приблизились на тридцать брасов к земле, бросили якоря.
Солнце садилось за горными вершинами, окрашивало кровью снежные шапки. Небо на западе порозовело, желтые лучи прожгли прилипшие к скалам облака. Зелень на холмах похолодела, стала под стать каменистым обрывам, сумрачной воде. Тепло и свет ушли за материк, бушевали за остроконечной грядой, купались в Южном море. Осмелевшие птицы резали над головой все еще голубое небо, с криком прорывались сквозь снасти, садились на реи. Легкий бриз рябил поверхность залива, путался в мякоти перевязанных талями парусов, полоскал языки вымпелов. Желтый выцветший орел на адмиральском флагштоке устало помахивал крыльями, клонил голову набок. Поскрипывал незакрепленный руль «Виктории», за что боцман громко отчитывал вахтенных. Моряки пели на «Тринидаде».
Предчувствие не обмануло Магеллана. В темноте погода испортилась. Налетевшие шквалы взвихрили застывшую воду. Зашумело, загудело в снастях, накренило корабли, потащило, сорвало с якорей. К счастью, ветер дул вдоль берега, иначе бы каравеллы в считанные минуты выбросило на скалы. Суда распустили кливера и бизани, начали опасную лавировку, стремились уйти от камней. Ветер окреп, ураган вспенил море. Разразилась буря, о которой предупреждал главный кормчий Сан-Мартин. Суда то прижимались к мысу, старались укрыться с подветренной стороны, то уносились на открытую воду, беспомощно болтались на поднявшихся волнах. Чем они обидели святую Урсулу? Или помыслили недоброе относительно дев?
Корабли било в борта, постоянная лавировка изматывала силы. Промокшие до нитки люди жевали сухари, сосали отвратительную солонину и, немного передохнув, поднимались на палубу сменить товарищей. Прошли далекие дни, когда при штормах баталеры наливали дополнительные порции вина, раздавали сладкие фрукты. Рыба, мясо, пресная вода – основная еда моряков. Повара не успели накормить команды ужином (только два котла помещается на корабельных печах), залили огни до лучшей поры.
Стонет под напором дерево, рвется наружу душа в отчаянном крике. Плотно сжал посиневшие губы адмирал, неотрывно смотрит во мглу в сторону берега. Мескита с Серраном застряли в каменной ловушке. Страшно подумать, что может случиться. Каждый час, каждая минута – гибель для кораблей. Неотступно следит за командующим Энрике, кормчие предлагают уйти с пляшущей скользкой палубы, Моралес напоминает об искалеченной ноге – все напрасно. Магеллан вцепился дрожащими от напряжения пальцами в поручни, окаменел, не слышит офицеров. «Господи, спаси, сохрани корабли!» – застряло в мозгу, звучит то смиренно и подобострастно, то с обидой и упреком. Какой удивительный день, и какой бесславный конец!
Очнувшись, адмирал приказал пораженным кормчим подойти к месту, где днем скрылись каравеллы. Может, они услышат крики о помощи и хоть чем-нибудь помогут.
– Одумайтесь! – смело кричит сквозь ветер Сан-Мартин. – Надо повернуть в океан!
– Нас разобьет о рифы! – возражает Альбо.
– Им уже не помочь! – в отчаянии нервно шагает по доскам Пунсороль.
– Господи, прими души рабов Твоих! – ужасается и плачет Антоний.
– Вы погубите эскадру! – настаивает переведенный на флагман звездочет.
– О, Мадонна, что он делает! – не сдерживается пылкий итальянец.
– Да, на восток, немедленно на восток! – спохватывается капитан. – Антонио, собери капелланов, молитесь за них. Франсиско, поставь к рулю крепких моряков, просигналь огнями на «Викторию» – следовать за нами!
– Они ушли, – прерывает Сан-Мартин, – я видел корму каравеллы.
– Мы нагоним Барбосу, – решает Фернандо.
Гулко и жутко волны врезаются в борт флагмана, перекатываются через палубу, слизывают плохо привязанные вещи. Судно по тюленьи переваливается с бока на бок, ныряет бушпритом в воду. Струною натягиваются ванты, держащие раскачивающиеся мачты. Невесело вызванивает колокол, вносит сумятицу, пугает моряков. То спутницы Нептуна, длинноволосые нереиды, высовываются из пучины с серебряными бубенцами, заманивают доверчивых простаков. Есть лишь одно спасение, испытанное на всех морях, – достать из сундука Библию и не выпускать из рук, пока не кончится шторм или боцман не кликнет на палубу. Свистит и поет в снастях сиренами ветер, валы дробятся о черные скалы, крушат изъеденные непогодой камни. Соленые столбы вздымаются вверх, падают в разверзшуюся пропасть, пенятся, исчезают.
