Шел август, пятый месяц зимовки. Закончился ремонт кораблей. Покрашенные каравеллы примеряли новые паруса, чинили старые. Команды возились с такелажем, готовились к выходу в море. Погода стояла неровная, то заштормит ураганами, то подует попутным ветром. Душа моряков заныла, запросилась в даль. Пустой безлюдный берег надоел, великаны больше не появлялись. Во флотилии говорили, будто капитан-генерал со дня на день отдаст приказ выйти в океан. Магеллан колебался, не хотел рисковать, повторить судьбу Серрана. В зависимости от погоды, он становился решительным, возбужденным, собирался покинуть залив или запирался в каюте, выжидал, лежал в кровати, завернув больную ногу в собачью шкуру.

В середине месяца адмирал созвал совет. Предстояло обсудить два главных вопроса: назначить срок отплытия и принять коллективное решение о наказании главарей мятежа. Последнее было давно определено Магелланом, следовало соблюсти традицию, устроить поименный опрос. Большинство офицеров предлагало выйти в море в конце месяца, но не осмеливалось высадить на берег инспектора и священника, когда отношения с туземцами ухудшились до предела. Адмиралу потребовалось все его скудное красноречие, чтобы навязать кормчим решение пожертвовать двумя человеческими жизнями ради общего спокойствия, ибо даже сломленные духом Хуан де Картахена и Санчес де ла Рейна при неблагоприятном стечении обстоятельств могли стать знаменами бунта для недовольных.

На следующий день утром объявили приговор. Мятежники, искупившие вину честным добросовестным трудом, получили полное прощение. Им возвращались прежние звания и должности. Хвала капитан-генералу! Десятки матросов и офицеров сняли кандалы. Картахена и доминиканец изгонялись из флотилии. За радостью и ликованием, хвалебными молебнами «В избавление» трагедия двоих не вызывала сожаления.

За месяцы зимовки авторитет Магеллана и его власть возросли. Противники признали за португальцем незаурядные организаторские и хозяйственные способности, раскрывшиеся в заботе о кораблях и моряках. Он очистил и починил суда, заготовил дрова и продовольствие, сохранил дисциплину, что было не менее важно для продолжения экспедиции.

Картахена с достоинством выслушал приговор, священник упал на колени. В глубине души офицер надеялся на помилование. Какая изощренная пытка! Почти полгода держать в ожидании смерти, сохранять веру в избавление, а потом кинуть на съедение дикарям! Но Магеллан не увидит унижений гранда, не услышит желанных слов покаяний, сладостных прошений о помиловании. Картахена рожден дворянином и умрет с гордо поднятой головой, как Кесада взошел на помост.

– «… Да пребудет на них милость Господня!» – закончил чтение текста Мескита, удовлетворенно разглядывая распластавшегося на палубе доминиканца, ожидая слезного ползания у ног, мольбы людей, привыкших повелевать, и заранее представляя, как откажет им, уповая на волю Всевышнего, закон и капитан-генерала.

Серые жидкие пряди волос рассыпались по исхудавшим плечам де ла Рейны, торчащие лопатки уткнулись в старое засаленное одеяние, с жирными черными пятнами на спине. Мощный торс осунулся, по-собачьи ощетинился ребрами. Длинные жилистые руки, с бугристыми синими венами, тянулись к португальцу. Он не плакал, не стонал, не шевелился.

– У вас есть какие-нибудь прошения к капитан-генералу?  – поинтересовался Мескита, поигрывая желтой лентой с сургучной печатью адмирала.  – Желаете опротестовать решение совета?

Картахена с ненавистью глядел в глаза португальца, жалел, что не позволил убить его в пьяную буйную ночь. Одно слово – и не стоял бы сейчас перед ним в чистом бархатном плаще родственник Магеллана, не издевался. Инспектор видел, как офицеры и солдаты охраны ждали мольбы, но не верил, что в силах изменить приговор.

– Я хочу перед смертью исповедаться и причаститься,  – сдержанно сказал Картахена.

– Разве вас казнят?  – театрально изумился Альваро.  – Почему вас не устраивает Санчес де ла Рейна? Его не лишили священного сана.

Услышав свое имя, старик вздрогнул, приподнял голову, обвел собравшихся мутным взором воспаленных глаз.

– У вас есть просьбы к сеньору Магеллану?  – мягче спросил Мескита.

– Будь он проклят, ненасытный Бальтасар!  – раскачиваясь на руках, глухо ответил капеллан.

Солдаты с негодованием отшатнулись.

– Пролитая кровь падет ему на голову, враги разорвут его тело на части, как он рассек Мендосу горло наполнится болью, и злодей задохнется в своих испражнениях!  – пророчествовал доминиканец.

– Перестань!  – воскликнул Мескита.  – Подумай о себе!

