Вторую неделю оборванные обмороженные моряки, шатаясь от истощения, спотыкаясь и падая в мокрый снег и липкую грязь, продвигались на север. По ночам в полях примораживало, покрывало землю мохнатым инеем, днем – подтаивало. Голод полз следом, лизал потертые пятки, мутил желудки, туманил головы. Охота на птиц не удалась, питались травой, жевали кору, сосали хрустальные прозрачные льдинки, собирали горькую ягоду. А вокруг свистела и щебетала жизнь, разбегались и прятались звери. Над горизонтом поднималось розовое солнце, над костром сияли крупные стеклянные звезды.

Впереди лежала плоская блестящая равнина, как чешуйчатый бок селедки, с искрившимся на солнце снегом, с темной полоской леса по левому краю. Чистое голубое небо тяжестью навалилось на плечи, звоном в ушах разлилось по земле.

Сгорбившись, Санчо торил дорогу, не поднимал голову, не глядел на желтый слепящий диск. От усталости и белизны перед глазами вспыхивали радужные пятна, расплывавшиеся кругами, как от капель дождя на воде. Желтые, золотистые, синеватые – они плясали рождественским фейерверком, наскакивали друг на друга, исчезали. Ныла спина, гудели пудовые ноги, болели обмороженные ступни. Мир сузился, замкнулся болезненными ощущениями. Усталость и голод вытеснили прочее. Только бы не упасть, только вперед, к складам продовольствия, к теплу, к людям.

– Не могу больше,  – Окасио повалился в снег, закрыл глаза.

Наварре обернулся, посмотрел на него, захотел лечь рядом и не вставать. Разве могли они предположить, что путь окажется изнурительным и долгим? Солдат опустился на колени, прислушался, как тяжело хрипел матрос. От его горячего дыхания перед лицом увеличивалась проталина, обнажавшая бурую траву под цвет бороды. Капельки зависли на стеблях, потекли к корешкам. Санчо нагнулся, чтобы рассмотреть их поближе, не удержался и повалился на бок. Щека почувствовала приятную прохладу. Он повернул голову, потерся лбом, ощутил на губах и щеках зуд от слипшихся волос. Огненные круги от холода сделались лиловыми, синими, потом исчезли, уступили место коричнево-красному фону, начавшему темнеть. Капельки подтаявшего снега раздражали кожу, ползли по лицу. Стало противно. Солдат рывком перевернулся на спину. Дыхание Окасио выровнялось, затихло.

– Заснул?  – Санчо потрепал его по плечу.

Матрос вытащил из-под себя затекшую руку подсунул под голову.

– Отдохни немного. Сегодня или завтра дойдем,  – успокоил Наварре.

– Я слышал это вчера и позавчера,  – глухо отозвался Окасио.

– Теперь близко.

– До неба?  – попытался усмехнуться матрос – Зачем я согласился идти с тобой? Если бы ты не упал с сумкой в воду, были бы уже в лагере,  – зло прошипел в мокрую траву.

– Если бы…  – миролюбиво передразнил Санчо.  – Если бы Фодис не плевал на статую Антония… Если бы ты крепко связал плот… Если бы…

– Видеть тебя не могу,  – признался Окасио.  – Все продукты загубил.

– Я солдат, а ты – мореплаватель, не сумевший без потерь перебраться через реку!  – обиделся Наварре.

– Шел бы ты один от греха подальше,  – посоветовал Окасио,  – а я за тобой.

– Нет,  – возразил Санчо,  – в одиночку пропадем, ночью волки загрызут.

– Не загрызут.

– Без меня ты не разведешь огонь.

– Разожгу.

– Не дело ссориться посреди пустыни,  – упрекнул Наварре.  – Можешь не любить меня, но пойдем вместе или с голоду подохнем.

– Подохнем,  – повторил матрос.

– Я не собираюсь,  – выпрямился Санчо,  – и тебе не позволю!

Голова слегка закружилась, в ушах опять зашумело. Упершись руками в снег, Санчо разглядывал плывущую перед глазами равнину, ждал. Она остановилась, но не застыла привычно, а колыхалась в белом саване, подобно океану.

– Вставай!  – сказал он матросу и толкнул его в спину – Вечером отдохнем. Пока есть силы, надо идти.

