Два месяца провели испанцы в Сан-Хулиане, не видели дыма над холмами, не встречали людей. Военная лагерная жизнь, сначала на островке посреди гавани, где хранилось ценное снаряжение, потом на берегу, сменилась мирными заботами, при которых не выставляли караулы, не бродили по окрестностям солдатские дозоры. Никто не сомневался, что они находятся на пустынной земле, откуда даже великаны уходят на зиму к теплу на север.

Ремонтные и хозяйственные работы занимали все светлое время суток, быстро летевшее от бледной зари до кроваво-синих закатов. Уже покачивались на волнах две окрашенные каравеллы, грела развалистые бока над кострами третья. Из старых простиранных и отбеленных парусов матросы сшили робы, спрятали цветастые наряды в сундуки. Корабельные псы разжирели на моржовом мясе, крысы разбежались по берегу. Изученная до камешков обжитая бухта, с птицами-соседями, получившими имена, стала домом. В лесу или на равнине моряки говорили: «Пошли домой!»

И вот, когда потеряли надежду обнаружить индейцев, на берегу появился человек, одетый в звериные шкуры.

Это произошло в начале июня и вызвало переполох. Пигафетта, уделивший восемь строк мятежу Картахены, целые страницы посвятил описанию туземцев. Причем так подробно и хронологически точно, что хочется взять его текст и перепечатать целиком. Для летописца, привыкшего к междоусобице итальянского Возрождения, встреча с племенем техуэльчей представлялась гораздо интереснее.

Индейцы показались низкорослым испанцам великанами. По замерам 1891 года, когда племя утратило чистоту генотипа, перемешалось с соседними народами, высота взрослых мужчин составляла от 183 до 193 сантиметров! Средний рост европейцев в начале XVI столетия немногим превышал 160 сантиметров. Поэтому замечание летописца – «…наши головы достигали только его пояса» – вполне соответствовало истине по отношению к отдельным туземцам. Навстречу с незнакомыми белыми людьми выходили наиболее смелые крепкие аборигены, способные защитить себя в минуту опасности.

* * *

Обнаженный великан в накидке из звериной шкуры с высоким капюшоном, отчего казался выше, чем в действительности, появился из-за холмов. Широкое скуластое лицо аборигена покрывала краска: желтая под глазами, оранжевая на лбу, красная на щеках, напоминавшая по форме сердца. Жидкие слипшиеся волосы спускались до плеч, были подстрижены, «как у монахов в виде тонзуры», вымазаны белым красителем и перехвачены шнурком. За ухом в тесьме торчали стрелы средней величины. Ноги индейца прикрывали шкуры животного. Сапоги-чулки поражали размерами – ноги выглядели толстыми столбами. Неудивительно, что при первой встрече с великанами испанцы обратили особое внимание на ноги. В руке он держал короткий тяжелый лук с тетивой «немного толще струны лютни». Бамбуковые стрелы имели оперение схожее с европейским, заканчивались острыми кремниевыми пластинами из белого и черного камня, по форме напоминавшие турецкие.

Индеец приближался к работающим на стапеле морякам, приплясывал и напевал, посыпал голову пылью. Испанцы прекратили дела, столпились у костров. Адмирал приказал солдату выйти к гостю, повторять его движения. Туземец остановился неподалеку от корабля, удивленно разглядывал людей, делал знаки пальцем в небо, спрашивая, оттуда ли пришли бородатые существа с огромными деревянными домами? Моряки заверили великана в правильности предположения. Индеец убедился в божественном происхождении иноземцев, успокоился, стал с интересом изучать незнакомые предметы, ощупывать и поглаживать пальцами, бормотать непонятные слова.

Магеллан распорядился хорошо накормить и напоить гостя, послал принести кусочки золота и серебра. Индейца отвели на островок к блокгаузу, где он уничтожил корзину драгоценных сухарей, выпил полведра воды. Сытому, разомлевшему в тепле дикарю подсунули дукат и показали на равнину. Он осторожно положил его на ладонь, перевернул монету на другую сторону, затряс головой, дал понять, что на земле нет таких украшений. Эрнандес протянул туземцу самородок. Индеец равнодушно взглянул на желтоватый металл и молча вернул. Матрос настойчиво вопрошал, а великан упорно отрицал существование золота. Не знал он серебра и прочих металлов. Радость испанцев от встречи померкла.