– Душа моя бессмертна!  – старик выпрямился на коленях, стал страшен. Позеленевший латунный крест сбился набок, потертая фигурка Христа сверкнула на солнце.  – Никто не в силах сломить ее. Лишь пред Всевышним держать ей ответ. Это вы молите Господа о прощении, безродные выскочки, захватившие корабли!

– Уймись, сатана!  – закричал озлобленный капитан.  – Не тебе судить. Я не нарушил клятву, а ты предал командира, разжег в людях ненависть, призвал к насилию!

– Люди имеют право защищаться оружием, если слово падает на мертвую землю,  – де ла Рейна поднялся на ноги.  – Они хотят жить, а вы ведете их на смерть.

– Когда нас высадят?  – прервал спор Картахена, придерживая священника.  – Что позволят взять с собой?

– Все необходимое и даже слуг,  – взял себя в руки Мескита.

– Я не успел обзавестись рабами,  – сухо промолвил рыцарь, намекая на Магеллана.

– Сожалею,  – усмехнулся Альваро.

– Я хочу скорее перебраться в блокгауз, вы не возражаете?

– Склад разберут на дрова,  – издевался Мескита, ухмыляясь и призывая позабавиться солдат. Его не поддержали, мужество обреченных вызывало уважение.

– Мы построим шалаш,  – сказал офицер.  – Впрочем, нас проще казнить. Убить врага – меньшее зло, чем мучить.

– Вам сохранили жизнь,  – повторил Альваро.

– Это мы слышали… Пойдемте, святой отец. Нам не о чем говорить с человеком, не включенным императором в списки экспедиции. Рано или поздно ему придется ответить за оскорбления священного сана и арест королевского инспектора.

– Да, да,  – нервно закивал головой де ла Рейна,  – король и Всевышний не покинут нас в беде. Надо молиться и ждать.

– Помолитесь, «святой отец»,  – передразнил Мескита,  – вдруг ангел с небес пришлет за вами корабль!

Но смеяться не хотелось, матросы угрюмо поглядывали на капитана. Испанцам позволили удалиться в трюм, священника бережно спустили на руках. Гомес подошел к Меските.

– Напрасно злорадствуешь,  – Эстебан упрекнул португальца.  – Люди с бака жалеют их. Излишняя жестокость обернется против Фернандо. Я не удивлюсь, если кто-нибудь вернется за ними.

– Через месяц бунтари подохнут с голоду,  – решил Мескита, ощущая неприятное отчуждение команды.

– Возможно, но память о них сохранится.

– Инспектор с доминиканцем – мятежники и враги!  – обиделся капитан.

– Были врагами полгода назад,  – поправил кормчий.  – Надо было осенью отсечь головы или сегодня помиловать вместе со всеми.

– Что же ты не сказал Магеллану?

– Десятки раз говорил.

– А он?

– Не желал слушать. Да и ты заодно с командующим… А ведь Картахена спас тебя от смерти, когда Кесада захватил корабль.

– Поблагодарить его за это?  – криво усмехнулся Альваро.

– Совести у тебя нет,  – пристыдил Эстебан.

* * *

Выход в море назначили на 24 августа. Заканчивались последние сборы в дорогу. На берегу разбирали стапель и походную кузницу. Забирали с собой все, что могло пригодиться в пути, что можно было перетащить в трюм или на палубу кораблей. Маленький блокгауз на островке вместе с плотиком подарили Картахене. В него сложили мушкет с порохом, самострелы, простое солдатское оружие, безделушки для обмена с великанами, не разворованные победителями личные вещи осужденных, запасы продовольствия на первые дни, пока мятежники будут учиться охотиться и ловить рыбу. Несмотря на запрет адмирала, сердобольные моряки везли изгнанникам всякое старье, способное облегчить вынужденное одиночество. Священник целыми днями лежал на пропахшей телами туземцев подстилке, Картахена оборудовал дом-крепость. Ему помогали добровольцы: завозили на островок дрова, чинили сети.

Закованных в кандалы аборигенов перевели на флагман, заперли в трюме. Они перестали кричать, метаться, стучать в стены, привыкли к новому положению. В море туземцев собирались окрестить, выпустить на палубу, заставить работать. Магеллан не жалел о пропавших женщинах, предстоял далекий путь, тащить на острова целое племя было неразумно. Страну великанов нарекли Патагонией, что по-испански означает «большеногий». Благодаря странным неуклюжим сапогам из шкур гуанако, на карте появилось необычное название.

Накануне отправления на берегу отслужили торжественную мессу, помянули усопших, наказали де ла Рейне следить за кладбищем. По приказанию адмирала, команды исповедались и причастились. По старому матросскому поверью иберийцев, накопившиеся грехи нельзя брать в море. Поэтому любому плаванию предшествовала исповедь. Люди приоделись, повеселели. Каравеллы запестрели цветастыми нарядами, словно девушки поменяли зимние платья на весенние.

