С моря задул легкий ветерок. Над бухтой взошло желтое солнце, вяло разлило тепло по спокойной воде, подсушило гниющие бурые водоросли на берегу, прощально поласкало редкий колючий кустарник. Корабли отдыхали на якорях, команды отсыпались в трюмах. Низко над водой проносились чайки, хватали на лету мелких рыбешек, кричали, отбивались от соперниц, взмывали ввысь к бледному голубому небу с расплывшимися серыми облаками, уползавшими за галечные холмы.

Когда на мачтах зашевелились вымпелы, адмирал собрался подвести Серрана к выходу из гавани, но замерил на глаз расстояние между «Сант-Яго» и судами бунтовщиков, решил, что ему не грозит внезапное нападение, хотя и находится рядом с «Викторией». Магеллан не хотел первым начинать маневры, давать повод противнику для ответных действий.

В полдень с бака «Тринидада» заметили подплывающую к флагману шлюпку. Четверо матросов с «Консепсьона» неторопливо везли вчерашних посланников. Нотариус со слугой поднялся на палубу каравеллы. Вежливо с поклоном гонцы протянули адмиралу петицию восставших капитанов, смиренно озаглавленную «Прошение». Магеллан позвал альгвасила флота Гонсало Гомеса де Эспиносу велел читать вслух витиевато-изысканное письмо. Запинаясь от обилия оборотов, эпитетов, сравнений, Эспиноса с трудом пробивался к смыслу послания, а командующий удовлетворенно отмечал про себя, что тон и намерения противников утратили воинственный пыл. Пространно и туманно они «извинились» за ночной налет на «Сан-Антонио», вызванный «дурным поведением» капитан-генерала по отношению к ним, хотя король назначил их командирами, в том числе и на злосчастную каравеллу, ставшую причиной раздора. Они не выдвинули новых требований, кроме повторения просьбы советоваться с ними, за что обещали служить лучше прежнего, относится к нему как к верховному командующему, покровителю и радетелю судьбы экспедиции. «…Как доселе просили лишь о милости, так впредь умоляем о покровительстве, лобызая руки и ноги». Фернандо почувствовал нерешительность противника, страх за случайно пролитую кровь, желание миром закончить вспыхнувшую ссору пойти на компромисс, повиноваться, если он станет чуточку мягче и уступчивее.

На «Тринидаде» вздохнули с облегчением. «Прошение» – не требование, не ультиматум о капитуляции, не вызов на сражение, не попытка навязать немедленное возвращение в Испанию.

Барбоса засопел от удовольствия, Гомес снисходительно улыбнулся, Пунсороль в знак мира похлопал нотариуса по плечу, Альбо отправился к вахтенным. Адмирал нахмурил жесткие колючие брови, почесал пятерней всклокоченную бороду, важно надвинул на уши берет, выдержал паузу и согласился обсудить просьбу капитанов. Гонцы обрадовались, что легко склонили командующего на свою сторону, посоветовали ему тотчас отправиться на «Консепсьон», где Картахена с Кесадой ожидали португальца. Сославшись на необходимость составить письменное соглашение о регламентации взаимоотношений, адмирал уклонился от приглашения, предложил гостям позавтракать в каюте, пока нотариус «Тринидада» Леон де Эсплета подготовит документ. Посланники растерялись от неожиданной чести, поблагодарили за оказанную милость. Магеллан распорядился накормить охрану послов вместе с командой в трюме, выдать ей по порции вина. Довольные матросы привязали лодку к веревочной лестнице, поднялись на флагман. Адмирал предоставил гонцов заботам Гомеса, подозвал альгвасила и шурина.

– Гонсало, – сказал он молодому испанцу, не растерявшемуся во время смуты в заливе Сан-Матиас, – возьми матросов, ночевавших на Утином острове: Васко Гальего, Эрнандеса Кальменеро, Хуана Сантандерса, Хинеса Мафру Леона Панкальдо. Отправляйтесь к Мендосе и захватите корабль!