– А потом?  – без злобы спросил Окасио.

– В лагере накормят, дадут горячего вина.

– Неужели дойдем?

– Обязательно. Вставай, Окасио, вставай!

Матрос поднялся на четвереньки. Санчо перехватил его, помог подняться на ноги. Вздрогнула, пошатнулась земля, закачалась под рваными сапогами, поползла назад к реке Святого Креста. Запрыгало маятником рыжее солнце, как пьяный матрос на палубе. Дохнуло в лицо легким северным ветром с аргентинских степей. Взявшись за плечи, испанцы упорно шли вперед, жмурили воспаленные глаза от ослепительного сияния снега. Дергались, кружились бесцветные чертики, расплывались радуги, вспыхивали козявки-запятые, смешивались пятна, загорались кровью, белели. В голове стучало, свистело, шипело, шквалом обрушивался шум, внезапно прорывалась тишина, лишь жилка под шапкой отчетливо считала шаги.

Вдвоем идти стало легче. Они поддерживали друг друга, не давали упасть, запнуться о собственные ноги. Силы как бы удвоились, а боль с усталостью поделились поровну. То нагнувшись вперед и по инерции ускоряя ход, то выпрямившись и замедляя движение, они брели не проронив ни слова, старались шагать в ногу, не тянуть приятеля в сторону. Они не думали ни о чем, только следили за бродягой-солнцем, чтобы оно плясало слева, не появлялось на пути.

Вечером они вышли к океану. От радости хотелось плакать и кричать, бухнуться в ледяную воду, лизать соленые камни. Атлантика отливала свинцовой синевой в лучах заходящего солнца. Валы накатывались на берег, раскачивали изъеденные дырами льдины, сталкивали их, крушили. Привычный мерный рокот с шелестом уходящей волны вышиб из головы посторонние звуки, заполнил все вокруг, заставил вздрагивать от ударов исхудавшие тела. Они узнали низменные берега, редкие клыки торчащих скал, вдоль которых проплывал маневренный «Сант-Яго». Теперь можно было загнать доверчивого «гуся», найти при отливе съедобных моллюсков, йодистые водоросли.

– Сколько отсюда до лагеря?  – спросил Окасио, жадно вдыхавший соленый воздух.

Солдат пожал плечами.

– Ты говорил – день-два…

– Не знаю. Я готов идти хоть до Испании.

– Я тоже,  – засмеялся матрос.

– Наверное, берегом идти труднее?  – солдат разглядывал скалы и впадины.

– Зато у нас будет еда, мы не умрем с голоду,  – пообещал Окасио.  – Я спущусь, поищу чего-нибудь на ужин.

– Иди,  – согласился Санчо.

Солдат опустился в снег на колени и долго молился. Солнце садилось за спиной, посылало к океану длинную серую тень испанца с вытянутой прямоугольной головой. Клешнеподобная рука осеняла ее крестным знамением. Когда Санчо кланялся на восток, тень укорачивалась, превращалась в пятно и вновь тянулась к воде, обретала сходство с человеком.

На западе небо сделалось таким, как вечерние краски на равнине. Розоватая синева налилась багрянцем, сгустилась. Снег пожелтел, словно подтаял, постарел. Океан наполнился суровостью, волны выросли, сырой песок почернел. По нему бродил Окасио, нагибался, что-то подбирал, не обращал внимания на закатное буйство, на слившийся на востоке с водою небосвод.

* * *

Горело вечернее небо над рекой Святого Креста, дымилось клубившимися облаками. Малиновое солнце прожигало их горячими золотыми лучами, цеплялось за изгаженные птицами скалы, упиралось в зеленовато-бутылочную воду. Колья частокола форта побурели, рубленые концы набухли янтарем. Подтеки смолы заиграли топленым сахаром. Под порывами ветра стружки на потемневшем валу заколыхались белыми перьями, полетели в ров. Медный надраенный колокол у флагштока, опоясанный латинской вязью «Сант-Яго», раскалился докрасна. Закатный свет проник в низкие окна наспех сколоченного приземистого блокгауза, схожего с итальянским сундуком, зашарил по утепленным парусиной стенам, завис над кроватью капитана.