Утром под гром прощального салюта подняли паруса, направились к выходу из залива. Сан-Хулиан оказался унылым негостеприимным местом. Здесь в результате мятежа чуть не погибла экспедиция. Два трупа по частям раскидали в стороны, чтобы враги не воскресли, чтобы их души вечно бродили по свету в поисках утешения. Восемь человек схоронили в мерзлую землю, Картахену со священником обрекли на ужасное ожидание смерти. Здесь Магеллан получил известие о гибели «Сант-Яго», чуть не лишился команды корабля.

Что чувствовали двое, глядя на удалявшиеся паруса? Плакали, молились, проклинали Магеллана? Надеялись увидеть возвращение друзей? Дожить до радостного дня, вернуться в Испанию? Кто знает!

Обезлюдела гавань Пуэрто Негро (Черная гавань), растаяли в дымке хлопья парусов. Тишина легла на прочно сбитый эшафот. Он простоит половину столетия, сослужит службу загнанному сюда штормами Фрэнсису Дрейку. По преданию, капитан найдет плаху, обагренную кровью Кесады.

Через пятьдесят семь лет, во время кругосветного плавания англичан, Томас Доути, бывший друг Дрейка, возглавит бунт и будет закован в цепи. Его доставят в Сан-Хулиан, где у прогнивших бревен вынесут смертный приговор, предоставят право выбора судьбы Кесады или Картахены. Томас Доути хорошо знал историю плавания Магеллана, выберет топор. Черная бухта вновь зальется кровью.

Что это? Фарс сумасбродного пирата, трагическое совпадение или проклятие, лежавшее на заливе со злополучной апрельской ночи, когда испанцы подняли мечи друг на друга?

* * *

Все меньше становится крест на вершине Монте-Кристо, вот он сжался до размеров нательного, исчез в голубоватой дымке. Кренясь под ветром, корабли в бакштаг спешили на юг, обходили камни и отмели. Старший матрос Окасио Алонсо вел флотилию по знакомому маршруту.

– За поворотом нас ждут скалы,  – кричал он штурману, указывая пальцем в изогнувшееся серпом очертание берега,  – прикажите взять круче к ветру!

– Навались!  – командовал Альбо.

Карта залива Сан-Oулиан,

XVII в

Вахтенные сдвигали румпель на полшага вправо. Каравелла плавно уваливалась на бок, полоскала парусами, ловила дыхание океана, вновь набирала скорость. Следовавшие за флагманом суда повторяли маневр, выстраивались в кильватерную колонну. Вымпела перелетали через тали, тянулись к нокам реев.

– Так держать!  – радостно вдыхал соленый воздух матрос, ставший капитаном.

– Окасио, куда ты ведешь нас?  – смеялись рулевые Леон и Хинес – Солнце припекает щеки, а не затылок.

– Минуем отмели – повернем на юг,  – успокаивает лоцман.

Ровные мощные волны подхватывали корабли, раскачивали, подталкивали к мысу. Глухо ударялись в одутловатые борта, разбрызгивали пену на крышки портов. Снежные усы тянулись за кормой, шипели, таяли. Солнечные блики играли в серо-зеленой воде. Она переливалась, мерцала, темнела у подножия валов, светлела и голубела на вершинах. С противоположной стороны бортов вырывались низкие объезженные волны с усеченными гребнями. Стальное море сверкало полированными гранями, затухало в провалах рядов.

– Здесь капитан вздернул лиселя,  – вспоминает Окасио,  – нас нес попутный ветер.

– С погодой вам повезло,  – замечает Хинес,  – дуло два дня.

– Неделю,  – подсказывает Альбо.

– Мы быстро доплыли до реки Святого Креста,  – соглашается лоцман.

– Если ветер не переменится,  – штурман поглядел на кормовой флагшток,  – послезавтра встретим Серрана. Жив ли?

– Поправится,  – уверяет Окасио.  – Сеньор Барбоса не подпустит к нему индейцев.

Ветер слегка гудит в вантах, поскрипывают мачты, палуба покачивается под ногами.

– Вахта правого борта, ослабь булени!  – Альбо наклоняется за поручень юта.  – Вахта левого борта подтяни брасы!

Реи фок и грот-мачт рывками повернулись против волны.

– Теперь понесет,  – одобряет команду Хинес,  – с пол-лиги прибавим!

– Далеко не уходите,  – предупреждает Окасио,  – за поворотом встанем в фордевинд.

– Эрнандес, подними с ребятами на палубу летучие паруса,  – командует штурман.

Вахтенные устремляются в трюм, вытаскивают лиселя.

– Антонио, помоги вытянуть!  – зовет матрос, уцепившийся в скатанный парус.

Пигафетта засучивает рукава, тащит вверх. Ветер сбил шапку, черные жесткие волосы веником разлетелись в стороны.