Корабль выровняли по ветру, легли в дрейф. Альбо жег факелы, давал знаки Серрану с Мескитой; безответно палила пушка, впустую расходовала порох. Бухта была мертва. Ни огня, ни выстрела. Иногда казалось, будто с берега доносятся вязнущие в темноте крики. Да разве можно разобрать в миле от земли? Оставалось молиться, ждать и надеяться.
В запертой каюте адмирал не находил покоя. Пораженный нерв острой болью пронзал ногу, опалял огнем кончики судорожно сжимавшихся пальцев. Но не это мучило Магеллана, привыкшего к физическим страданиям. Что стало с кораблями, где они? Почему не дают сигналы? Успели укрыться от ветра, или шквалы выбросили их на камни? Какая жуткая ночь! Лишиться сразу двух кораблей с сотней опытных моряков! Неужели ошибка Серрана ничему не научила капитанов? Почему они не повернули назад? Что сделают два уцелевших корабля? Это провал экспедиции! Голод! Главные запасы продовольствия хранились на «Сан-Анто-нио».
Кровать качалась под распластавшимся адмиралом, пыталась скинуть его на ковер, ударить о стену. Плясал в изголовье деревянный крест, с потертым Христом, висевший на беленой стене лиссабонского дома дона Педро. Царапали ножками пол зачехленные кресла, в сумраке фонаря зловеще подползали к постели, сталкивались, смотрели на отчаяние Магеллана. Сыпались на плахи забытые на столе астрономические таблицы, стучали о запорную планку на полках приборы. Брызги волн дробью вгрызались в окно, потоками стекали со стекол, просачивались внутрь. С палубы долетала брань, команды офицеров. Из трюма слышалось нестройное пение псалмов.
Фернандо не боялся за свои корабли. Они лавируют на открытой воде, не наскочат на рифы и отмели. Но у берега только чудо спасет Серрана с Мескитой от гибели. Тяжелые неповоротливые корабли не вытянут против ветра, не справятся со шквалами, их выбросит на сушу, разобьет о скалы.
Превозмогая боль, Магеллан перевернулся на живот, принялся горячо молиться на священное дерево, пропахшее ладаном и корабельной смолой. Просил Христа смилостивиться, сохранить людей, поплывших открывать земли ради Него, чтобы исчезло царство Дьявола. Слава Господня засияет над языческими народами, вершины холмов украсятся крестами. Моряки обратят к Всевышнему тысячи индейцев, не причинят им зла, ибо нет ничего отраднее апостольской службы, завещанной Иисусом ученикам. Фернандо верил горячим сбивчивым словам, просил простить гордыню, свершить чудо.
И чудо свершилось. Но не безумной ревущей ночью, когда флагман с «Викторией» болтались на волнах посреди бухты, а при свете сереющего неба, первых шквальных порывах. «Сан-Антонио» и «Консепсьоном» с вольной воды понесло к берегу. Срочно взяли прямые паруса на гитовы, подтянули к реям. Распустили треугольники штормовых, пошли на рейд. Ветер с прибойным течением оказались сильнее, потащили каравеллы на скалы. Приближался шум бурунов, надвигалась неминуемая катастрофа. Серран метался по палубе не в силах что-либо изменить. Команда высыпала на шканцы.
– Круче бери! – кричал капитан вахтенным, державшим тяжелую рукоять руля, налегавшим на нее грудью и разворачивающим судно против волны.
– Не вытянем, – равнодушно сказал Карвальо, словно наблюдал за происходящим со стороны. – Хоть веслами греби, все равно не вылезем!
– Лодку к борту! Лодку давай! – требовали в толпе.
Амадис почуял опасность, отчаянно и страшно завыл.
– Себастьян, уйми ослов! – приказал Серран штурману – Они потеряли головы и не соображают, что лодку разобьет об утес! – Элькано бросился к шканцам, а капитан подозвал боцмана. – Бартоломео, замерь глубину, попробуем зацепиться за грунт!
