Через две недели великаны вновь показались на берегу. Четверо мужчин с достоинством приблизились к испанцам. Судя по тому что они были безоружны, индейцы знали, зачем шли в лагерь. Совершив обычное приветствие, поплясав и повертев голыми задами, посыпав головы песком, стали спокойно ждать даров. Их пригласили к блокгаузу на островок, где жил Хуан, откуда не умеющие плавать дикари не могли убежать. Они отказались. Туземцев привели ко второму складу рядом со стапелем.

Гостей встретили адмирал, кормчий Жуан Карвальо, внушительный отряд охраны. Увидев знатных господ, туземцы снова потоптались на месте, припевая и вознося руки к небу. Затем замерли в ожидании ответного приветствия. Вместо этого их окружили люди в железных доспехах. Смельчаки приуныли. Им вынесли желанные чудодейственные погремушки, коим европейцы не знали настоящей цены, так как магической трескотней аборигены изгоняли злых духов и привлекали женщин. Настроение великанов улучшилось. Моряки добавили к погремушкам колокольчики со стеклянными бусами, поистине сказочные дары, ради которых стоило рисковать жизнью и дружбой соседнего племени, запретившего общаться с незнакомцами. А когда в руке Магеллана заблестели дешевые немецкие ножи и в воздухе защелкали ножницы, радости не было предела. Какой щедрый повелитель маленьких бородатых человечков!

– Кончай комедию, Карвальо,  – мило улыбаясь новым друзьям, говорил адмирал,  – прикажи солдатам связать дураков!

– Рано, ваша милость,  – отвечал кормчий, любезничая и знаками выражая индейцам признательность,  – надо занять их руки безделушками, надеть ножные кандалы.

– Разве они позволят?

– С радостью, сеньор капитан-генерал. Предложите им цепи в качестве подарков, и они разрешат сковать свои ноги!

– Гальего,  – позвал адмирал,  – принеси пару кандалов для самых рослых великанов.

– Может, всех захватим?  – предложил штурман.

– Старики не нужны. Пусть бегут, если не вздумают заступиться за товарищей.

– А вдруг?

– Тогда поймаем, заставим показать женщин.

Ножные кандалы очень понравились туземцам, особенно пожилым, которым их не предлагали. У молодых руки не вмещали новые подарки, они попросили товарищей забрать упоительно звенящие цепи. Те с готовностью предложили помощь, но испанцы отказались отдать ценные вещи другим индейцам и объяснили, будто могут надеть украшения на ноги молодым. Великаны согласились, развлечение закончилось. Нагло насмехаясь над доверчивыми туземцами, солдаты непочтительно оттолкнули стариков, скрутили ноги молодым. Гости заподозрили подвох, заволновались. Адмирал поднял руки, успокоил молодых. Придерживая подарки, скованные крест-накрест индейцы, так, что каждый мешал двигаться соседу, недвижно возвышались посреди толпы. Солдаты хохотали, делали руками неприличные знаки, понятные без толмача.

Один великан обиделся, шагнул в сторону, запутался в кандалах, повалился навзничь. Подарки рассыпались по песку. Второй прижал драгоценности к груди, поправил сползавшие шкуры, заорал на солдат. Издевательства длились довольно долго, испанцы боялись скованных великанов, дико кричавших, призывавших на помощь Сетебоса. Божество не свалилось на головы белых, не покарало вероломного вождя чужеземцев, но соплеменники бросились выручать молодых. Они растеряли подарки, попытались стянуть цепи, но лишь причинили товарищам боль. Адмирал дал знак, возникла свалка.

Гостей били палками, валили наземь, вязали руки. Те отчаянно сопротивлялись, выли, рычали, крушили испанцев попадавшимися под руки вещами. Если бы не совет Карвальо, индейцы покалечили бы моряков, прорвались на равнину. Оглушенные дубинами, они лежали на земле со скрученными руками, стонали от злости и обиды.