Гостю подарили погремушки, вызвавшие у него ребячий восторг; гребенку, объяснив ее назначение путем почесывания зубьями бород (притрагиваться к своим волосам он не позволил); колокольчик, завораживающий мелодичным звоном первобытную душу. По настоянию отца Антония, нехристю дали молитвенники, дабы обратить язычников словом Господним на путь добродетели. Что делать с книгами, он не понимал, но хватал их ручищами, покрытыми пятнами красок. Когда великану показали большое стальное зеркало, он бросился наутек, растерял подарки, повалил на пути четверых солдат, глазевших на него. Индейца с трудом удалось успокоить, вернуть к блокгаузу. Напоследок ему вручили маленькое зеркальце, где незнакомец тоже казался маленьким. В сопровождении четырех хорошо вооруженных латников, великана отправили на берег, проводили до холмов.

В кустарнике приятеля поджидал второй разведчик, при виде испанцев сбежавший к расположившимся в лощине соплеменникам. Шестнадцать туземцев, мужчин и женщин разного возраста, разбили вокруг костра шатры из звериных шкур. Мужчины заметили моряков, выстроились в ряд и с луками направились навстречу. Солдаты остановились. Конвоируемый великан радостно закричал, замахал подарками, и тогда индейцы пустились в пляс, подпевая и посыпая головы песком. Погремушки, колокольчики, цветные тряпочки, зеркальце вызвали неописуемый восторг, а великан тараторил, тыкал пальцем в небо, показывал на солдат, божественно блестевших стальными доспехами.

Аборигенов знаками пригласили в бухту на корабли, обещали помочь перенести вещи. Долго уговаривать не пришлось. Мужчины взяли оружие, двинулись к заливу. Женщины взвалили скарб на плечи, пошли за ними. Они были «… не такого высокого роста, как мужчины,  – записал Пигафетта,  – зато гораздо более тучные. Их вид поразил нас. Они имели груди длиною в полтора локтя, были раскрашены и одеты, как мужчины, но спереди кусок меха прикрывал срамные части. Женщины вели за собой четырех детенышей животного (из шкур которого делали одежду и покрытие шатров), связанных ремнями наподобие поводьев». В другом месте летописец поясняет:

«У этого животного голова и уши такой же величины, как у мула, шея и туловище – как у верблюда, ноги – как у оленя, хвост – как у лошади, подобно которой он ржал»[6].

Туземцы отказались перейти на корабли, устроились на берегу в остроконечных шатрах. Гостей накормили, одарили безделушками, расспросили о золоте, внимательно осмотрели принесенные предметы, искали в них драгоценности. У аборигенов нашли белый порошок из корней травы, остатки свежего мяса и сладкого корня, примитивные украшения из камешков, раковин, кости. Вечером индейцы показали назначение приведенных животных: привязали к терновым кустам и спрятались в засаде, а когда на зов детенышей пришли взрослые особи, перебили гуанако стрелами. Испанцы щедро оплатили бусами свежее мясо.

Командующий надеялся с помощью первых туземцев завязать торговые отношения с племенем, получать в необходимых количествах мясо лам, а впоследствии что-нибудь более ценное, но не сдержал моряков. Ночью начались насилия над женщинами, вызвавшие решительный отпор индейцев. На рассвете они исчезли со своими вещами и подарками. Магеллан негодовал. Испанцы потеряли возможность сотрудничества с местным населением и бесплатных рабов, коих по заданию Торговой палаты обязались привезти из открытых земель. Дурная слава разлетелась по округе. Барбоса с трудом удержал адмирала от разбирательств и наказаний, способных вызвать мятеж.

Прошла неделя. О великанах начали забывать. В отличие от сговорчивых бразильских женщин, великанши разочаровали моряков. От них ужасно воняло, большинство были беременны. Разговоры стали затихать, обрастать домыслами. Брошенные впопыхах молитвенники свидетельствовали, что тут не обошлось без нечистой силы.

* * *

Хмурым туманным утром, по приказу Альбо, моряки с «Тринидада» под руководством Васко Гальего отправились в лес за дровами. В клубах поднимавшегося тумана они добрались до знакомого участка, дружно застучали топорами. Крупные щепки сыпались на примороженную траву, брызгала мягкими опилками пила. Леон собирал вязанки, старательно стягивал веревками душистые поленья. Красные и потные, Сантандрес с Хинесом волокли поваленный ствол. Эрнандес правил лезвие топора серым сломанным бруском.