– Вшестером против сорока двух человек? – приуныл альгвасил.

– Вы начнете драку, а с противоположного борта на помощь подоспеет Дуарте с солдатами.

– Тогда иное дело, – воспрянул духом Эспиноса. – А как попасть на корабль, они не пустят нас на палубу?

– Отвезешь письмо с приглашением явиться для переговоров на «Тринидад». Мендоса откажется, но ты не жди, пока дочитает до конца, постарайся убрать его первым. Команда без капитана не окажет упорного сопротивления. Если бы все матросы и солдаты были на их стороне, мятежники не послали «Прошение», а потребовали сложить оружие, подчиниться Картахене.

– Верно, – согласился Дуарте. – Надо действовать, пока люди колеблются.

– Поплывешь на лодке нотариуса, она стоит на виду у левого борта. Кесада с Мендосой наблюдают за ней, – продолжил адмирал. – Барбоса с правого борта подготовит шлюпку «Тринидада». Никто не заметит и не примет ответных мер. Когда Дуарте понесется к «Виктории», будет уже поздно.

– Хитро задумано, – поддержал шурин. – Я бы не сообразил.

– Я обещал тебе сражение на «Виктории», – улыбнулся Фернандо. – Покажи на что способен!

– Да я, да мы… – загорячился шурин.

– Идите готовьтесь! – оборвал адмирал.

* * *

Пятеро безоружных матросов на глазах у флотилии неторопливо спустились в лодку «Консепсьона», закрепленную у «Тринидада», заняли места на банках и корме, помогли полицейскому офицеру справиться с веревочной лестницей. Радуясь солнечному дню и легкому ветру, гребцы дружно взялись за весла. За кормой шлюпки побежали волны, следом за ними, догоняя и тая, – водовороты от весел.

Как фокусник отвлекает внимание зрителей действиями правой руки, а левой прячет монетку в карман, так Магеллан с другого борта флагмана провожал солдат Барбосы. Пятнадцать латников, с мечами и копьями, самострелами и абордажными лестницами, готовились вступить в сражение.

Узнав в приближающемся офицере Эспиносу, испанские капитаны удивились, почему возвращается не нотариус, а член экипажа адмирала? Но вскоре успокоились. Верховный офицер, обязанный следить за порядком в эскадре, должен вести переговоры с враждующими сторонами!

– Эй, вы, – окликнули дозорные Кесады, когда стало ясно, что лодка направляется к «Виктории», – куда поплыли?

– Везем письмо Мендосе, – нехотя сообщил Гальего.

– Зачем? – поинтересовались на «Консепсьоне».

– Сеньор Магеллан приглашает на переговоры, – как бы делая одолжение, пояснил Васко.

– Почему он нас не зовет? – по поручению капитана допытывался вахтенный.

– Потом к вам заплывем, тоже прочтете! – лениво пообещал Сантандерс.

– Адмирал принял наши предложения?

– Он нам не доложил, – ответил Васко.

– Сеньор Эспиноса, что слышно о переговорах? – через некоторое время спросил вахтенный. Альгвасил счел ниже своего достоинства надрывать горло.

– Отстань! – огрызнулся Сантандерс— Сказал ведь, и вам есть! Подождешь малость!

На «Виктории» приготовились встретить Эспиносу, опустили с борта веревочную лестницу. Мендоса с улыбкой подошел к поручням, довольный тем, что его первым почтил посредник командующего. На палубу вышли кормчие Вашко Гальего, Антон Соломон, альгвасил Диего де Перальта, боцман Мигель де Родос, матросы, слуги капитана.

Васко неторопливо привязал лодку к лестнице, придержал конец веревки, помог офицеру подняться наверх. Затем не спеша просунул ногу в петлю. Пока полицейский приветствовал капитана и команду, матросы вскарабкались на «Викторию», встали у него за спиной.