– Ух, тяжело,  – отдувается летописец.  – Позови Хуана, он один поднимет!

– Дикарь сидит под замком,  – отвечает Эрнандес – Капитан-генерал боится, что великаны с горя утопятся.

– Они забыли жен,  – возражает Антонио.

– Святой отец тоже не велит, говорит: «Слово не уразумели»,  – добавляет матрос.

– Я поговорю с монахом,  – обещает Пигафетта,  – завтра выпустим дикарей на палубу.

– Красота вокруг!  – кутается в меховой плащ Моралес, теребит тонкими пальцами рыжие ворсинки.  – Небо, вода, дымка над берегом – все голубое, лазоревое, совсем как дома в Испании!

– Это и есть Испания, только новая,  – смеется Антонио, подставляет ветру разгоряченное лицо.  – Ваш император стал самым богатым в Европе.

– У нашего Мануэла больше золота,  – поправляет Васко Гальего.  – Если все деньги сложить на площади Лиссабона, она загорится огнем, а в дворцовом саду короля вместо гальки рассыпаны драгоценные индийские камни!

– Ты там был?  – удивляется Пигафетта.

– Отец рассказывал,  – подтверждает Васко.

Доктор хотел возразить, но авторитет покойного кормчего велик, и он только глубже зарыл нос в воротник. Розовый кончик морковкой высунулся наружу.

– Самый богатый человек в мире – правитель Сипанго (Японии),  – подходит к друзьям освободившийся Сантандрес – Ни один европеец не видел его несметные богатства. Попавших в плен моряков или укрывшихся от бури в порту он заставляет топтать Библию, плевать и мочиться на крест.

– Это богохульство!  – негодует Антонио.  – Неужели португальцы идут на преступления?

– Непокорным морякам отрубают голову. Жить захочешь – не то сделаешь…

– Приготовиться к повороту!  – командует Альбо.

Вахтенные разбегаются по местам. С правого борта возникают торчащие у берега темно-бурые блестящие камни, словно спины китов. Волны набегают на плоские головы, дробятся, кружатся в водоворотах. Море бурлит и пенится.

– Коровы поплыли!  – лоцман показывает на обнажающиеся валуны.  – Держись подальше!

– Много их там?  – беспокоится Хинес, уводя каравеллы левее.

– Хватит для нас.

Низкий берег, издали мирный и удобный, за поворотом тянется на восток-юго-восток. Корабли вторят его очертаниям, меняют курс, идут в фордевинд. Праздничным салютом взрываются белые дополнительные паруса. Каравеллы распушили лебединые перья, выровняли ход по ветру и волне, накренились вперед, поплыли без раскачки.

– Впереди чисто!  – звонко пропел с марса юнга.

– Полторы лиги,  – Альбо удовлетворенно прикидывает скорость на глаз.  – Скоро убежим от «Сан-Антонио».

– Вряд ли,  – сомневается Леон,  – он хорошо идет на попутном ветре.

– Корабль Мескиты тяжеловат, не угонится за нами,  – поддерживает штурмана Хинес.

– Нам бы на бизань поставить прямой,  – азартно говорит Франсиско,  – никто бы не обошел!

– В лавировку проиграем,  – спорит Леон.

– В лавировку…  – передразнивает Альбо.  – Круче бакштага не будет. Верно, Окасио?

– Конечно,  – кивает лоцман.

Пробили полуденные склянки. Адмирал поднялся на палубу, поймал лицом ветер, придирчиво осмотрел снасти.

– Гудит,  – пробасил Магеллан, притрагиваясь рукой к мачте,  – хорошо работает.

Пигафетта положил ладони на дерево, почувствовал легкое живое вздрагивание.

– Дышит,  – уточнил Антонио.

– Много сказок написал?  – поинтересовался Фернандо.

– Достаточно,  – расцвел польщенный вниманием летописец.

– Я все проверю!  – погрозил пальцем адмирал.

Пигафетта не понял: радоваться ему или печалиться?

– Пиши честно о том, что было,  – командующий потрепал итальянца по плечу, посмотрел за корму – Где «Сан-Антонио», неужели отстал?

– Шел за нами,  – сообщил Пигафетта.

– Чья вахта?

– Моя,  – отозвался с юта Альбо.

– Давно потеряли Мескиту?

– Он за поворотом.

– Гонки устроили?  – недовольно проворчал Фернандо.  – Полный комплект парусов нацепили? Ты с лоцманом идешь, а Мескита с кем? Вели убрать лиселя!

– Будет исполнено!  – разочарованно произнес Альбо.  – Хотел проверить настройку такелажа.

– Вы не юноша, должны думать о флотилии.

– Эрнандес, сними дополнительные паруса!  – распорядился штурман и довольно закончил:  – Отстают от нас корабли.