Баскито ухватился за вантину, опустил грузило с руслени подветренного борта. Лот-линь стремительно размотался во всю длину, но дна не достал.
– Более тридцати эстадо, – послышался голос боцмана.
– Ого! – удивился Карвальо. – Берег рядом, а дна нет.
– Вот тебе и лодка… – кисло улыбнулся Серран. – Там не меньше десяти эстадо глубины, – кивнул в сторону суши. – Неужели они надеются взобраться на отвесные скалы?
Серая гряда наползала на корабли, их несло вдоль нее вглубь бухты.
– Лодку, лодку! – вопили на палубе.
– Давай обрубим мачту и сбросим за борт, – посоветовал Карвальо. – Она замедлит ход, мы выиграем время.
– Это лишит нас управления кораблем, – отверг Серран.
– Сеньор капитан, «Сан-Антонио» прибавил ходу, пошел вдоль берега, – доложил Окасио с бака.
– Надеются где-нибудь укрыться, – догадался Жуан. – Следуйте за ним!
– Спешат на тот свет, – Карвальо ткнул пальцем в почерневшее небо.
– Нам нечего терять, – промолвил Серран, напряженно вглядываясь в изрезанные ливнями утесы.
– Расходитесь по местам, чего подняли крик?! – Элькано призывал к спокойствию на палубе.
– Мескита правильно поступил, – решил Жуан. – Лучше иметь маленькую надежду, чем ждать, пока выбросит на рифы.
– Впереди утес! – закричал с марса перепуганный юнга. – Нас несет на него!
– Вижу, Педро. Что за ним?
– Темно… Скалы.
– Господи, это смерть! – выдохнул Карвальо. – Пойду разыщу Хуана.
Он в трюме, – вдогонку ему крикнул рулевой, – с глухим Родригесом!
– Возьми правее, – велел Жуан, до боли в пальцах впиваясь в поручни. – Бартоломео, кинь лот!
– Дна нет, – послышалось с руслени.
– Проскочим… – вполголоса сказал Серран. – Педро, что видишь?
– «Сан-Антонио» уже близко… Не более тридцати брасов!
– Господи, спаси и помилуй! – Жуан напрягся, ожидая с минуты на минуту услышать треск ломающегося дерева, вопли о помощи. – Все наверх! – пронзительно и страшно закричал капитан.
– А я? – жалобно завопил юнга.
– Спускайся вниз, сынок! – приказал португалец.
– Хуан, где ты? – раздавался на палубе голос кормчего. – Хуан!
– Еще правее, – велел Серран рулевым, вглядываясь в белевшие паруса Мескиты. Затем усмехнулся и сказал: – Ну, ребята, второй раз прыгнем в воду! Не боитесь?
– Вместе искупаемся, – пообещал матрос, удерживавший румпель.
– Жаль каравеллу! – капитан с досады ударил кулаком по нактоузу – Эх, «зачатники»…
Приборы со звоном посыпались внутри ящика, разбили стекло. Люди замерли у бортов. Зловещая тишина усилила шум бурунов, свист ветра. Только Карвальо искал и звал сына. Счет времени пошел на секунды. Сейчас они услышат грохот врезавшегося в скалы «Сан-Антонио», затем раздавят остатки судна и налетят на камни.
Вдруг с бака вместо воплей отчаяния раздался радостный крик Окасио:
– Река! Я вижу реку! Просвет между скал!
– Смотрите, они повернули за утес!
– Что они делают? Зачем разворачиваются по ветру?
– Собираются укрыться в устье!
– Боже Праведный, мы спасены!
– Приготовиться к повороту! – перекрыл восторженные крики Серран. – Педро, марш на место! Гляди вперед!
– Я здесь, – ответил юнга, не успевший спуститься с марса.
– Они вошли в реку – там глубоко! – сообщает с палубы Бартоломео.
– Приготовиться к повороту! – напоминает капитан и, поравнявшись с утесом, приказывает вахтенным приналечь на румпель.
За мысом[9] каравелла опасно накренилась на бок, ветер потащил ее к берегу, но она выпрямилась, и сразу заработали косые паруса. Под победные крики моряков «Консепсьон» вошел за «Сан-Антонио» в спасительный канал. В нем, как в трубе, сквозило навстречу, но это был не шквальный ураганный ветер, прилетевший с моря и грозивший гибелью, а зажатый между скалами ослабевший поток, привычный для моряков.