– Сеньор капитан-генерал велел передать вам приглашение явиться к нему для подписания документа, составляемого сейчас на «Тринидаде» Мартином Мендесом и Леоном де Эсплетой, о прекращении вражды и согласовании общего мнения относительно дальнейшего пути экспедиции, – провозгласил Эспиноса и подал Мендосе свернутое трубочкой письмо с красной сургучной адмиральской печатью.

Удовлетворенно ухмыляясь, казначей протер короткие руки о жирное тело, сощурил хитрые глаза, недоверчиво посмотрел на четкий оттиск щита с шахматными клеточками и орлом со сложенными крыльями. Осторожно обеими руками подхватил свиток, поднес к близоруким глазам.

– Вы собрались сражаться? – непринужденно поинтересовался полицейский, разглядывая доспехи Мендосы и его слуг.

– Вам нельзя доверять, – пробормотал Мендоса, силясь разобрать непонятное слово. – Кто это писал? Что за отвратительный почерк?

– Я помогу вам, – предложил Эспиноса и шагнул к испанцу.

Тот протянул листок, указывая на фразу, но в это момент альгвасил вонзил ему кинжал по самую рукоять в горло с левой стороны повыше кольчуги и, разрывая в клочья мясо с сухожилиями, дернул на себя. Не успев вскрикнуть, Мендоса повалился вперед к ногам полицейского, схватился за рану застонал.

Офицеры застыли от неожиданности: на палубе корчился капитан, заливал кровью недочитанное письмо. Эспиноса хотел нагнуться и убить казначея, но его опередил Васко, сваливший с ног ударом кортика в лицо телохранителя Симона, заворожено глядевшего на мучения хозяина. Матрос подскочил к распростертому Мендосе и с остервенением принялся пинать его в лысую потную голову, пока тот не затих и не откинулся на спину. Тогда Васко воткнул нож ему в глаз, повернул и вытащил наружу. Ноги казначея сжались и медленно обмякли.

Закованный в броню Симон бросился на матроса. Хинес схватил его за руку с мечом, повалил на доски. Завязалась драка.

– Именем короля! – закричал альгвасил. – Приказываю прекратить резню!

Оторопевшие матросы отскочили в сторону, но заметили малочисленность отряда Эспиносы, кинулись на них.

– Назад! – завопил кормчий Вашко Гальего. – Опомнитесь, что вы делаете? Санчес, Диего, Хуан, не троньте их! Мендоса мертв, не вмешивайтесь в склоку дворян! Перальта, растащи их!

– Именем закона! – призывал сбитый с ног Эспиноса. – Да здравствует Кастилия!

К счастью приверженцев Магеллана, значительная часть матросов «Виктории» не имела оружия, свалка походила на драку в таверне.

– Разойдись! – заревел быком Барбоса, продираясь к альгвасилу и мечом плашмя круша головы. – Перебью, сволочь! – грозил Дуарте, орудуя щитом и рукоятью клинка. – По местам, псы поганые!

Моряки в суматохе не заметили, как подошла вторая лодка, и по лестнице, у которой встречали полицейского, на палубу поднимались латники. Сопротивление оказалось бессмысленным. Дуарте рубил якорные канаты и стягивающие паруса веревки, расставлял своих людей у руля, склада с оружием, поворачивал пушки в сторону «Консепсьона». Слуг Мендосы разоружили, загнали в трюм. Повинуясь приказам кормчего Вашко Гальего, прочие матросы помогали Барбосе. Изрядно помятый отряд Эспиносы перевязывал раны, растирал холодным металлом синяки.

Захваченная каравелла подняла паруса и с лодками на буксире направилась к выходу из гавани к стоявшему на якоре «Тринидаду». На нижнем рее грот-мачты раскачивался вздернутый за ноги обезображенный грузный труп Мендосы, не участвовавшего в ночном налете, не запятнавшего себя убийством Элорьяги. «Какое же наказание ждет других?» – с ужасом думали на кораблях.