Молодые рабы предназначались в подарок императору в качестве образца народа открытых земель. Это предусматривало соглашение, подписанное Магелланом с королевскими чиновниками. Адмирал велел перевезти туземцев на островок, содержать в хороших условиях. Стариков приказал пытать, пока те не выдадут место пребывания женщин. История не запятнала имя Магеллана изуверствами: индейцы добровольно согласились провести испанцев к своим очагам. Адмирал велел Карвальо захватить женщин. Отряд из девяти человек, в полудоспехах, вооруженный мушкетами и самострелами, со связанными туземцами вышел на равнину.

Молодых индейцев сковали порознь, чтобы могли ходить, придерживая цепи руками. Усадили в лодку, прикрыли шкурами, переправили в блокгауз, где им предстояло жить до выхода флотилии в океан. Второй раз склад превратился в тюрьму. Но если к Хуану относились, как к гостю и через него надеялись завязать дружественные отношения с соседями, то с новыми пленниками поступали иначе. Их били, превращали в покорных, заставляли работать.

* * *

Высокое солнце прогревало оттаявшую землю, пахло весной. К привычной свежести океана примешивался терпкий запах прошлогодней травы, горьковатый аромат разгибавшего тонкие ветви кустарника. Задиристо свистели мелкие драчливые птички, устраивавшие гнезда посреди полей из желтых сухих травинок. Из зимних норок вылезли на свет мохнатые шмели, гудели, чистили лапками бархатные шубки. Стояла оттепель. В низинах между медными холмами оседали сероватые шапки снегов, поблескивали рыхлыми бочками. Побуревшая земля набухла влагой. Появились лужицы с холодной грязной водой. Зима не отступала: сковывала по вечерам поверхность заморозками, распугивала насекомых, загоняла в щели.

Впереди колонны в натянутом на уши морионе шел сгорбившийся под тяжестью мушкета, стражник Мартин де Юдисбус, зорко оглядывал кусты, будто за ними прятались полчища великанов. Пот бежал из-под шлема, нависал на кудлатых бровях. Потертые годами и золою доспехи тянули вниз, затрудняли дыхание. Короткий широкий меч – «воловий язык», болтался с левого бока, бился о ляжку, стучал рукояткой о конец нагрудника. С правого бока висела холщовая сумка с порохом, пыжами, свинцом. Серая широкая лямка перепоясала тело орденской лентой.

Надев на плечи стальной самострел с коловоротом, Эрнандес тащил за стражником подставку под мушкет, напоминавшую ухват для горшков с узкой рогулькой. Запорное устройство тетивы лязгало о броню, грозило продавить вмятину. Парень устал. Кожаный колчан со стрелами мешал движению, длинный меч путался в ногах, терся о высокие голенища сапог. Хотелось пить. Матрос часто останавливался, набирал пригоршню талого снега, жевал, размазывая по усам и бороде.

– Ноги гудят,  – не выдержал Франсишку Родригеш,  – надо отдохнуть.

По отряду ветерком пробежал ропот одобрения. Мартин замедлил шаг.

– Топай, лодырь!  – приказал Карвальо.  – С женщинами отдохнем! Забыл, зачем послали?  – и он довольно захохотал.

– Далеко еще?  – спросил стражник.

– Не терпится?  – штурман подошел к нему, оглядел равнину.

– Пропади они пропадом, черномазые обезьяны,  – кисло ответил Мартин, снимая с плеча мушкет.

– Не скажи…  – замотал головой долговязый командир.  – Среди них есть молоденькие девушки. Чего встали?  – прикрикнул на подчиненных.

– Я старший матрос, а не солдат,  – надулся Франсишку – Ноги натер.

– Зачем пошел?  – ухмыльнулся кормчий.  – Я взял добровольцев. Моряк молчал.

– Знаю вас,  – погрозил ему пальцем Карвальо,  – из-за бабы передеретесь, а идти за ними лень.

– Франсишку верно говорит – пора отдохнуть,  – заступился за дружка Эрнандес.

– Хинес, узнай у дикаря, правильно мы идем?  – велел штурман моряку, сопровождавшему индейцев.

– Показывает на солнце,  – доложил тот.

– Свяжи их одной веревкой или скрепи копьем!

– Не убегут,  – заартачился матрос.

– Головой ответишь!  – припугнул кормчий.