Бледный, с желтыми ввалившимися щеками, Серран лежал под меховым плащом и разглядывал повеселевший угол, наплывы цвели на холстах, медовые тесаные балки. Осторожно повернул перевязанную рыжей тряпкой голову, залюбовался в окне краешком темно-синего неба. Под ним за забором расстилалась вечно живая поверхность океана. Туда, в сторону побережья, высунулась в амбразуру чугунная пушка, снятая с палубы вместе с корабельным лафетом. Небо темнело, доски розовели, удалялись. Жуан привычно сосчитал ядра, прислушался к голосам, стуку топоров, визгу пилы. Моряки оборудовали крепость, приспосабливали для жилья. Вечерело, работы заканчивались.

Рана на голове капитана затянулась, обмороки прошли. Он чувствовал себя сносно, но редко вставал на ноги. При ходьбе кружилась голова, подкатывала тошнота, возникала слабость, выступала испарина. Его уносили назад, клали на матрас, уговаривали не подниматься.

Маленький боцман хорошо справлялся с хозяйственными заботами, умело поддерживал дисциплину. Старик капеллан часто садился рядом с Серраном и по-женски сплетничал, рассказывал дневные мелочи, доносил без злобы на всех и обо всем, просто из желания поболтать, занять капитана.

Он стал его глазами и ушами, дополнял неразговорчивого Бартоломео. Священник расправлял страницы выброшенной на берег Библии, слизывал налеты соли, читал Евангелия. Жуан быстро утомлялся, тогда они сидели молча. Вальдеррама клевал носом, вздрагивал, качал косматой головой.

Днем в пустой блокгауз забредал Амадис, обнюхивал землю, подбирал объедки, подходил к кровати. Пес вилял хвостом, клал голову на матрас, преданно смотрел, пока Серран не начинал гладить его по широкому лбу, трепать за уши. Амадис закрывал глаза, слегка посапывал мокрым носом. Потом ложился у топчана: сторожил, рычал на подозрительные звуки, вычесывал и выкусывал надоедливых блох. С собакой Жуан чувствовал себя лучше, чем с капелланом, потому что от шума и разговоров ныла голова.

Долгими одинокими днями, когда моряки расходились по делам, капитан думал, правильно ли они поступили, оставшись за десятки лиг от флотилии на берегу реки? Не следовало ли бросить все и уйти к Сан-Хулиану? Расточительство не понравилось бы адмиралу, а перенести снятое с корабля в лагерь было нельзя. Приходилось зимовать на реке, стеречь добро. Индейцев не видели, охота ладилась, не голодали.

* * *

В научной литературе встречаются утверждения, будто корабль погиб, а команда осталась на берегу подбирать выброшенные волнами вещи. Вряд ли это явилось главной причиной зимовки, даже если после катастрофы некоторые матросы получили ранения. Строить крепость, готовиться к столкновению с индейцами следовало в исключительном случае, когда было что защищать, ради чего подвергаться опасности. Вероятно, Серран считал, будто выполнил половину поручение Магеллана,  – нашел удобную стоянку для эскадры.

* * *

Скрипнули шарниры резной каютной двери, в проеме за оградой показалось багровое зарево, словно горели леса. Вбежал Амадис с радостным лаем, за ним вошел хозяин, без шапки, с курткой в руке.

– Отныне мы в безопасности,  – доложил Бартоломео, опуская в угол топор.  – Фодис обтесал последнее бревно, получилась прочная изгородь.

Боцман бросил куртку на лежанку, отер рукавом пот с лица. Дверь заскулила на петлях, в блокгауз ввалились моряки.

– Вторую пушку надо поставить к воротам,  – говорил Баскито канониру – Индейцы с берега не нападут.

– Хватит фальконета,  – возражал Педро, стряхивавший стружки с холщовых штанов.  – Зарядим рубленым свинцом, на двадцать шагов продырявит врагов.

– Пшел вон!  – штурман прогнал пса из-под ног.  – Бартоломео, зачем пускаешь сюда Амадиса?

– Накормим – сам уйдет – боцман погладил любимца.  – Ему ночью не спать, нас караулить.

– Он храпит громче тебя,  – засмеялся нотариус.

– Стареет,  – решил Бартоломео,  – восьмой год пошел.

– Я думал, моложе,  – удивился де Коса.