– Посторонись!  – закричал Хинес и оттолкнул зазевавшегося Гальего.

– Стойте! Куда потащили?  – отскочил Васко.  – Бросайте здесь, распилим на части!

Но моряки упорно шли к Эрнандесу.

– На пне удобнее,  – нехотя пояснил Сантандрес.

– Васко,  – промолвил Леон,  – хватит рубить. Нам столько не вынести.

– Вяжи!  – приказал командир.  – Вернемся второй раз.

– Мы так не договаривались,  – обернулся Хинес, положивший ствол к ногам Эрнандеса.

– Тогда пойдем конопатить. Капитан-генерал приказал всех свободных послать на стапель.

– Еще не лучше…  – заныл Леон.

– Баста!  – выдохнул Сантандрес и протер руки о штаны.  – Пора передохнуть. У кого мои сухари?

– Гальего получал,  – сообщил Хинес,  – по две штуки на каждого.

– Ты съел свой хлеб,  – вспомнил Васко,  – а наш лежит в сумке.

– Я принесу,  – предложил Леон, кинул веревки на поленницу.

– Без меня не открывай!  – погрозил Гальего.

– Не доверяешь?

– Сам поделю.

– Хинес, расскажи, как ходил к великанше?  – усаживаясь на ствол, попросил Сантандрес.

– Ты знаешь,  – надулся Хинес.

– Я уступлю тебе полкуска,  – пообещал матрос – Вдруг вспомнишь что-нибудь еще?

– Давай весь сухарь!  – потребовал Хинес.

– Нет, половину,  – повторил Сантандрес – Проси у Эрнандеса!

– Не дам,  – пробасил тот, откладывая в сторону топор.

– Тогда не расскажу,  – напыжился Хинес.

– Расскажет и за четвертушку,  – решил Эрнандес, усаживаясь рядом с Сантандресом на поваленное дерево.  – Не тяни, а то передумает!  – посоветовал проголодавшемуся матросу.

– Васко, где сумка?  – послышался из тумана голос Леона.

– У старых пней,  – пояснил Гальего.

– Вечером после службы, когда отец Антоний раскрыл книгу, ты собрался на берег,  – напомнил историю Эрнандес.

– Да,  – как бы нехотя согласился матрос – Желаю, говорю, у святого креста на горе помолиться… «Иди, сын мой,  – передразнивая Антония, рассказывал Хинес,  – покайся в одиночестве, если чувствуешь потребность». А у меня «потребность» с темноты стоит и чешется.  – Моряки дружно загоготали, подзадоривая грешника.  – Со мной еще трое пилигримов увязались. Вы знаете, как мы выпросили шлюпку у вахтенных и что дали им за это.  – Друзья утвердительно закивали.  – Так вот… Подплываем к великанам, а они легли спать, только трое сидят у огня на корточках, прикрывшись накидками до земли. Мы сунули им в руки всякую мелочь, объяснили знаками, мол, пустите в шалаш к женщинам. Они обрадовались подаркам, однако мотают головами, разводят руками, просят еще. Мы тоже не дураки, отдали дрянь не сразу, а по частям. В общем, как мне показалось, сговорились. Я юркнул под шкуру, а там темнотища, как в трюме, лишь наверху между шестами маленькая дырка.

– Нет сумки у пней!  – перебил рассказчика Леон.

– Там она!  – ответил Васко.  – Посмотри у муравейника!

– Продолжай!  – нетерпеливо подтолкнул матроса Сантандрес.

– Помоги Леону!  – предложил Хинес Гальеги.

– Потом…  – отмахнулся Васко.

– Вошел я и начал на ощупь искать ее,  – вспоминал Хинес – Опустился на четвереньки, пополз вдоль стены перебирать наваленные шкуры. Вонь стоит, как на живодерне, пахнет дымом, кислятиной, тухлым мясом. Чувствую, поймал за ногу… Я вверх. Ага, лежит на животе. Мне бы, дураку, сразу помолиться, а я давай расталкивать ее, чтобы перевернулась. Она, забормотала, перепутала с мужем… Мне бы помалкивать, а я принялся успокаивать ее. «Желание» до предела поднялось, аж ломит, руки вспотели, дрожат, голос срывается… Она закричала, вскочила на ноги. Ну, думаю, не уйдешь! Хвать за задницу, повалил, стараюсь удержать…

– Нет у муравейника!  – раздраженно закричал Леон.  – Сам ищи!

