Выше отмечалось наличие разночтений в причинах гибели корабля Серрана, поэтому изложу еще одну версию трагедии. Согласно мнению некоторых ученых, несчастье произошло по вине вахтенных, не заметивших в темноте опасности отлива и не уведших судно на большую воду. Каравелла легла боком на обнажившийся грунт, приливная волна швырнула ее на камни. Говорят, никто не пострадал, удалось спасти почти все снаряжение и продукты. Последнее замечание вызывает сомнения. Оно рассчитано на королевских чиновников, непременно бы взыскавших с команды потери казны, однако после возвращения в Испанию подобное утверждение уже не имело значения. Почти все матросы Серрана погибли. Лишь четверо, с трудом освобожденные из плена, вернулись на родину. Кому и зачем придумывать оправдание случившемуся?

Хочу обратить внимание на фразу из летописи Пигафетты: «… его команде с трудом удалось спастись». Если спастись удалось «с трудом», то вряд ли на берег вытащили в полной сохранности хотя бы часть груза. Дальнейшие события убедительно свидетельствуют о тяжелом положении Серрана и его моряков.

* * *

Неделю люди Серрана собирали на берегу выброшенные океаном доски, веревки, рваные паруса, личные вещи моряков, раздавленные бочонки, переломанные ящики. С каждым днем волны приносили меньше подарков. Капитан велел трогаться в путь, строить форт у реки.

Рана Серрана затянулась кровоточащей темно-коричневой коркой. Голову раздирала боль, усиливавшаяся при изменениях погоды. Она ныла, пульсировала в левом полушарии, вызывала головокружение, тошноту. И все же он выздоравливал. Боясь пошелохнуться, потревожить задремавшую муку, капитан лежал на спине, прислушивался к шуму прибоя, голосам моряков, часами глядел на небо. Жизнь существовала за огороженным болью забором. Знакомые лица склонялись над ним, говорили, пытались влить в рот горячий жирный бульон. Серран противился, напрягался до обжигающей боли, «просыпался». Делал несколько глотков, лишь бы не мучили его, устало вытягивался на матрасе. В редкие минуты он связно говорил, понимал происходящее, давал советы, пока не погружался в полусон, полудрему, скрывался в раковину отчуждения. День и ночь перепутались, потеряли значение, беспорядочно приходили и уходили. То ночи следовали одна за другой, то день тянулся нескончаемо долго. Капитана тщательно охраняли, особенно после того, как Амадис попытался зализать кровь, причинил ему нестерпимые страдания.

Разведчики нашли неподалеку от бухты, в устье реки Святого Креста, удобное место для лагеря, защищенное скалами и водой. Началось перетаскивание вещей, строительство форта. Команду разделили на три части. Две из них под предводительством боцмана ушли к реке, третья осталась на прежнем месте с капитаном, пока первые не перенесут снаряжение и не заложат дом. Группа Бальтасара осматривала берега, собирала вещи, вынимала из ломаных досок металлические детали, полоскала и сушила тряпки. Затем соорудила санки и по сырому песку, кое-где покрытому снегом, волоком потащила к реке.

С утра до вечера в лагере горел костер, согревал раненого капитана; варилась солонина для приходящих и уходящих моряков; у заряженной бомбарды, наведенной на лес, дежурил Маэстро Педро. На пустынных полях охотники не встречали человеческих следов. Это радовало испанцев, ведь неизвестно, какие отношения сложились бы с индейцами. Не подготовленный к обороне отряд мог стать легкой добычей племени. Страх подгонял лучше командирского окрика, люди не замечали усталости, пронизывающего холодного ветра, воя диких зверей. Нужно было скорее возвести дом-крепость, запасти продовольствие на случай длительной осады, починить оружие, расставить его вдоль забора на подмостках, и многое другое. Отправляясь на реку,  – а путь туда был не близкий – или из форта в лагерь, моряки просили покровителей сохранить им жизнь, избежать встречи с туземцами. Старик капеллан провожал товарищей в поход, как на подвиг, воздев руки к небу, вспоминая победителя язычников Иисуса Навина.

Последним подняли на руки капитана. Серран глядел на голую бухту с одиноко торчащими камнями, и думал: за что Бог покарал его, отнял здоровье, удачу, престиж опытного капитана? Что он совершил недостойное христианина и офицера, в чем его вина?