* * *

Внезапное изменение соотношения сил в пользу адмирала, выбило почву из-под ног мятежников. Стало ясно: мирного решения конфликта не будет. Труп Мендосы болтался в осеннем небе, устрашал и лучше всяких слов призывал солдат и матросов на сторону Магеллана. Офицеры, сочувствовавшие ночью испанским капитанам и примкнувшие к бунту, начали отворачиваться от них. «Люди с бака за нами не пойдут!» – Картахене говорил Кесада.

На «Сан-Антонио» дела сложились еще хуже. Новоявленный капитан Элькано, не выделявшийся среди титулованных кормчих, назначенных именными указами короля или приехавших в Испанию по приглашению Магеллана, пользовался уважением только у басков. Он предвидел поражение, искал выход из положения. С этой целью Элькано действовал подчеркнуто от имени Кесады, своего непосредственного начальника, которому был обязан повиноваться. «Капитан» выпустил из-под стражи израненного Мескиту, перевязал ему раны, сожалел о случившемся. Он, Элькано, не подозревал, что дело зайдет так далеко и прольется человеческая кровь. Он хотел, чтобы сеньор Магеллан точно выполнял инструкции. Заискивая перед Мескитой, Себастьян не переходил на сторону адмирала. Негоже легко менять командиров, иначе перестанут доверять.

Священник Санчес де ла Рейна и счетовод Антонио де Коса, один молитвой, второй вином, склоняли матросов вернуться домой. Хотя весь день много ели и выпили бессчетное количество кружек вина, настроение не улучшилось. Матросы испугались кары адмирала. «Да здравствует Кастилия!» – хмельно и вяло кричали они, вторя призывам счетовода. Деморализация команд затронула офицеров, привела к тому, что заговорщики в течение дня не договорились между собой о совместных действиях, не разработали плана прорыва из бухты.

Совсем иначе вели себя португальцы. Строжайшая дисциплина и полная боевая готовность царили на каравеллах. Регулярно по склянкам сменялись вахты, тлели в жаровнях угли, сох на ветру порох. Латники в доспехах разгуливали по палубам, дремали в кирасах на тюфяках. Абордажное снаряжение наготове лежало у бортов.

После удачного захвата «Виктории» честолюбивый шурин Магеллана наконец-то стал капитаном и, пользуясь поддержкой Гальего, наводил порядок на корабле. За сопротивление Эспиносе жестоко выдрал слуг Мендосы, заковал в кандалы, загнал в трюм. Прочие отделались страхом, покаянной молитвой, обетами отдать часть денег на Церковь в искупление грехов.

Возможно, почти не надеясь на успех, испанцы возобновили бы переговоры, но у них на два корабля осталась одна лодка, лишиться которой значило примерно то же, что при шторме потерять мачты. А враги не желали делать уступок, ожидали своего часа.

В противостоянии кораблей прошел день, один из последних теплых дней осени, посылаемых Господом на землю между бурями, дождями, мокрым снегом, и от этого вдвойне прекрасным.

Слепя дозорных Магеллана, солнце скатилось к холмам за мятежные каравеллы. С берега потянулись длинные тени. Они темными руками щупали корабли, крались по палубам, лезли в люки. В воздухе разлился покой, небо очистилось, растаяла дымка у горизонта, раздвинула океан, углубила каменистую равнину. Небосвод поднялся, просторы расширились, зримо явили бесконечность мира, одиночество и слабость скорлупок-кораблей, приготовившихся к братоубийственной войне на краю вселенной.

Вспыхнуло севильской розой закатное небо, зашевелились пламенем лепестки, золотистые стрелы Феба рассыпались по воздуху, наполнившемуся синевой и надвинувшемуся на огненный сад. Алый цвет поглощал лазурь, поднимался выше, пока не охватил полнеба. Тогда он начал бледнеть, отступать за материк, освобождать пространство сумрачной серости, пришедшей на смену голубизне. Темнота обступила справа и слева скрывшееся солнце, загнала под землю огонь, заволокла горизонт.