– Лучше развязать дикарей и заставить нести оружие,  – посоветовал стражник.  – Великаны не умеют обращаться с ним, не причинят зла. Сеньор Магеллан объяснил им, что за побег казнит заложников. Они не уйдут, а мы отдохнем. Видали, как кинулись заступаться за товарищей? Не худо бы поучиться нашим солдатам!

– Не болтай языком,  – Карвальо толкнул Мартина в спину,  – шагай вперед!

Отряд тронулся дальше. Мартин топал по бездорожью к желтому солнцу, за ним ковылял Франсишку, прихрамывая на левую ногу. Хинес покинул связанных по рукам великанов, пошел с Эрнандесом. Карвальо в конце колонны подгонял отстающих. Оставленные без присмотра индейцы казались покорными, однако, прикрытый со спины соплеменником, первый торопливо стягивал путы, напрягал и ослаблял кисти рук, потирал ладони, изгибал пальцы, старался ухватиться за узел. Отряд прошел с полмили, пока ему удалось развязать веревку. Индеец скинул шкуры, прикрывавшие тело до колен, и в больших мохнатых сапогах бросился наутек.

– Держи его!  – закричал Карвальо.

Гремя мешавшим оружием и запинаясь о мечи, Хинес с Эрнандесом поспешили в погоню. Мартин снял с плеча мушкет, но Эрнандес утащил подставку и размахивал ею как дубиной. Стражник выругался с досады, бросил ружье наземь. Вслед беглецу полетели редкие стрелы. Часть солдат лениво побежала вдогонку прочие топтались на месте. Франсишку опустился на траву.

– Ставлю дукат, не догонят,  – промолвил Мартин, наблюдая за быстро увеличивающимся разрывом между бегущими.

– Ставлю десять!  – предложил Франсишку.

– Смотри за вторым дикарем!  – обиженно воскликнул Карвальо.  – Разлегся тут, сукин сын!

– Уйдет,  – не обращая внимания на командира, решил стражник.  – Здорово скачет голозадый.

– Наши тоже кинули оружие,  – заметили в толпе.

– Все равно не догонят,  – пообещал Мартин.

Второй индеец забеспокоился, запричитал, задергался, начал освобождать руки.

– Трахни его по башке!  – скомандовал Карвальо.

– Уймись, чучело,  – блаженно жмурясь на солнце, попросил Франсишку – Успокойся, а то двину мушкетом по голове!

Видя убегавшего от преследователей товарища, великан рассвирепел, заорал на испанцев, призвал Сетебоса в заступники. Матросы невольно отступили на шаг. Он подумал, будто они испугались, стал громче браниться.

– Заткни ему глотку!  – потребовал штурман.

Франсишку нехотя поднялся, взял мушкет и без жалости саданул им пленника по белой косматой голове. Удар пришелся вскользь, ободрал кожу на виске, разорвал ухо. Несчастный рухнул наземь, кровь залила лицо.

– Говорил тебе, уймись, чучело!  – наставительно произнес матрос.

– Убег,  – удовлетворенно сказал Мартин.

– Чему радуешься?  – упрекнул штурман.  – Приведет теперь дюжину великанов. Вот будет потеха!

– Давайте прихлопнем второго и вернемся домой,  – вполголоса предложил стражник.  – Зачем рисковать из-за женщин?

Кормчий задумался.

– Не пойдет он с нами,  – добавил Мартин, разглядывая залитого кровью индейца.

– Пойдет,  – заявил Франсишку и ткнул дулом в окровавленный висок.

Туземец застонал, отстранился.

– Не нравится?  – злорадно спросил португалец.  – Вставай, скотина!  – и принялся пинать его в спину, голову, живот.  – Вставай, а не то я вырежу тебе радость жизни, оскоплю!

– Поднимите дикаря!  – приказал Карвальо.

Жертву брезгливо взяли под руки.

– Где женщины?  – штурман изобразил руками груди.

Туземец зарычал, попытался вырваться. Карвальо пнул его в пах.

– Где?  – повторил он жест.  – Веди!

Индейца ткнули в спину копьем, да так, что вместе со звериной шкурой разодрали кожу. Он закричал, изогнулся, но Франсишку с наслаждением кольнул острым мечом в поясницу.

– Веди!  – угрожающе велел Карвальо притихшему великану.

Тот выпрямился, сжал связанные руки в кулаки, молча пошел к начавшему краснеть солнцу. Близился вечер.