– Сколько выжал?  – оживился адмирал.

– Полторы лиги,  – похвалился пилот.

– При сильном ветре даст две,  – подсчитал командующий.  – Не зря работали.

Из-за поворота последним показался «Сан-Антонио». Как только судно изменило курс, на его мачтах пузырями надулись лиселя.

– Скоро нагонят,  – приуныл Альбо.  – Позвольте и нам оставить? Адмирал задумался.

– На часок? На полчасика?  – уговаривал офицер.  – Горизонт просматривается на две лиги.

– Черт с тобой!  – уступил взволнованный Фернандо.  – Не теряй Мескиту из вида!

– Слушаюсь!  – обрадовался штурман.

* * *

Днем стояла прекрасная погода. Команды вышли на палубы и азартно участвовали в гонках. Проверялись качество ремонта, настройка мачт, точность действий вахтенных при лавировках. Десятки людей тянули канаты, распевали песни-псалмы, ритмично выкрикивали припевы, посылали проклятия удачливым соперникам. Громыхали по лестницам офицерские сапоги, мелькали грязные босые пятки, липли к сочившейся из швов досок смоле. Гнулись под тяжестью тел выбленки на вантах, замирали от страха юнги, раскачивавшиеся в «вороньих гнездах», следившие за морем и кораблями. Флагман то обрастал снежным комом парусов и уходил вперед, то худел под весенним солнцем, снижал скорость, поджидал «Сан-Антонио». Каравеллы с переменным успехом нагоняли «Тринидад», под радостные вопли обходили его и некоторое время шли впереди, пока Альбо не выжимал из судна и моряков все силы, отвоевывал лидерство.

Адмирал следил за кораблями, волновался и ликовал, когда флагман оставлял соперников за кормой. Молодость бывшего резервиста вернулась с судов Албукерки. Счастье вечной, нестареющей жизни распирало его, удваивалось от сознания власти над кораблями, его кораблями, Фернандо Магеллана, не утратившего способности переживать, подобно задиристому юнге. Не каждому дано в зрелые годы сохранить свежесть восприятия и безрассудную отвагу. Многого добьется сумевший сочетать их с опытом прожитых лет, настойчивостью и осмотрительностью.

Подгоняемые ветром и попутной волной, суда развивали предельную скорость. Глубокосидящие корпуса резали форштевнями холодную воду. Обжигающие брызги летели на палубу, скатывались в трюм, проникали в носовой матросский кубрик. Вечером от влаги стало зябко. Изнеможенные люди повалились на подстилки, закутались в плащи. Праздничная гонка сменилась привычной неустроенностью, сутолокой, давкой на матрасах, клопами, плохим питанием.

Шумную звездную ночь, с гудящим в снастях ветром, провели в заливе у низкого берега, еле различимого в слабом мерцающем голубоватом свете. Шквалы путались в снастях, грозили сорвать с якорей, погнать к земле. Погода портилась. Море рокотало, обрушивало валы на песок, охало, шипело. Со всех сторон что-нибудь выло, бурлило, свистело, скрипело, стонало.

Адмирал не спал, кутался в меховую накидку, поднимался на палубу, смотрел на насмешливо мигающие звезды, старался угадать завтрашний ветер. Прислушивался к океану, не выросла ли волна, не пошла ли беспорядочно крушить и слизывать береговые песчаные отвесы? Вахтенный штурман Пунсороль – «средняя стража»,  – на чью долю выпала самая неприятная часть ночи, почтительно подходил к нему, молча стоял рядом. Моряки без слов понимали друг друга, ревущий океан, сильный порывистый ветер. Надвигался шторм, северный теплый воздух нес бурю.

– Надо уходить отсюда,  – сказал Пунсороль, выражая общую мысль, не дававшую покоя.  – Гавань мала, открыта ветрам и опасна.

– В океан?

– Да, ваша милость. Скоро берег станет страшнее волны.

– Когда?  – Фернандо подумал о спящих людях.

– На рассвете.

– Подождем,  – решил командующий.

Желтый свет фонаря метался от борта к борту, каравеллу раскачивало. Мачты всхлипывали, вторили движению.

– Зима здесь длинная,  – промолвил Пунсороль.

– Думаешь, рано вышли?  – догадался адмирал.

– Не знаю. Наверное, надо было подождать еще неделю или месяц.

– Не везет нам с осени,  – пробормотал Фернандо, растирая ногу.

– С Вербного воскресения,  – напомнил штурман.

– Господь карает за грехи,  – грустно улыбнулся адмирал.

Итальянец перекрестился на север, где оставили Картахену со священником. Ветер срывал плащи, забирался под воротники, холодил спину.

– Застудите ногу,  – предостерег Пунсороль,  – вам лучше прилечь!

– Пробовал, не помогает. После прогулки затихает, а потом опять.

– Как это случилось?