В наступившей ночи заблестели звезды, окружили толпой двурогий месяц. Серебряные монетки рассыпались по черной бархатной скатерти, молнией чиркали по небосклону, скатывались к воде. На их месте загорались новые, с каждым часом увеличивались числом, приближались к берегу. Они несли на землю прохладу, тишину, сон, умиротворение.

Смолкли на судах пьяные песни, погасли огни, застыло на мачте беспокойное тело Мендосы. Закончился еще один день Страстной недели, перед великим праздником крещеного мира.

* * *

Около полуночи с берега задул теплый ветер. Вахтенные доложили Элькано о возможности выйти в океан. Баск поднялся на палубу. На соседнем «Консепсьоне» мелькали огни, суетились люди. Штурман понял, что они готовятся к прорыву. Тогда он приказал выбрать якоря и берегом обойти «Тринидад», поджидавший испанцев в центре бухты. Антонио де Коса выгнал из трюма сонную команду, боцман Диего Эрнандес растолкал ее по местам. Матросы полезли по вантам спускать подвязанные к реям паруса. Канониры глазели на них и не знали, заряжать ли пушки к бою или ждать приказа капитана? В ленивой беспорядочной возне первыми закончили работу матросы, выбиравшие кормовой якорь.

Налетевший с берега шквал начал медленно разворачивать каравеллу кормой к флагману. Элькано побежал к носовым лебедкам поднять якоря и выровнять судно по ветру, но тут матросы распустили грот. Огромный прямоугольный парус прогнулся в обратную сторону, облепил мачту с вантами, потащил судно в море. «Сан-Антонио» сорвался с якорей, стал приближаться к «Тринидаду». Стремясь избежать столкновения, грозившего проломить борта и попортить такелаж, рулевые вцепились в румпель. Волочившиеся по грунту якоря делали тщетными их усилия.

Не успела команда опомниться, как прогремел залп орудий. Картечь просвистела над головами, впилась в тело корабля, разорвала паруса и ванты. Послышались стоны, вопли, проклятия. Матросы забыли об управлении судном, поспешили укрыться от рубленого свинца, в панике повалились на палубу. Неуправляемая каравелла левым бортом наползала на «Тринидад», а с него палили из пушек и фальконетов.

Якоря смягчили удар, застопорили движение. В тот же миг с флагмана на палубу «Сан-Антонио» горохом посыпались латники, крича и размахивая обнаженными мечами. Баск спокойно наблюдал со шканца, как солдаты Магеллана загнали пьяных матросов на бак, как отчаянно дрался у грот-мачты Антонио де Коса, звал на помощь слуг, как те повалили хозяина, заломили ему руки за спину, связали веревками. Элькано ждал, когда придет его очередь отдать меч в руки возглавлявшего штурмовой отряд Эстебана Гомеса. Себастьян сразу понял, что проиграл сражение.

– Бросай оружие, щенок! – потребовал разгоряченный Эстебан, поднимавшийся по лестнице и увлекавший за собой с полдюжины солдат.

– Добрый вечер, сеньор Гомес, – улыбнулся баск. – Я не оказываю сопротивления. Вот мой меч, – он протянул запертый в ножнах клинок. – Он чист, я не вынимал его. – Эстебан выхватил оружие. – На мне нет доспехов, я не хотел сражаться, – Элькано, распахнул плащ, показал мягкую теплую куртку.

– Где Альваро? – прижал его к борту Гомес.

– Заперт в своей каюте с кормчим Хуаном Родригесом де Мафрой.

– Жив?

– Я просил его выйти на бак для переговоров, но он отказался.

– Ты хотел, чтобы мы расстреляли его из пушек? Свяжите предателя! – скомандовал Эстебан и бесцеремонно толкнул баска в грудь на мачтовые кнехты под ногами. Тот кубарем полетел на палубу, сильно ударился головой о бизань, разодрал в кровь ухо.