Серран слабо махнул рукой, поплыл на плечах на север, где наслаждался покоем и бродил по лесу. На берегу остались крест – изгаженный птицами памятник кораблекрушению, и большая свалка мусора с черным кострищем посредине.

* * *

Окасио с солдатом брели на север, выбирали путь по компасу. Капитан подарил его Санчо за «великое открытие» второго теплого пояса в южных широтах. Сломанный инструмент чудом спасли с утонувшего «Сант-Яго». Он не годился для использования на плаву – от колебаний стрелку заклинивало,  – но точно показывал полюс на земле, будучи положенным на колени или на камень. Кроме компаса, у них имелся кортик – короткий меч, для использования в качестве ножа. Прочее бесполезное оружие – все равно они бы не справились с индейцами – сложили в лагере. Посланцы запаслись продовольствием и налегке тронулись в путь.

По подсчетам, на дорогу до Сан-Хулиана требовалось не более пяти дней, из которых сутки отводились на переправу через реку. Путешественники без приключений добрались до рио-де-Санта-Крус, где застряли на берегу. Переплыть реку не удалось, ведь никто заранее не приготовил для них лодку, не соорудил плот. Пришлось искать подходящие стволы валежника, обрубать кортиком ветки, подтаскивать к воде. А чем их связать? Разодрать штаны на веревки?

Проклиная свою непредусмотрительность, друзья принялись резать гибкие ветки кустарника, плести ломавшиеся на изгибах толстые косы. В обжигающей ноги ледяной воде прикручивали бревна друг к другу, исподлобья поглядывали на далекий берег. Руки тряслись от холода, зубы выколачивали дробь, челюсти отказывались двигаться. Объяснялись жестами, выскакивали из реки, растирали онемевшую розовую кожу. Двое суток ушло на строительство плота, а когда оттолкнулись шестами от камней, покрытых прозрачной корочкой льда, он развалился на встречной волне. Санчо скатился в воду.

Стараясь удержаться на трех шевелящихся под ногами бревнах, Окасио тянул ему шест. Ошалевший от страха, не умевший плавать солдат отчаянно кричал, колотил по воде руками. Он вцепился в палку и не выпускал ее, пока матрос не вытащил его на обломки плота. На трех бревнах с одним шестом, утопив сумку с продовольствием, они долго переплывали реку Святого Креста, чуть не ставшего могильным.

Когда бревна воткнулись в серый с наледью песок, они обрадовались избавлению, но вскоре пожалели, что не вернулись в лагерь запастись снаряжением, а непонятно по каким причинам упорно лезли вперед без самых необходимых вещей. На поясе у солдата сохранился кортик, и компас уцелел, однако с их помощью не разведешь костра, не сваришь обеда. Несчастных путешественников трясло от холода, конечности окаменели, пальцы не сгибались. Бросить бы затею и вернуться назад, да вот беда – надо опять переплывать реку! Разведчики выжали одежду, отправились на север. Теперь их жизнь зависела от скорости продвижения к Сан-Хулиану.

Сотня километров – небольшое расстояние для крепких здоровых мужчин при хорошей погоде. Но если они обморожены и голодны? Если впереди оказалось не ровное плоскогорье, а болота, кои надо обходить, углубляясь на материк? Все это неизмеримо увеличивало трудности пути.

– Сладкая трава,  – Санчо с хрустом разжевывая стебель.  – Хочешь попробовать?

– Напоминает капусту,  – Окасио сплюнул зеленую слюну – Куда пойдем?

– Туда,  – пряча руки под мышки, указал солдат красным носом.

– На запад?

– Ага.

– Может, рискнем напрямик? Надоело брести в сторону.

– Засосет, погибнем,  – затопал ногами Санчо, отогревая пальцы.

– Проклятая земля!  – выругался Окасио.  – Холодно, а трясина не замерзает.

– Мне бы новые сапоги!  – размечтался солдат.  – Можно было бы шагать и шагать…  – Он пошевелил торчащими из дыры грязными пальцами.  – В этих далеко не уйдешь.

– Худо дело. Замотай в платок!

– Горло болит,  – Санчо простужено закашлял.

– Что же ты чулки не зашил?