– У него седина вокруг усов выступила. Собака седеет, как человек.

– Зачем бомбарду закрепили у забора?  – не унимался Баскито.

– Отстань,  – отмахнулся канонир.

– Кто взял мое одеяло?  – рассердился Бальтасар.

– Здесь оно,  – указал солдат,  – стражники спали.

– Пора начинать службу,  – роясь в сундуке, торопит капеллан.

– Подождите остальных,  – попросил боцман,  – скоро вернутся с охоты.

– Ужинать пора,  – старик достал свечу, обернутую золотинкой.

Штурман постелил одеяло, полез на топчан.

– Что сегодня на ужин?  – спросил он дежурных.

– Рыба,  – ответили из общего угла.

– Опять?  – Бальтасар недовольно скривился.

– Амадис не наловил зайцев,  – пояснил нотариус.

– Не худо бы,  – вздохнул штурман, укладываясь на спину – Завтра пойду бить «гусей». Кто со мной?

Вызвалось пять человек.

– Далеко от лагеря не отходите!  – предостерег Бартоломео.

– Не бойся, мы возьмем мушкет.

– Как ваше здоровье, сеньор капитан?  – боцман склонился к Серрану.

– Хочу поглядеть на лес,  – улыбнулся тонкими бескровными губами Жуан,  – на море, на солнце.

– Не дойдете.

– Знаю,  – Серран повернулся к окну, взглянул на почерневшее небо.

– Может, на носилках?  – подсказал де Коса.

– Рано ему!  – сурово повторил боцман.  – Не дай Бог, что-нибудь случится!

– Разве ты решаешь все за него?  – заспорил дворянин, глядя сверху вниз на коротышку.

– Он у нас главный,  – ехидно заметил с постели штурман.  – Распределяет работы, выдает продукты, назначает часы богослужений. Скоро без согласия Бартоломео ничего не сделаешь!

– Перестань, Бальтасар!  – заступился капитан.  – Я слаб для прогулок. Что плохого в том, что боцман ведет хозяйство? Ведь он не трогает тебя?

– Я офицер!  – заважничал штурман.

– А мог бы построить крепость, следить за провиантом?

– Я навигатор, а не землекоп.

– Где твой корабль? Ты уплыл с него на берег, а Бартоломео рубил плоты, вытаскивал бочки.

– Меня смыло волной,  – оправдывался кормчий.

– Назначаю боцмана комендантом крепости!  – твердо произнес Серран.  – Без меня на земле все обязаны повиноваться ему! Слышал, Бальтасар?

– Да,  – штурман недовольно отвернулся.

– Бартоломео, подойди ко мне!  – позвал Жуан.

– Я здесь, сеньор капитан.

– Сколько дней прошло, как Окасио отправился в Сан-Хулиан?

– Дней десять, ваша милость.

– Наверное, уже дошли?

– Возможно.

– Ты хотел построить новый дом?

– Поставим сруб с печью, сколотим удобные нары.

– Погоди хлопотать… Месяц проживем, а там подойдут корабли. Ты сегодня видел закат?

– Закат?  – не понял боцман.  – Кажется, с облаками. К непогоде?

– Предвещает тепло, зима кончается.

– Рановато,  – усомнился Бартоломео,  – месяца два-три поштормит.

– Я знаю Магеллана – не усидит, поднимет паруса.

– Службу начинать?  – капеллан расправил стихарь.  – Народ торопит.

– Зажигай свечи!  – согласился Серран.

* * *

Когда на стапеле заканчивался ремонт кораблей, строились планы продолжения экспедиции, двое оборванных, изголодавшихся моряков принесли с юга известие о гибели «Сант-Яго». Во флотилии объявили траур. Адмирал заперся в каюте, никого не впускал. Напрасно Барбоса стучался в дверь, уговаривал Магеллана выслушать его, подсылал с увещеваниями Антония, уповавшего на волю Господа,  – командующий не отвечал. Днем в каюте стояла настораживающая тишина, ночью матросы слышали поскрипывание половиц, тяжелый присед на больную ногу. Моряки опасливо крестились, вспоминали о людях, продавших душу дьяволу.