– Ты не смеешь! – закричал Себастьян, стараясь подняться на ноги.

– Смею! – прервал португалец, избивая пленника вложенным в ножны мечом. – Это тебе за Мескиту, гипоскуанская собака, а за Хуана я вздерну тебя на рее! В капитаны захотел? На, сволочь, получай! – он наотмашь хлестал его, как молотят цепями сноп с зерном.

Элькано схватился за голову, калачиком свернулся на палубе, прикрыл уязвимые места. Гомес безжалостно колотил врага.

– Может, вспорем брюхо да кинем за борт подыхать? – услужливо предложил солдат.

Эстебан пнул окровавленное тело.

– Заколоть? – спросил воин.

– Брось в трюм, – велел португалец, вытирая рукавом пот с лица. – Капитан-генерал решит, что с ним делать.

* * *

Когда раздались залпы с «Тринидада», по знаку Магеллана «Виктория» устремилась в крутой бейдевинд на «Консепсьон», возившийся с якорями и парусами. У них дела обстояли не лучше, чем на «Сан-Антонио». Деморализованная страхом и пьянством команда неохотно выполняла приказы Кесады. После гибели казначея и захвата «Виктории» Карвальо сказался больным, заперся с сыном в опустевшей каюте. Капитан чувствовал измену штурмана, но не имел сил наказать его, слишком велик был авторитет португальца у простых моряков. Остался один опытный моряк – боцман Жуан ди Акуриу грубый необщительный лузитанец или баск, не желавший жертвовать жизнью во имя интересов господ. На него легла забота подготовить корабль к бою и выходу в океан. Свалившаяся на плечи моряка большая ответственность, обещавшая в качестве награды четвертование или виселицу, обескуражила его. Легко выполнять команды, будучи пешкой в мятеже, сохраняя возможность оправдаться верностью присяге заблудшему капитану, свалить вину на него, и совсем другое дело – возглавить нападение на адмирала. Жуан ди Акуриу приуныл.

Пушки палили у выхода из бухты, паруса «Сан-Антонио» маячили в темноте. На «Консепсьоне» нельзя было разобрать, кто в кого стреляет, на чьей стороне перевес. Картахена с бака пытался разобраться в сражении. Кесада метался по палубе, подгонял нерасторопную команду. Опыт сухопутного офицера заставил Гаспара в первую очередь позаботиться об артиллерии, а боцман видел главную задачу в подготовке корабля. Первый требовал перетащить пушки на левый борт, которым должны были разойтись с флагманом, второй – посылал матросов на ванты. Сорок человек не в состоянии за десять минут проделать такую работу. Когда пораженный Картахена увидел стремительно надвигавшуюся «Викторию», на корабле не успели подготовиться ни к сражению, ни к лавировке.

– Фальконеты на бак, пушки к бою! – скомандовал в растерянности Кесада.

Ганс Варг с канонирами исчез, слуги капитанов не умели правильно зарядить орудия.

– Надо поднять якоря и пройти вперед, – подсказал боцман, – тогда «Виктория» проскочит мимо и врежется в берег!

Кесада не воспользовался разумным советом, решил встретить грудью противника.

– Все на борт! Смерть португальскому предателю! – приказал он экипажу.

– Вооружите людей! – велел Картахена. – Почему у них в руках ничего нет?

Только тут Гаспар заметил, что половина команды не готова к битве. С «Виктории» раздались выстрелы и крики: «Вы за кого?»

– За короля и Магеллана! – громко ответил мальчишеский голос.

– Ах ты, дрянь! – заорал Кесада и бросился к юнге с обнаженным мечом. – Зарублю, изменник!