– Отец, ты искал меня? – выбрался на палубу черноволосый Хуан.
– Черт бы тебя подрал! – пробормотал Карвальо.
– Что случилось? – не понял мальчик.
– Мы чуть не утонули, а ты прячешься по закоулкам.
– Я считал щенков Амадиса.
– У кобеля не бывает щенков, – объяснил кормчий.
– Без него они бы не родились, – возразил Хуан.
Руки Серрана дрожали, ноги подкашивались от напряжения, его знобило. Надвинувшиеся утесы прикрыли корабли от шторма, заперли башнями небо. В сгустившейся темноте каравеллы боялись наскочить на рифы, медленно двигались по ущелью.
– Бартоломео, промерь дно! – устало велел капитан.
– Дна нет, – доложил боцман.
– Как нет? Линь запутался?
– Не хватает длины. Добавить второй?
– Не надо.
– Странно… – сказал подошедший Карвальо. – Русло невелико, а глубина, как на открытой воде.
– Бартоломео, – заволновался Жуан, – попробуй на вкус!
– Соленая, – выплюнул боцман.
– Соленая? – воскликнул Карвальо.
– Совершенно верно, сеньор штурман, – подтвердил Бартоломео.
– Значит, мы не в реке, а в проходе, – догадался Серран.
– В проливе? – сообразил Карвальо. – Неужели тот самый?
– Рано делать выводы, – осторожно заметил Жуан.
Впереди на корме «Сан-Антонио» загорелись сигнальные огни, предлагавшие замедлить ход. Осторожно, словно ощупью, корабли плыли по Первому проливу, искали место, где бросить якоря и переждать бурю. Черные стены то сжимали русло, то удалялись друг от друга, открывали обрамленное траурными покрывалами ночное небо. Звезды попрятались от непогоды, луна скрылась за ледниками. От непроглядной темени скал и навалившегося на мачты неба веяло холодом. Гулко разнеслись по каналу удары колокола, отсчитывавшего склянки очередной вахты. Слабея и задыхаясь в тяжелом наэлектризованном воздухе, подхваченное ветром эхо вызванивало в утесах. Надвигалась гроза.
Когда крупные капли вишнями посыпались на палубу каравеллы стояли на растяжках, закрепив якоря в песчаном грунте. Матросы ловили плескавшиеся по ветру паруса, сворачивали и прятали в трюм штормовые треугольники, натянутые между мачтами. Бело-серые полотнища рвались из рук, хлестали по лицам. Сырые веревки вязли в блоках, срывались с концов, путались в вантах и штагах. Дождь забарабанил по плахам, заставил спешно закончить дела, погнал в трюм. Моряки плотно задраили вентиляционные люки, изнутри слушали частую дробь, прерываемую порывами ветра. Золотой изломанной нитью молния зашила вход в пролив, с грохотом воткнулась в блестящие утесы. В темноте раздался гром, будто вершины рухнули в море. В вышине разверзлась сточная яма, на головы испанцев обрушился поток, смывший с палуб грязь от сапог, рыбную чешую, кости, прочий мусор, накопившийся за последние дни.
Молнии плотно шнуровали грозовое небо, сцеплялись в огненные клубки, подбирались к помертвевшим голым судам, качавшимся на бурунах. Золоченые фигуры святых на рострах каравелл тянули руки в зловещую мглу. Гром надвигался сверху, эхом налетал по воде, привольно раскатывался по каналу. Напугал моряков карой Господней, завис над стоянкой, удалился на землю, потянул за собою ливень. Там бесновались патагонские демоны, Сетебос дышал серой и пламенем, втыкал в поля и деревья изломанные ослепительные стрелы.
Гроза ушла за холмы так же быстро, как появилась в бухте, но шторм не прекращался. С рассветом капитаны увидели впереди расширяющийся проход, подняли паруса и устремились в него. Вошли в следующую бухту (Святого Филиппа), наткнулись на Второй пролив, шире и больше предыдущего. В нем тоже оказалась бухта. Замеры дна показали значительную глубину, вода была соленой, прилив и отлив равномерно чередовались в течение суток. Все говорило о существовании пролива. Счастливые моряки разожгли на берегу костер, чтобы дымом сообщить флотилии о долгожданном открытии, и поспешили назад. Обнаружен проход в Южное море через землю Святого Креста, искомый десятками капитанов Испании и Португалии!