– Мелкая стычка с маврами,  – нехотя пояснил Фернандо.

– Давно?

Капитан не ответил на вопрос, пошел в каюту. Итальянец обиделся.

Вопреки ожиданиям, ветер к утру не усилился. Эскадра легко вышла в океан. Начались гонки со шквалами и волною. Каравеллы плыли в кильватерном строю, четко выполняли приказы флагмана. Изогнувшаяся ниточкой земля тянулась на юго-запад. Серое предрассветное небо затянулось мглистой пеленою. Казалось, посыплет колючий снег, застелит палубу, повиснет на снастях, вернет зиму. Хмурое небо застряло над морем, зависло, не уходило в патагонские степи, давило унынием и полумраком, ложилось на почерневшую воду у горизонта. Но снег не падал, и слезы не лились с небес: природе не хватало немного горя или злости, чтобы обрушить на испанцев скопившуюся лавину. Поманив в дальние дали, солнце обмануло, спряталось в тумане.

Усталый, не выспавшийся адмирал, с морщинками под глазами и пожелтевшими белками глаз, выходил из каюты, поднимался на ют, сверял у нактоуза маршрут, гадал, успеет ли флотилия до шторма укрыться в гавани реки Святого Креста? Или надо повернуть в океан, дрейфовать по ветру в ожидании хорошей погоды? Окасио обещал скорую встречу с Серраном, Магеллан медлил с решением.

– Мы успеем отойти от берега,  – угадал сомнения командующего Альбо.  – В удобном заливе спокойнее.

Азартного вчерашнего моряка сменил немногословный штурман. Серьезный, будто постаревший, Франсиско бросал с юта на палубу короткие четкие приказы, зорко поглядывал за правый борт, где поперек волны поднималась суша.

– Гавани здесь нет,  – доложил лоцман, хотя его не спрашивали об этом.  – Мы проползли на брюхе вдоль берега, сунули нос в каждую впадину.

– Держись на курсе!  – велел адмирал кормчему.

Лиселя убрали в трюмы, облегчили мачты, обнажили бушприт и бизань, открыли простор, изборожденный вздымающимися валами. Корабли раскачивались, ростры погружались в воду. Холодно, сыро, мерзко вокруг. Заработали насосы. Команда заволновалась. Открылась течь, или появилась необходимость очистить под еланями днище? Адмирал проверил трюм. Швы на днище не разошлись. «Сан-Антонио» отстал, легкие каравеллы сбились в кучу, нарушили строй. Так и катились по морю, будто наседки за петухом.

К вечеру немного затихло. Однако до реки Святого Креста было далеко. На ночь отошли от берега, убрали паруса, дрейфовали по ветру. Опять командующий не спал, считал во тьме огни каравелл, надеялся увидеть звезды среди поредевшей завесы облаков. Напрасно. Мир сузился до размеров четверти лиги в длину и ширину, озлобился, расшумелся. Капелланы жгли свечи, махали кадилами у статуи святого Антония. Моряки тащили его наверх поморозить, чтобы почувствовал, что ожидает всех, если корабль пойдет ко дну. Священники возмущались, но боялись заступиться за мученика, отобрать статую у толпы. Уставший от тщетных молений, озябший голодный францисканец срывающимся голосом читал Екклесиаста:

Звенели склянки, менялись вахты. Моряки передали себя в руки Господа, доверили судьбу корабля товарищам, заснули крепким сном. Догорели свечи у простуженной статуи Антония, расплылись янтарными каплями по треножнику. Застегнул монах латунные замочки на Библии, прижал к груди, повалился на бок, засвистел остреньким носиком. Только волны стучали в борта: «Суета, суета, суета…»

Серый озябший свет разогнал страхи, обнажил горизонт, придвинул далекую землю. Корабли несло к берегу. Грохнула пушка с «Тринидада», предупредила об опасности. Беспорядочно ответили орудия. Вмиг упали с реев подвязанные паруса, поднялись бизани. Суда в лавировку пошли от каменных и песчаных ловушек. Начался третий, самый короткий день плавания.

Преследуемая штормами флотилия 26 августа 1520 года благополучно достигла Рио-Санта-Крус. Отремонтированные корабли с честью выдержали испытание: не дали течи, сохранили такелаж в исправности, не подмочили товары. Испанцы выиграли гонку. Зловещее небо тащилось позади.

Ночью разразилась буря. «Наши корабли чуть не погибли из-за яростных ветров,  – записал в дневнике Пигафетта.  – Бог и святые тела вызволили нас из беды».