Педро ловко юркнул в сторону. Капитан запнулся за подставленные ноги, кувырком полетел на палубу, больно ударился плечом, выронил меч, оцарапал пальцы. Однако быстро вскочил на ноги, зашарил руками, ища оружие. С «Виктории» треснул фальконет, картечь высоко пролетела над головами, порвала кресты на парусах. Матросы кинулись врассыпную.

– Назад! – Кесада поднял меч. – Несите факелы, жгите «Викторию»! Где пушкари, почему не палят?

Резкий удар пришелся в середину корпуса «Консепсьона». Сбитая с ног команда упала на палубу. Каравелла развернулась, счалилась бортом с «Викторией», застыла. Полетели абордажные крючья, натянулись веревки, прочно сковали столкнувшиеся корабли.

– Вы за кого? – послышалось со всех сторон. Солдаты Барбосы штурмовали корабль.

– За короля и Магеллана! – поспешно повторяли матросы «Консепсьона», опускали оружие, сдавались в плен.

Капитаны со слугами оказывали упорное сопротивление. Кесада отчаянно пробивался к баку, где дрался Картахена. Прибывавшие с «Виктории» латники загораживали путь, разбивали врагов на две группы. Сверкали мечи, лязгало по доспехам железо, брань и проклятия перемешивались с криками раненых. Люди инспектора заняли лестницы на бак, копьями сбрасывали наступавших. Кесада сражался на палубе. С него сбили морион, оцарапали лицо, раздробили щит с фамильным гербом, злорадно насмехались, грозили посадить задом на копье. Он рубился из последних сил, безнадежно, обречено, ибо отступать было некуда, – его окружали злобные лица, жаждавшие дворянской крови еще вчера недосягаемого им человека, а сегодня превратившегося в преступника. Капитан не надеялся на пощаду, искал смерти, сознавал, что опять проиграл последнюю в жизни партию в шахматы. У него осталось одно: достойно умереть, как погиб его отец в сражении с маврами, как он сам учил сына в родной Испании.

Незаметно для себя, Кесада пятился к шканцу, где наверху его поджидали с сетью Николай Грек и Диего Кармона. Латники копьями подгоняли капитана к стенке. Слуг повалили и связали, никто не мог предупредить его о ловушке. Картахена с бака из-за полоскавшихся на ветру парусов потерял соратника из виду. Кесада слышал с противоположного конца корабля крики, придававшие ему силы в бессмысленном сопротивлении. Гаспар прикрывался осколком щита, рубил копья, и в этот момент, как на римского гладиатора, на него набросили сеть. Щит вывалился из рук, меч воткнулся в сапог. Его принялись пинать, избивать кулаками, пока он под ударами не повалился на палубу и, уткнувшись лицом в дубовые доски, беззвучно заплакал от беспомощности и обиды.

Наступила тишина. Дуарте засунул меч в ножны, устало побрел к баку, где солдаты в полсилы пытались подняться по лестнице к контролеру. Барбоса встал неподалеку, сложил руки на груди, залюбовался зрелищем. Ленивое сражение скоро наскучило ему

– Сеньор Картахена, вам не надоело сопротивляться? – спросил он и добавил: – Я велю Гансу Айресу расстрелять вас из фальконета, если не сложите к моим ногам оружие!

Картахена обернулся к «Виктории» и заметил в десяти метрах наведенное немцем орудие. Канонир боялся задеть штурмующих солдат, ждал удобного момента. Люди Барбосы без приказа прекратили драку, отошли назад подальше от картечи. Слуги Картахены бросили оружие, спустились вниз. Рыцарь оказался в одиночестве. Еще раз взглянув на немца с раскаленной докрасна звездочкой запальной иглы, он вытер о рукав родовой меч, обнажавшийся при королях Испании, вложил в золоченые ножны с кровавыми камнями, отвернулся от зрителей, поцеловал его и бросил за борт. Полный достоинства и чести, племянник Фонсеки сошел с бака. Чернь расступилась перед грандом, никто не осмелился притронуться к нему. Картахену увели в трюм, заперли отдельно от Кесады.