– Протри глаза, макаронник!  – выругался Васко.

– Черт побери!  – вскипел Сантандрес – Перебил на самом интересном месте.

– Дальше вы знаете,  – обиделся Хинес, будто слушатели оказались виноватыми.

– Здорово он тебя отделал,  – посочувствовал Эрнандес, разглядывая почерневшие синяки.  – Болят?

– Немного,  – Хинес дотронулся до глаза.

– Я дам тебе половину сухаря,  – разжалобился приятель.  – Хорошо хоть голова уцелела. Могли проломить.

– Пойду помогу,  – Гальего поднялся и отправился к итальянцу.

– Как она на ощупь?  – поинтересовался Сантандрес.

– Мягкая, жирная…  – сладко произнес Хинес.

– Хороша!  – вздохнул матрос.

У пеньков сумки не оказалось, не было и у муравейника. Поплутав меж кустов и не обнаружив пропажу, Васко стал вспоминать, где положил сухари и кто из матросов работал поблизости. Туман редел, повисал капельками воды на тонких блестящих веточках. Подтаявший снежок лип комьями к сапогам. Вереницы следов кружили между деревьев, сплетались на полянах, расползались по тонкому рыхлому покрову, обнажали зеленовато-желтую траву. Тут Гальего заметил знакомые овальные провалы от ног великанов. Ему стало не по себе, захотелось вернуться к товарищам, где лежало сваленное в кучу оружие и доспехи, мешавшие рубке дров. Он поспешно обернулся и обомлел. В пяти шагах от него стоял здоровенный туземец, одетый в шкуры и раскрашенный поблекшими красками. Он держал в руках лук со вставленной стрелой. Матрос застыл от неожиданности. Не шевелясь, они рассматривали друг друга. Португалец слышал, как рядом в кустах бродил Леон, проклинал его забывчивость, бормотал любимое ругательство. У поваленного дерева громко хохотали моряки над Хинесом, не успевшим помолиться в чуме с великаншей и причащенным свирепым мужем.

– Порка Мадонна!  – выбрался из зарослей растерянный итальянец.  – Это кто?

Васко молчал. Индеец медленно отвел в сторону правую руку с луком, демонстрируя, будто не намерен стрелять, а левой – коснулся головы, чумазого лица и туловища. Гальего машинально повторил приветствие.

– Что ему надо?  – недовольно проворчал Леон.

Великан опустил лук, вынул стрелу из тетивы, сунул за шнурок на голове. Затем показал пальцем на незнакомцев и на небо.

– Сожрал наши сухари,  – догадался итальянец.  – Спроси, куда спрятал сумку, чучело балаганное?

Туземец радостно закивал, подошел ближе, бесцеремонно ощупал куртки моряков, похлопал их по плечам, пробормотал непонятные слова.

– Ты легче! Вон лапа какая…  – возмутился Леон и, нахмурившись, спросил, будто великан понимал испанский язык.  – Где сумка, ворюга?

– Эрнандес!  – негромко позвал Гальего, стараясь не испугать гостя,  – возьмите оружие, идите к нам! Мы нашли индейца.

За разговорами друзья не расслышали командира. Васко знаками пригласил туземца пройти к морякам, где весело трещавший костер разбрызгивал в небо золотистые искры. Великан добродушно согласился, пошел вслед за португальцем. Проклиная вора, съевшего обед, Леон поплелся за ними.

Смех улетел с дымом в низкое вязкое небо, когда испанцы заметили товарищей. Втянув голову в плечи, словно опасаясь получить затрещину, впереди шествовал командир. Широко размахивая руками, меря землю саженными ногами, за ним следовал великан, будто конвоировал старшего матроса. Леон послушно семенил позади, уткнувшись носом в волосатую накидку туземца.

– Сам пришел,  – вздохнул с облегчением у костра португалец.  – Наблюдал за нами, как сумку искали.

– Нашли?  – нетерпеливо спросил Хинес.

– Нет,  – Васко покачал головой.

– Слопал, окаянный,  – пробубнил Леон из-за спины аборигена.  – Если бы не я, он бы пристрелил португальца!

– Он мирный,  – возразил Гальего.

– Давай прогоним!  – испугался Сантандрес, разглядывая сильные руки дикаря.  – Мы не свяжем его.

– Ни в коем случае!  – воспротивился командир.  – Если он закричит, из кустов выскочит дюжина великанов!