– Предупредил бы, что потонем, я бы собрал вещички…  – солдат вынул из носка сапога чулок, оторвал от куртки шнурок, перевязал дыру.

Они побрели вдоль топи, широким полукругом поднимавшейся на северо-запад, по высокой засохшей траве, скрывавшей неровности почвы. С длинных узких желтых стеблей скатывались крупные золотисто-зеленоватые капли, отражавшие цвет некошеного поля. Чавкали набухшие влагой сапоги, вторили шагам. Рыжие ягоды рассыпались по припорошенным снегом кочкам, вмерзли в ледяную корочку лужиц. Изломанные ветром кустарники тянулись голыми ветками к нависшему хмурому небу, сочившемуся мелким дождиком вперемешку с синеватыми снежинками. Капельки падали на побитую морозом траву. Она вздрагивала и оживала, будто кузнечики расползались по листьям. Птицы спрятались от непогоды, лишь вороны тащились за людьми, рылись в следах, разгребали наполнявшиеся влагой лунки, залетали вперед, опускались на кусты, шумно хлопали крыльями, кричали, старались удержаться на гибких прутьях.

Пар валил от людей. Нагнувшись вперед, хрипя больным горлом, Санчо пробивался от кочки к кочке, не обращал внимания на озябшие ноги, на отставшего Окасио. Солдат ломился к теплу, к жирному мясу, ароматному горячему вину Ночь на болоте посреди хляби ужасала его. Если бы не страх в темноте угодить в трясину, он пошел бы по звездам, уповая на Господа и собственное чутье. Шапка сползла на вспотевший лоб, капельки влаги застряли в бороде, сопли текли из носа. Он смахивал их грубым пальцем, почесывал кончик носа толстым желтым ногтем. Ворошил шапку, нахлобучивал на уши, сплевывал гнойную слюну, бездумно и раздраженно шел дальше. Он злился на всех: на адмирала, пославшего средь зимы каравеллу на юг; на капитана, проспавшего судно; на боцмана, предложившего пойти в Сан-Хулиан; на себя, за то, что согласился; на Окасио, не сумевшего связать бревна. Обида рвалась наружу, поэтому Санчо стремился уйти от матроса, чтобы не поругаться с ним.

Рослый Окасио тянулся за солдатом, наступал на примятую траву след в след, не сворачивал с проложенной тропы. Он меньше страдал от холода, но ужасно хотел есть. Матрос не мог пройти мимо хрустевших ледком сладковатых янтарных ягод, рвал вместе с ветками голубые незнакомые горошины. Догонял Санчо, но опять натыкался на низкие кустики с черноватыми гроздьями, наспех обирал их в липкую от сока ладонь. От ягоды желудок недовольно бурчал, пускал газы, требовал мяса. Окасио соорудил кортиком лук для охоты на ворон. Это отвлекло его от пути, он чуть не потерял солдата из виду.

– Постой, Санчо!  – позвал матрос – Давай набьем птиц на ужин!

– Ворон?  – товарищ с отвращением поглядел на стаю.

– Других нет,  – сказал Окасио, вставляя вместо стрелы остро отточенную веточку.

– Ешь сам,  – сплюнул солдат.

– Погоди, не торопись!  – удержал матрос.

– Передохнем,  – решил солдат и уселся на кочку, но тут же вскочил, потер почерневшие от сырости штаны.

Окасио осторожно подкрался к покачивавшейся на ветвях кустарника птице, натянул тетиву. Любопытная ворона наблюдала за ним. Матрос тщательно прицеливался, а «черная» широко открывала клюв, будто хватала больше воздуха. Свистнула стрела, ворона кубарем покатилась в траву. Окасио радостно закричал, бросился к ней. Птица отряхнулась, отлетела в сторону, раздраженно прокляла охотника.

– У нее толстые перья,  – безразлично заметил Санчо.  – Не прошибешь.

– Сделать бы наконечник!  – промолвил Окасио, подбирая стрелу – У тебя есть железо?

Солдат развел руками.

– И у меня нет.

– Индейцы оттачивают кость или скалывают кремень,  – вспомнил солдат.

– Где их здесь найдешь?  – Окасио огляделся по сторонам.  – Трава да колючки.

– Пожуй стебель,  – предложил солдат,  – поищи корни.