В бухте за мысом Дев на открытой воде второй день корабли адмирала поджидали товарищей. Шторм свирепствовал до обеда и лишь после полудня начал утихать. Подойти к берегу было нельзя, розыски пропавших судов откладывались до вечера. Мало кто сомневался в гибели друзей.
На Магеллана страшно было смотреть. Осунувшийся после бессонной ночи, без шапки, в наспех накинутом плаще, с удивленным затравленным взглядом, он выходил из каюты, смотрел вслед волнам, потопившим корабли. Перед ним простиралось спешащее к чудному берегу присмиревшее море. Все как вчера: солнце, яркая непривычная зелень, горы с бирюзовыми вершинами. И все не так. Нет Серрана, нет Мескиты, нет сотни моряков. Сознание отказывалось воспринимать эту нелепость. Не замечая никого вокруг, адмирал стонал, качал головой. Люди спешили покинуть командира. Ветер студил ему голову, волосы лезли в глаза, плащ покрывал сгорбившуюся спину с втянутой в плечи короткой мужицкой шеей. Больная нога вздрагивала, будто ее дергали за веревочку, как марионеток в ярмарочном балагане.
«Это конец, – понимал Фернандо, – теперь никто не поверит ему. Если он не развернет корабли на восток, команды взбунтуются. Впрочем, это уже не имело значения. Два спасенных корабля не смогут продолжить экспедицию, даже если свершится чудо, они обнаружат пролив. Суда не устоят против эскадры Мануэла, защищающей Молуккские острова. Мала и надежда пробиться к пряностям через португальское море мимо мыса Бурь. Ему придется вернуться в Испанию, дать отчет о гибели кораблей, казни офицеров и прочем, чему нет объяснений при пустых трюмах. Второй раз он не получит флотилии, как не дали каравеллы Бартоломео Диашу послав по его картам Васко да Гаму».
– Это конец! – произнес командующий, будто сказанное слово способно сильнее убедить, и подумал о семье, о родившемся без него ребенке, о наследнике-первенце, коему достанется герб с испорченной репутацией.
– За кормой дым, – пряча глаза, сообщил Альбо. – Просят помощи. Слова кормчего прозвучали приговором. Магеллану показалось, будто штурман знает, о чем он думал, и осуждает его.
– Ты не ошибся? – надеясь на чудо, спросил адмирал.
– Никак нет, ваша милость, – виновато ответил Альбо.
– Где?
Штурман указал на сероватый столб, взметнувшийся над грядой и сносимый ветром на материк. С воды виделось, будто костер находится на берегу бухты.
– Что прикажете, сеньор капитан-генерал?
– Ничего.
Альбо удивленно посмотрел на него.
– Подождем, пока стихнет волна.
– Разрешите выслать лодку?
– Я сказал – подождем! – вспылил адмирал.
Кормчий отвернулся и ушел прочь. Магеллану захотелось позвать Франсиско, объяснить, что плыть к скалам опасно, что нет смысла рисковать, что если кому-то удалось спастись, они дождутся вечера. Но он насупился и недовольно засопел: разве штурман сам не понимает это?
Слабый дымок растаял над берегом. Омытая ливнем земля ярко расцвела под солнцем. Небесная синева слилась с отблесками далеких гор. Ветер с моря свистел в снастях, громоздил высокие волны, гнал пену полосами по направлению к скалам. Мучительно тянулись часы ожидания.
Солнце ползло с моря на землю, вспыхивало янтарными брызгами на верхушках волн, просвечивало насквозь гребни. Адмирал зажмурился от блестящих зайчиков, повернул лицо к ветру, прислушался к шуму вокруг. Радужные пятна перед глазами темнели, двигались в пустоте. Такая же пустота заполнила душу. Мысли ушли, выросла боль. Навалилась усталость, тело ныло, противилось движению. Захотелось спать.
От качки Фернандо кидало на кровати из стороны в сторону. Кровь приливала к голове, тяжело пульсировала в ушах. Скопившееся в груди отчаяние придавило к подушке, но желанный сон не приходил. Беспорядочные отрывочные видения наплывали на него, оседали в голове, вытеснялись другими. Хотелось стонать, слышать свой голос. В запертой изнутри каюте Магеллан не стыдился быть слабым. Время надежд и молитв прошло, слабо заметный дымок унес их в небо.