– То-то я гляжу смелый!  – поддержал Леон.  – Совсем не боится нас.

– Эрнандес, взведи самострел и поглядывай за индейцем,  – приказал Васко,  – а вы кончайте работу. Пора собираться домой. Пусть великан сам решает, что ему делать.

– Подарить бы ему что-нибудь,  – посоветовал Эрнандес, роясь в карманах.

– У меня есть ножик,  – вспомнил Хинес.

– Господь с тобой,  – удержал Леон.  – Он пырнет тебя этим ножом!

– Отдайте ему шарф!  – Сантандрес протянул желтую замасленную тряпку.

Васко важно развернул грязный потертый подарок, повертел, показал прожженную дыру с пятнами от соплей, протянул дикарю. Тот радостно схватил тряпку, скрутил, сунул за шнур на голове. С пуком стрел за правым ухом и платком за левым, великан начал приплясывать у костра, притопывать, с силой вдавливать в землю остатки снега.

– Сожрал сухари, подлец!  – ворчал Леон.

– Танцуй!  – велел ему Гальего.  – Повторяй движения!

– Чего?  – заартачился итальянец.  – Пусть Хинес братается с «обезьяной», он чуть не породнился с ним!

– Вот еще!  – напыжился Хинес.

– Сантандрес,  – предложил Васко,  – ты моложе нас!

– Я не смогу,  – отказался тот,  – опыта нет.

Меж тем великан кружился, посыпал голову снегом, приглашал последовать его примеру.

– Попомните меня!  – пригрозил Гальего, берясь притопывать, махать руками.  – Упеку вас на стапель серу глотать! Сволочи!

– Здорово у тебя получается,  – усмехнулся Хинес – Даже лучше, чем у индейца! Ты задом поддай да задирай ноги повыше!

– Перестань!  – одернул Эрнандес – Не драться же с ним?

– Мало тебя великаны побили!  – прошипел Васко, брезгливо посыпая волосы травой.  – Я добавлю вместо обеда!

* * *

Великана привели в гавань и по распоряжению адмирала перевезли на островок в блокгауз, чтобы было легче наблюдать за ним. Детина вел себя миролюбиво, отличался отменным аппетитом, поразительной непосредственностью. Дикаря окрестили, дабы сила Господня вразумила его. Распугивая любопытных чаек и приводя в умиление испанцев, нареченный Хуан громким голосом прилежно повторял за Антонием слова: «Иисус», «Отче наш», «Аве Мария». Так как христианину не пристало ходить обнаженным в звериных шкурах, Магеллан подарил великану суконные штаны, рубаху, шерстяную куртку, шапку, которую тот немедленно испоганил, нацепив на грязную беленую голову.

Когда у туземца от обжорства болел желудок, он запрокидывал голову, засовывал в горло стрелу на глубину двух пядей, после чего начиналась кровавая рвота, приносившая ему облегчение. Не менее варварским способом великан лечил головную боль, делал порезы на лбу, выпускал много крови. Боль возникала от нежелания крови двигаться по телу, от скапливания в определенных местах, поэтому необходимо выпускать излишки наружу. Так он объяснял Моралесу свои загадочные действия. Стремление европейцев по любому поводу брать в руки ланцет и вспарывать вену являлось схожим мистическим представлением.

Посмотреть на диковинного великана приплыл с отцом маленький Хуан. Парнишка привез в подарок гиганту коробочку с крысой. Индеец взял ее в руки. Крупное чудовище пищало и кусалось. К ужасу и восторгу Хуана, великан съел крысу вместе со шкурой, откусив сразу голову и половину туловища. Мальчик увидел наяву, как дикари едят непослушных детей.

Индеец прожил на острове несколько дней, мешал работе испанцев, выпрашивал понравившиеся предметы. Приобретенные сокровища он тщательно прятал в блокгаузе под тряпками, где спал, и по-собачьи охранял угол от любопытных моряков. Вскоре туземец загрустил, попросился на берег. Адмирал велел отвезти великана назад вместе с подарками. Довольный и радостный туземец покинул флотилию, а на следующий день неожиданно вернулся с крупной взрослой ламой на ремне. Ему дали бусы, зеркальце, гребенку, велели наловить животных, не подпускавших близко моряков, но он более не приходил.

«Мы решили, что сородичи убили его за общение с нами»,  – записал летописец.