* * *

Моряки радостно встретили друзей. Лодки перевозили от кораблей к форту гостей и подарки. Шум, гам, песни разливались по весеннему берегу. Пришло спасение, вернулось ощущение родины, братства иберийских народов. Гуляли, праздновали воссоединение на судах и на суше. Служили молебны, стреляли из пушек, распугивали воробьев и ворон на острых верхушках частокола. Матросы с «Сант-Яго» без приказа разошлись по кораблям, на которых им хотелось служить со старыми друзьями. Адмирал не препятствовал. Основной костяк команды – португальцы с преданными Серрану солдатами – перебрался на «Консепсьон», где Жуан стал капитаном вместо Карвальо. Второй раз Серран потеснил долговязого сластолюбивого кормчего.

Веселье не прекращалось на второй и третий день. Хмурился лишь Магеллан, ибо шквальные ветры выдули из него уверенность в скором продвижении на юг. Дни росли, ночи укорачивались, земля пахла травой, а море по-зимнему штормило. Даже в гавани, как верно заметил Пигафетта, они чудом спаслись от гибели. Хвала святым телам Клары и Эльма! Да не покинет их святой Антоний! Не отвернутся ликом своим Андрей с Николаем!

Три дня эскадра плыла по океану, но как резко изменилось настроение моряков! Флотилия восприняла внезапно испортившуюся погоду как предостережение Господа, как дурной знак, как затмение солнца при выходе в поход. «Поторопились, взялись за гиблое дело»,  – говорили моряки. За радостью встречи скрывалось глухое сопротивление адмиралу, вчерашние союзники открыто выражали недоверие Магеллану.

Когда болтанка кончилась и последние шквалы, по-разбойничьи потрепав корабли, оборвали плохо закрепленные снасти и унеслись в океан, родственники командующего со старшими офицерами собрались на флагмане. По случаю праздника с малиновых кресел сняли чехлы, застелили стол скатертью, повесили под потолком благовонные ветки. Обед почти не отличался от обычного. Из трюма достали вино и немного сладостей. В маленькой каюте, тесно прижавшись друг к другу, офицеры ели мясо, обгладывали кости, облизывали жирные пальцы, вели разговор о гибели «Сант-Яго», счастливом спасении команды, жизни в крепости. Порозовевший Серран с платком на голове живо рисовал жуткие картины катастрофы, окрашенные его видениями в период длительных обмороков. Чавкая и сморкаясь в скатерть, слушатели качали бородами, восхищались мужеством португальца. Получалось так, будто спасением корабля руководил Серран, а не голубоглазый боцман, служивший до прихода Барбосы комендантом форта. Не будем строго судить Жуана, проявившего мужество и стойкость в опасности, способного принимать разумные решения. Херес туманил больную голову, возвеличивал значение собственной персоны.

Воспоминаний хватило на весь обед. Сытые офицеры развалились в креслах и на кровати Магеллана. Разговор затих, капитаны с кормчими понимали: их пригласили не ради сомнительного чествования Серрана, потерявшего корабль, за что в иной ситуации можно лишиться головы, а для более важных вещей.

– Штормит,  – многозначительно произнес Дуарте, обрывая последние смешки.

– Ветер неустойчивый, переменный, шквалистый.

– Дожди заливают палубу, в кубриках сырость.

– Волны поднялись.

Офицеры наперебой принялись ругать погоду.

– Как у вас с дровами?  – шурин хитро направил разговор в нужное русло.

– Хватает…  – неопределенно ответил Мескита.

– Надо еще запасти,  – догадался Эстебан. Альваро удивленно посмотрел на своего штурмана.

– Разберем частокол и блокгауз,  – не понял намека Серран.

– Мы на земле императора Карла. Крепость навечно принадлежит ему. После нас сюда придут корабли, солдаты расширят форт,  – возразил Мескита.

– Велика ценность…  – ухмыльнулся Жуан.  – Сделают надежнее.

– Пока и такая хороша,  – сказал Мафра, не понявший сути спора, но привыкший поддерживать Гомеса.

– Надо нарубить дрова,  – заявил Эстебан.

– Куда их складывать?  – спросил Мескита.

– На палубу,  – не растерялся кормчий.

– Конечно, на палубу,  – поддакнул Мафра.

– Глупости говорите,  – пробубнил Альваро, не воспринимая разговор всерьез.

– Тебе тоже нужны дрова?  – шурин обратился к штурману Карвальо.

– Погода гадкая,  – прямо ответил тот.  – Надо переждать две-три недели.

– Вот-вот,  – оживился Мафра, догадавшись, куда клонили друзья.  – Можно месяц, до лета.

– Эка хватил, месяц!  – Серран покачал головой.  – За месяц знаешь, куда уйдем?

– В Преисподнюю,  – тихо за Мафру произнес Гомес.

– Правильно, я тоже так думаю,  – подал голос кормчий.

– Рискуем… Опасно выходить,  – предупредил Альбо.

– Чего ждать?  – загорячился Серран.  – Мало сидели на берегу? Или гнезда совьем, яйца снесем?

– Шквал налетит – перевернемся,  – напомнил осторожный Эстебан.  – Никто не поможет.