Вдруг что-то ударило Магеллана, пробудило от дремы. Он уловил звон колокола, голоса вахтенных, скрип корабельного дерева. В голове шумело, тело болело, будто его избили. Со вчерашнего дня Фернандо не пил и не ел. Он застыл под плащом, прислушался.
Волны глухо ударялись в форштевень, облизывали днище, бежали к корме. Каравелла поднималась на валу, подминала его под себя, ныряла в провал. Трудно было понять, стали ниже трехметровые волны или нет? Ветер по-прежнему свистел за окном, вытягивал по морю пенные шлейфы. Все же Магеллан знал: океан выдохся, скоро затихнет. Он медленно поднялся с постели, натянул сапоги, вышел на палубу.
Вечернее солнце клонилось к закату, светило с берега из-за холмов. Дневные краски пожелтели, загорелись позолотой. Грязное пенистое море упорно лезло на загородившие землю потемневшие скалы.
На юте распоряжался Сан-Мартин.
– Велите вахтенным развернуть каравеллу к берегу! – приказал адмирал. – Пошлите ко мне Васко Гальего!
– Хотите исследовать бухту? – поинтересовался штурман.
– Подберем людей и уйдем на юг, – коротко ответил Магеллан.
Ожили палубы кораблей, застучали по доскам босые ноги. Заскрипели реи, заполоскались паруса. Прибежал запыхавшийся Гальего.
– Доброго здравия, сеньор капитан-генерал! – издали закричал матрос.
– Альбо видел дым…
– Слышал, – перебил Васко, но почувствовал неловкость и смутился.
– Найди добровольцев сходить в лодке на берег!
– Далеко, ваша милость… – усомнился Гальего.
– Мы подплывем ближе, подождем вас на рейде.
– Много их там? – спросил Васко.
– Боишься – всех не увезешь?
– Да нет, я так… – осознал бестактность матрос.
– Беги, готовь лодку! – отпустил адмирал.
Каравеллы легко развернулись по ветру, поплыли по пенным тропинкам к берегу. Волны подхватили суда, быстро понесли вперед.
– Андрее, возьми левее! – приказал Магеллан кормчему, показывая рукою на место, где днем заметили слабую серую струйку.
Вахтенные переложили руль. Флагман сполз с волны и под углом к набегавшим потокам пошел на камни.
Не успели корабли приблизиться к берегу, как произошло то, чего никто не ожидал. Дозорные с «Тринидада» заметили на сером фоне скал паруса каравелл!
Утонувшие корабли восстали из волн, шли навстречу флагману. Что-то необычное в их облике делало картину неестественной. Люди не сразу поняли, что Серран с Мескитой подняли праздничные вымпела и флаги. Наверное, корабли-призраки хотят погубить живые суда? Разгоняя суеверные страхи и приветствуя командующего, грянули орудия. Мертвецы не станут тратить порох, шуметь при свете солнца. Это можно объяснить лишь одним – они обнаружили пролив, о котором твердил Магеллан!
Вот уже видны радостные лица, матросы вопят, машут руками. Грохот пушек отдается в бухте гулким эхом. Адмирал боится поверить, разочароваться. Он безмерно счастлив. Судьба смилостивилась над ним, Провидение спасло корабли. Зачем они смеются над ним, что кричат?
– Пассо, пассо (проход)! – раздается с каравелл.
Серран показался на палубе, указывает рукой в сторону каменной гряды. Этот не будет зря палить из пушек, поднимать флаги. Неужели они нашли пролив? Боже, как переменчива фортуна! В минуты отчаяния она подарила величайшее открытие. Пролив Бехайма… Нет, его собственный пролив перед ним!
Задрожал подбородок, подернулись дымкой глаза. Фернандо отвернулся, чтобы моряки не заметили слез. Они лились по щекам, стекали в густую бороду. Магеллан размазывал их по лицу вытирал грубыми солдатскими руками. Он плакал от радости не один, люди вокруг не стеснялись друзей. Адмирал опустил голову и, покачиваясь из стороны в сторону, счастливо зарыдал, по-детски всхлипывая и шмыгая носом.
Смахнув ладонями слезы, командующий гордо выпрямился, встретился покрасневшими глазами с Пигафеттой и сказал:
– Запиши, Антонио: 22 октября 1520 года мы нашли его!