– Не хочу,  – матрос брезгливо поморщился.  – У меня от травы желудок болит.

– Это от голода,  – решил Санчо, раздирая жесткие волокна.  – Возьми кору, она вяжет.

– Пробовал. Горькая.

– Выбери тонкие веточки, они сладковатые. Зимой зайцы какие деревья обгладывают?

– Откуда мне знать?

– Молодые, свежие,  – пояснил солдат.  – Ты раньше голодал?

– Не довелось.

– Оно и видно. Главное – не думай о еде! Когда станет совсем невмоготу, набей брюхо чем попало, будто съел мясо. А о них забудь,  – кивнул на ворон.  – Пакостная птица, нечистая.

– Третий день думаю только о еде,  – пожаловался Окасио.  – Не хочу но думаю, думаю…

– Потом станет легче,  – успокоил Санчо.

– Потом?  – удивился матрос.

– Дня через два-три.

– Я не выдержу.

– Выдержишь,  – солдат потянулся за новым побегом.  – Не умирать же на болоте! На, попробуй!

Окасио нехотя пососал стебелек.

– Сластит,  – сказал он.

– Привыкнешь,  – Санчо похлопал матроса по плечу – Пойдем, не будем терять время. Силы быстро иссякнут, наступит усталость, пропадет желание пить, есть, двигаться – это конец. Не пересилишь себя – умрешь.

К полудню медленно повалил мягкий густой снег. Легкий шум в траве прекратился, стебли склонились под тяжелыми мохнатыми снежинками. Все вокруг посветлело, вороны засияли синеватыми переливами. Поле, с одиноко торчащими на кочках кустарниками, разутюжилось. Стало по-зимнему холодно. Тяжело дыша, посланники останавливались, доставали компас, с горечью убеждались, что углубляются на материк. Следовало подниматься вдоль скалистого берега и не сворачивать влево, не обходить болота. Теперь было поздно возвращаться, они упорно лезли на северо-запад. Это была вторая ошибка испанцев.

Прохлада подгоняла, зудила промокшие ноги. Усталость разливалась по телам, ныли спины. Снежинки таяли на лицах, стекали на бороды, слепили глаза, цеплялись за ресницы. Пустота вокруг – ни человеческого следа, ни остатков кострищ. Вечером послышался лающий вой волков. Стало страшно. Голоса приближались, уходили по трясине на восток, по известной лишь хищникам звериной тропе. Навалившаяся дремота, когда ноги брели, а веки слипались, вмиг исчезла. Рискуя угодить в топь, путники поспешно пересекли поле. Вдали замаячил спасительный лес. Люди из последних сил шли к нему через кочки, запинались и падали, окончательно промокли в лужах, перепачкались болотной грязью.

Дохнуло прелью, смолой, сосновыми иглами. Путешественники вышли на поляну, повалились в мягкий пушистый мох.

– Все, сил больше нет,  – выдохнул Окасио, откусывая и проглатывая горьковатые веточки.  – Зароемся куда-нибудь и заснем.

– Замерзнем,  – покачал головой Санчо, и бухнул кашлем, затрясся, поперхнулся.  – Надо дожить до завтра…  – выдавил из себя.  – Огня бы нам!

– Где возьмешь?

– Добудем.

Отдышавшись, испанцы начали оборудовать место для ночлега. Нарубили веток, натаскали травы, навалили лежанку у подветренной стороны вывороченного с корнем дерева. Окасио залез в душистые лапы, прижался к мшистому стволу, захрапел. Санчо возился с корешками и веточками, собирал, обнюхивал мох, тер палочки друг о друга, резал тесаком тонкие полоски коры, искал сухие травинки, дул на них, стряхивал пылинки.

Над головой между деревьями показались сгустившиеся яркие звезды, по утверждению Сан-Мартина,  – предвещавшие несчастье. Они загорались и падали, огненными стрелами вонзались в ветки, потухали в хляби болот. Выползла луна, рассеяла вокруг туманный свет, задержалась над поляной, увидела, как задымилась кора, проснулся слабенький огонек в солдатских руках, съел щепки, запалил хвою. Пламя костра выхватило из темноты сгорбленную коренастую фигуру, стаскивавшую рваный сырой сапог.