* * *

Отряд подошел к стойбищу. Вокруг кострища с тлеющими углями стояли семь вигвамов, крытых шкурами гуанако. Женщины и дети торопливо собирали пожитки. Спасшийся индеец сообщил о предстоящем визите врагов, но не увел племя в степь, пошел разыскивать охотившегося товарища, предупредить об опасности. Женщины заметили испанцев, обречено сбились в кучу посреди лагеря. Их окружили кольцом. Матросы с жадностью разглядывали жирных индианок.

– Объясни им, что мы никого не тронем!  – приказал Карвальо пленному, будто тот понимал язык.  – Вели завтра идти на корабли!

– Почему завтра?  – удивился Мартин, оборачиваясь к розовому солнцу над горизонтом.  – У нас хватит времени вернуться назад.

– Поздно уже,  – опустил глаза штурман,  – люди устали.

– Правильно, сеньор Карвальо,  – сглатывая слюну, поддержал Франсишку,  – позабавимся до рассвета.

– Нам это может дорого обойтись,  – возразил стражник.

– Мужчин у них мало,  – пересчитал жилища Эрнандес,  – справимся как-нибудь!

– А приказ капитан-генерала?  – напомнил Мартин.

– В нем не говорилось о сроках,  – недовольно сказал кормчий.

– Чего испугался?  – усмехнулся Франсишку – Выбирай любую!

Стражник замолчал.

Карвальо оглядел женщин, поманил пальцем молодую туземку. Девушка не пошла, тогда он за руку потянул ее в вигвам. Индианки заволновались. На них прикрикнули, пригрозили оружием.

– Раздайте подарки, пусть успокоятся!  – велел штурман, прикрывая за женщиной вход шкурой.

Матросы вытащили из мешка бусы, ленты, зеркала. Раздача даров рядом с окровавленным воином поначалу не ладилась, женщины отказывались от щедрот. Потом искушение и жадность возобладали, индианки стали вырывать друг у друга стекляшки. Испанцы хохотали, тискали их за груди, лезли под шкуры, срывали покрывала, шлепали по задницам. Мало-помалу недоверие и напряженность исчезли. Индейца развязали, сунули ему в руки старую колоду карт, отпустили, чтоб скрылся с глаз и не мешал. Он задержался в лагере, принялся отнимать у жен подарки. Послышались вопли, проклятия, плач обиженных туземок. Солдаты вступились за них, поколотили великана, отобрали награбленное добро. Он не сбежал, уселся рядом. Подражая офицеру, матросы заманивали индианок в вигвамы, и те большей частью добровольно отдавались белым, возвращались к костру с новыми драгоценностями. А бывало, ждали своей очереди, чтобы получить еще что-нибудь.

Вакханалия длилась до вечера. Длинные тени чумов пролегли на юго-восток, прочеркнули клиньями бурую равнину. Вспыхнуло, задрожало желтое пламя костра, тонкий дымок поднялся к золотистому прозрачному закату. Ветер шел с океана. Закипела в котле талая вода, запахло мясом с кореньями. Повисли над лагерем крупные снежные звезды, сытые испанцы расползлись по вигвамам. Насилия продолжались.

Ночью вернулся беглец, привел охотника с луком. Матросы отнеслись к ним равнодушно. Что сделают три дикаря с одним луком против девяти вооруженных самострелами и мушкетами солдат? При виде избитого сородича туземцы насторожились, но ничего не сказали, расположились у костра. Измотанные «любовью» моряки забыли об опасности, не выставили караульных, заснули в чумах. Индейцы вытащили из укромных мест оружие, предупредили женщин.

На рассвете племя ушло в поля, оставив испанцам груды шкур и глиняных черепков. Матросы выскочили из жилищ, попали под обстрел прикрывавших индианок мужчин. Отравленная стрела угодила солдату в бедро. Карвальо без доспехов, с непокрытой головой, метался по лагерю, приказывал палить из мушкетов, бежать вдогонку. Испанцы принесли оружие, закрепили на ухватах, но не высовывались из-за прикрытия хижин, не слушали командира, забыли о дисциплине. Мартин водил дулом, прицеливался в великанов, не сидевших на месте и постоянно двигавшихся. Лишь бы отвязаться от штурмана, стражник бабахнул наугад и, разумеется, не попал. Страх перед прозвучавшим с безоблачного неба громом удвоил силы женщин и детей, они исчезли из виду. Последними безнаказанно ушли мужчины с детенышами лам. «Эти великаны бегают быстрее лошадей, и весьма сильно ревнуют своих жен»,  – запишет в летописи Пигафетта, утаив подлинные события предшествующего вечера и ночи.