Всю ночь напролет охало, стонало дерево. Адмирал мерил ноющей ногой красный ковер, в свете фонаря выглядевший черным. Четыре шага вперед, четыре назад. Садился на край постели, растирал колено через шерстяной носок, разгонял застывшую кровь, поглаживал воспаленный нерв. Вместе с волнениями пришел невроз, дергал, кривил искалеченную ногу. Душевные муки соединились с телесными: Фернандо закрылся в каюте, катался по кровати с подушкой в зубах.

Под утро адмирал затих под ворохом одеял, уткнулся лицом в матрас, выставил вбок согнутую в колене ногу. Боль пораженного нерва пульсировала тупыми горячими толчками, отдавалась раздражающим зудом в пояснице. Все же стало значительно легче, не так тошно на душе. Никто не видел его слабости, не мог унизить жалостью. Магеллан очнулся на рассвете от стука в дверь, властно спросил:

– Кто там?

– Это я, хозяин,  – ответил слуга.  – Вас хотят видеть капитаны «Виктории» и «Сан-Антонио».

– Фернандо, впусти нас!  – попросил шурин.  – Мы напрасно теряем дни, Серран ждет помощи.

– Сейчас открою,  – Магеллан расправил затекшую ногу – Энрике, позови Моралеса!

– Приготовить горячую воду?

– Нет, позже…  – заколебался адмирал.

– Я принесу, когда уйдут сеньоры.

– Хорошо.

В коридоре послышались шаги, стихло. Родственники покорно ждали. Адмирал опустил ногу на ковер, с трудом согнулся, надел обувь. Осторожно поднялся с кровати, прошелся взад-вперед, размял ногу, убедился, что может ходить, выпрямился, привел в порядок одежду, направился к двери.

– Доброе утро!  – влетел Дуарте.  – Тебе нездоровилось?

– Да.

– Это пройдет.

– Я знаю.

– Погода хорошая, небо чистое – жди тепла!

– Что будем делать?  – усаживаясь в кресло, перебил Мескита.  – Сегодня ночью я не спал, думал о Серране.

– Худо ему,  – Барбоса отодвинул стул, уселся в проходе.  – За одиннадцать дней, пока посланцы пробивались к нам, могло произойти много плохого.

– У них есть оружие и порох,  – напомнил Альваро.  – Индейцы не сунутся в лагерь, они здесь мирные.

– Были мирными до драки из-за женщин, а теперь убивают своих за дружбу с нами. Забыл Хуана?

– Явится, пригонит коз.

– Жди. Разрезали крещеного дикаря на части, растащили по котелкам. Мясо в них подозрительно светлое, не человечье ли?

– Не пробовал.

– Надо немедленно плыть за Серраном!

– Нельзя оставлять его одного,  – поддержал Мескита.

– Моя каравелла готова к выходу в море, отпусти на две недели?  – предложил Дуарте.  – Окасио проведет на реку, дорога ему известна. Заберу Серрана вместе с грузом и вернусь в гавань.

– Дело предлагает,  – одобрил Альваро.  – При хорошей погоде скорее управится.

– Я не могу жертвовать вторым кораблем,  – затряс головою Фернандо.  – Это было ошибкой. Гибель «Сант-Яго» на моей совести!

– Опомнись, что ты говоришь?  – упрекнул шурин.  – Такое могло произойти с каждым из нас.

– Нельзя плавать поодиночке,  – волновался Магеллан.  – Жуан прошел сквозь бури, а затонул от нелепого шквала на спокойной воде.

– Поплывешь вместе со мной?  – догадался шурин.

– Нет.

– Пошлешь Карвальо с «Консепсьоном»?

– Нет.

– Неужели Мескиту?

– Я слишком тяжел для вояжей,  – возразил Альваро.  – «Тринидад» или «Консепсьон» лучше справятся с заданием.

– О тебе вообще нет речи!  – отрезал Магеллан.

– Кого ты собираешься послать?

– Никого.

– Меня одного?  – не понял Барбоса.

– И тебе не позволю!

– Что ты говоришь, Фернандо?

– Ни один корабль не выйдет из гавани раньше весны!  – жестко произнес адмирал, стараясь покончить с неприятным разговором.

– Бросаешь Жуана на съедение дикарям?  – не поверил Мескита.

– У меня всего четыре корабля,  – сухо промолвил адмирал.  – Погода очень неустойчива, я не желаю рисковать.