– Опасно,  – пробасил Альбо.

– Опасно? А нас и тут чуть не выбросило на скалы,  – недовольно вставил Серран.

– В море бы погибли,  – решил Альбо.

– Предлагаешь подождать?  – спросил Дуарте.

Альбо не ответил. Все повернулись к Магеллану.

– Значит, не хотите плыть? Боитесь?  – подвел итог Фернандо.

– Нам ничего не страшно!  – выпалил Мафра.

– И я боюсь,  – признался командир.  – Один корабль потеряли по глупости, больше рисковать нельзя. Поживем в гавани неделю, две, три…  – сколько потребуется, пока не придет лето, не кончатся бури. Нарубим дров на год вперед, где еще представится такая возможность? Наловим рыбы, устраним недоделки на кораблях, приготовимся к дальнему пути. Задует устойчивый ветер – отправимся на юг.

– Мы потеряли пять месяцев,  – напомнил Эстебан.  – Мы думали, что зимовка будет короткой, а она затянулась на полгода. Здесь лето длится два месяца. Из них только тридцать-сорок дней будут удачными. Далеко ли уйдем? Нужно твердо решить, сколько двигаться на юг, чтобы избежать второй зимовки в низких широтах.

– Пока не найдем пролив!  – изрек командующий.

– Это самоубийство!  – смело возразил Гомес – Мы не удержим команды от бунта. Никто не останется на вторую зиму в Патагонии.

– Хочешь вернуться в Испанию?  – повысил голос адмирал.

– Мы нанесли на карту побережье длиною в две тысячи миль! Я согласен спуститься на несколько градусов, но не желаю здесь зимовать.

– Правильно говорит,  – поддержал Мафра.  – Пора поворачивать на восток. Нас отправили за пряностями, а не охотиться на морских волков.

– Вторую зимовку не переживем,  – согласился Альбо.  – Дисциплина развалится, возникнет резня.

– В Сан-Хулиане похоронили дюжину моряков, на следующий год вымрет половина команд,  – добавил Карвальо.  – Не с кем будет продолжать экспедицию или возвращаться домой.

– Что указывают звезды?  – адмирал взглянул на Сан-Мартина.

– Мне страшно подумать,  – признался звездочет.

– А ты?

– Будет очень трудно,  – пожал плечами Серран.  – Люди устали, больны, того и гляди, почернеют от скорбута.

– Времени у нас мало,  – промолвил Мескита,  – но зачем тогда казнили испанцев, бросили Картахену? Как оправдаемся перед королем?

– Придумаем. Дорога впереди дальняя, скучная,  – успокоил Гомес.

– Если бы ты не сражался вместе с нами, я бы решил, что ты друг инспектора!  – сказал Дуарте.

– Я дрался с Фернандо в лиссабонских кабаках!  – вспылил Эстебан.

– Ты испугался!

Я? оторопел кормчий.

– Перестаньте ссориться!  – воскликнул адмирал.

– Он сеет смуту, настраивает офицеров против тебя – оправдывался шурин.

– Я высказал свое мнение и не навязываю его,  – не сдавался Гомес.

– Хватит!  – командующий ударил кулаком по столу, посуда со звоном подскочила.  – Я выслушал вас, хочу сообщить о своем намерении.

– Дуарте оскорбил меня, пусть извинится!  – требовал Эстебан.  – Разве я трус? Ты слышал?  – призвал в свидетели Мафру Тот отстранился, не стал ввязываться в склоку.

– Уймись! Никто не сомневается в твоей смелости. А ты,  – Фернандо зло посмотрел на шурина,  – придержи язык за зубами!

Офицеры раздраженно засопели.

– Я буду следовать этими берегами,  – в форме приказа говорил Магеллан,  – пока не найду пролива или не достигну края континента, хотя бы даже пришлось спуститься до семьдесят пятой широты. Только после этого мы отправимся на поиски Молукк на восток и восток-северо-восток по курсу: мыс Доброй Надежды и остров Святого Лаврентия!

Серран утвердительно кивнул, Мескита мутно посмотрел по сторонам, Дуарте победно выпрямился.

– Двадцать градусов!  – задохнулся от изумления Эстебан.  – Это столько, сколько флотилия прошла вдоль Земли Святого Креста!

– Мы не будем зимовать в Патагонии, уйдем к теплу,  – уточнил адмирал.

– Не успеем,  – возразил Гомес, но Мафра локтем толкнул его в бок, и он замолчал.

Последнее заявление Магеллана офицеры восприняли дружным одобрительным шумом. Если капитан-генерал пообещал уйти на зиму в теплые края, то неважно, до какой широты спустится эскадра. Они не позволят одурачить себя, задержать в полярных широтах. Скоро это понял и Эстебан. Хорошее настроение вернулось в каюту.