Раненый солдат корчился в судорогах, пена шла изо рта. Он умирал. Не в силах помочь ему, матросы столпились вокруг, наблюдали за агонией.

– Позабавились…  – угрюмо промолвил Мартин, с отвращением отворачиваясь от смерти.  – Хорошо еще, откупились только одним.

– А сам-то?  – упрекнул Эрнандес.

– Тихо!  – прикрикнул Карвальо, склоняясь к затихавшему парню.  – Отходит. Читай молитву, Хинес!

Матрос забубнил «Отче Наш», спохватился, перешел на «За упокой».

– Назад понесем или здесь похороним?  – задал вопрос Мартин рядом с дышавшим солдатом.

– Отстань!  – велел кормчий.

– Яму копать?  – спросил стражник.

– Чего?  – не понял Карвальо.

– Надо скорее уходить, пока великаны не вернулись,  – глухо произнес Мартин.

– Да, конечно,  – согласился штурман.

– Так рыть яму или нет?

– Помогите ему!  – распорядился Карвальо.  – И подожгите лагерь!

Стражник вытащил из ножен «воловий язык», размерил могилу, перекрестился, принялся снимать дерн.

– Полметра хватит,  – решил кормчий, наблюдавший за ним.

– Можно больше, тут земля мягкая,  – пробормотал Мартин.

Матросы собрали в костер все, что попалось под руки. Черные клубы дыма поднялись над стойбищем, прикрыли поголубевшее небо. Послышался треск, шипение сырого дерева. Стало жарко. Умирающего оттащили к яме. Двое солдат копали могилу: рыхлили землю мечами, вынимали комки руками. Мартин связывал веревкой крест из жердей.

– Гляди,  – сказал солдат из ямы,  – наверху появилась трава, а внизу земля со льдом.

– Не успела прогреться,  – ответил второй.

– Холодно будет ему лежать,  – вздохнул первый.

– Лучше сохранится,  – усмехнулся приятель,  – черви не съедят.

– Жаль парня.

– Сильно ему хотелось бабу поиметь… Бог покарал.

– Не стыдно тебе? Вместе спали с толстухой!

– Знать, он первый, а я второй.

Пламя стихало, дым редел, горящие обрывки шкур разлетелись в стороны, жгли пятна в сухой траве. На равнине зияла черная рана. Но солдат не умирал. Жизнь боролась со смертью, редкими всхрапами рвалась наружу. Когда казалось, будто она поднялась к пожелтевшему на востоке небу, и парня собирались стащить за ноги в могилу, он судорожно выталкивал гнилой воздух, набирал свежий и вновь затихал. Карвальо беспокоился, поглядывал на холмы.

– Все. Царствие ему небесное!  – штурман перекрестился.

На губы солдата положили потерянное индианкой зеркальце.

– Закапывай!  – приказал кормчий.

Матросы боялись греха, не спешили.

– Не дышит!  – штурман приподнял зеркальце, показал чистую поверхность.  – Отошел.

Золотистое солнце в розовом мареве поднялось над горизонтом, осветило наспех насыпанный холмик с сучковатым крестом. В кострище догорали остатки скарба индейцев. Рядом валялись грязные обрывки алых лент, битые глиняные черепки с вонючим протухшим мясом, сдобренным корнями капы, дешевые стеклянные бусы.

Ощетинившийся копьями, стрелами и мечами, доблестный отряд понуро возвращался в гавань, поминутно оглядываясь, будто за холмами притаились мстительные ревнивые великаны. Карвальо придумывал небылицу, чтобы оправдаться перед адмиралом, не лишиться офицерского звания. Покойный Диего Барасе стал седьмым, похороненным в заливе Сан-Хулиан.