– С ним три дюжины людей!  – шурин от возмущения покраснел.  – Преданные тебе моряки, поддержавшие нас в мятеже Картахены! Ты вычеркиваешь их из списка флотилии? Завтра такая участь может постигнуть меня или Альваро, ты тоже бросишь нас на берегу?

– Нет!  – закричал адмирал, вскакивая с кровати и кривясь от боли.  – Я не хороню живых. Мы подберем их, когда пойдем на юг. Спасая сорок человек, можно погубить восемьдесят или полторы сотни вместе с кораблями! Что потом? Возвращаться в Испанию? Я не имею права попусту рисковать.

– Попусту?  – взорвался шурин.  – Для тебя Серран уже ничего не значит?

– Он был жив полторы недели назад!  – перебил командующий.

– Ты прав,  – сказал Мескита,  – но что скажут люди? Они не будут подчиняться, если почувствуют опасность. Экипажи должны верить, что им обязательно помогут, выручат из беды. Иначе матросы тоже не захотят «попусту» рисковать.

– Что ты предлагаешь?  – адмирал замер посреди каюты.

– Не знаю.

– Помочь им!  – выпалил Дуарте.

– Пройти по берегу?

– Неплохая идея,  – рассудил Альваро.

– Ты серьезно?

– Вполне. Ведь Санчо с Окасио добрались до гавани! Один из них покажет дорогу.

– Добровольно?

– Конечно.

– Ты думаешь, найдутся желающие отправиться на юг пешком посреди зимы?

– Я пойду!  – Дуарте поднялся со стула.

– Остынь, шурин!

– Наберу надежных солдат и поспешу на помощь Серрану А недели через две-три встречу флотилию на Рио-Санта-Крус.

– Ремонт заканчивается, зима на исходе. Четырех недель хватит на подготовку,  – поддержал Мескита.

– Тебе будет тяжело,  – засомневался адмирал.

– Жуану не легче.

– Потащишь сухари, бочки с вином, оружие…

– Возьмем самое необходимое.

– Будешь спать в снегу, топить лед, искать дрова.

– Справимся.

– Сам напросился! Не пеняй, коли не дойдешь!

– Дойдет!  – успокоил Альваро.  – Рожу отъел, как у покойного Элорьяги, разжирел от безделья. Прогуляется по снежку, скинет лишнее, хоть влезет в доспехи. Неровен час, война начнется – всех женщин передавит!

– Посмотри на свое брюхо,  – повеселел Барбоса,  – ножом не проколешь!

– Вот и хорошо,  – согласился Мескита,  – не надо брони. Я не люблю ее.

В дверь тихо постучали.

– Входи, Энрике!  – позволил адмирал, опускаясь на постель.

– Хозяин велел позвать лекаря,  – напомнил слуга.

– Я звал вас,  – вместо приветствия сказал Магеллан Моралесу и лег поверх одеяла.  – Всю ночь дерет.

Чистенький врач поклонился родственникам адмирала, подошел к кровати, вцепился в ногу.

– Ох!  – не сдержался командующий.

– Здесь болит?  – поинтересовался лекарь.

– Ты разве не видишь!  – возмутился Дуарте.

– Иди, шурин,  – повернул голову Фернандо,  – потом поговорим. Важный Моралес и ухом не повел.

– А!  – вскрикнул адмирал.

– И тут болит,  – удовлетворенно заключил лекарь.

– Пойдем, Дуарте,  – Мескита потянул Барбосу за рукав,  – ему сейчас не до нас.

– Погреем, сделаем примочки, к вечеру поднимитесь на ноги,  – приободрил Моралес.

– Готовь отряд!  – приказал Магеллан, жалобно глядя на родственников.

* * *

Через два дня группа в сопровождении Санчо Наварре вышла из лагеря на юг. «Дорога туда,  – записал в дневнике Пигафетта,  – была далекая, 24 лиги или 100 миль, весьма неровная, заросшая колючим кустарником. Наши моряки провели четыре дня в дороге, отдыхали по ночам в кустах. Воды не было, они утоляли жажду льдом, что усугубляло трудности». Приходится восхищаться тем, как быстро отряд помог Серрану, где на плечах, где волоком притащил нужное для зимовки снаряжение.