Хмурым дождливым утром 3 апреля на берег в лодке отправились четыре землекопа вырыть могилу Хуану Элорьяге. У реки на ровной площадке между холмов капелланы освятили землю для праха португальца. К полудню доставили все необходимое для погребения. Плотники сколотили гроб, обтянули черной тканью, украсили малиновыми лентами с кистями шелковых ниток, приготовленными для обмена с туземцами. Из белого атласа сшили подушку, наполнили опилками и стружками от гроба. Из второго куска изготовили покрывало. Средств не жалели. Магеллан распорядился похоронить штурмана по высшему офицерскому разряду. Тучное тело кормчего прикрыли королевским штандартом, бережно опустили в лодку, повезли с почестями на берег.

Когда офицеры вынесли гроб на землю, загремели салютом пушки, провожая в последнюю дорогу верного сторонника адмирала, пирата и насильника, мечтавшего вернуться домой капитаном. За гробом колонной с флагами в парадной форме, как на торжественной мессе в бухте Святой Люсии, шествовали поредевшие команды судов. Закованные в кандалы сорок человек с трех кораблей ожидали своей участи на дне трюмов.

Магеллан брел с непокрытой головой, глядел воспаленными красными глазами на гроб, не замечал ничего вокруг. Мелкие капельки дождя путались в густых седеющих волосах, стекали по широкому лбу, поблескивали в длинной отросшей бороде. Чуть поодаль, сжимая двумя руками адмиральский стяг, шел шурин, ставший капитаном и вторым командиром эскадры.

Подавленный и удрученный пролитой кровью, обеспокоенный судьбою пленных, не видя грязи и камней, машинально размахивая кадильницей и бормоча молитвы, отец Антоний семенил за знаменем в старой рясе, в сбитых матросских сапогах, надетых на голые ноги. Священник дал обет за грехи человеческие вести строгую жизнь, пока не исчезнет зло на земле, не прекратятся раздоры и братоубийства.

На кладбище гроб опустили на скамьи. Капелланы совершили обряд, помогли душе несчастного обрести покой на небесах у Пречистого Престола. Затем долго и проникновенно говорил адмирал, ставил в пример жизнь погибшего, просил кары Господней антихристам, предателям, клятвопреступникам, о коих два дня назад пламенно проповедовал отец Антоний. – Горе вам, заблудшие, поверившие лжехристам! – восклицал Магеллан, словно перед ним стояли не солдаты, подавившие мятеж, а сорок колодников, пошедших за Картахеной. – Огненная десница покарает вас, не будет вам покоя на земле и на небе! Только выполнивший долг достоин вечного блаженства и легкой смерти! Поглядите, как ангелы принимают душу праведника в свои объятия, как возносят в небесные чертоги, как поют сладкими голосами!

Мокрые озябшие люди смотрели по сторонам, но ничего не замечали, кроме тяжелого серого неба, придавившего ползучий туман. В ушах завязли дробный шорох дождя, легкий шелест волны о блестящую рыжеватую гальку – унылый шум осени.

Желтое лицо покойника выражало равнодушие и усталость. Тонкие струйки сбегали за уши на подушку, впитывались тканью. Белоснежный королевский штандарт посерел, обтянул выпуклое брюхо кормчего. Между ног образовалась лужа.

Адмирал клялся наказать виновных, отчего присутствующим становилось не по себе. Отец Антоний сокрушенно качал головой, видел вместо лучезарных ангелов грубые виселицы с раскачивающимися на ветру трупами. Он знал, по флотскому закону сорок человек обречены на смерть. «Зачем все это? Кому нужна такая победа? – думал францисканец. – Пусть бы враги уплыли в Испанию, ласкали жен, растили детей. Прочие бы с честью достигли островов, поровну поделили богатства и славу. Господь дал человеку право выбора. Почему же одни люди заставляют других поступать по своему желанию? Господи, прости им грехи, – просил Антоний за Кесаду и Малину. – Дьявол затмил их разум, страх голода и смерти во льдах превратил в зверей».

Наступила пора прощания. Утомившийся адмирал отошел в сторону, уступил место у гроба соратникам и друзьям. Альваро Мескита, с перевязанными руками и в кровоподтеках, опустился в грязь на колени, поцеловал кормчего. Жуан Серран склонился над ним, притронулся ко лбу. Хуан де Мафра, Эстебан Гомес, Жуан Карвальо, Дуарте Барбоса провожали друга, с первых дней подготовки экспедиции разделившего с ними заботы. Матросы подходили по одному, крестились, кланялись, шептали молитвы.

Францисканец приблизился к гробу и ужаснулся от вида трупа, залитого водой. Священник поспешно перекрестил его, подошел к Магеллану, попросил скорее забить крышку, не мучить погибшего. Адмирал махнул платком, с кораблей ударили пушки, плотники застучали молотками. Офицеры взяли в руки канаты, опустили гроб в могилу, в натекшую с поверхности земли лужу. Солдаты под звуки салюта засыпали яму сложили из камней холм, воздвигли деревянный крест в рост человека с вырезанными буквами: «Хуан де Элорьяга. 1520 год».

Что-то недоброе спряталось посреди просторной площадки у могилы. На равнине зловеще маячили кондоры, словно сраженные Гераклом в заливе Арголиды стимфалийские птицы. Антоний боязливо перекрестился, плюнул на дьяволов, побежал догонять колонну, шлепая по лужам великоватыми сапогами.

* * *

Адмирал сам возглавил следственную комиссию. В нее вошли писцы, нотариусы, португальские капитаны. Сразу после погребения Элорьяги начались дознания. Верные Магеллану люди учинили дотошный допрос участникам и свидетелям бунта, а для «откровенной» беседы заготовили в Севилье пыточные инструменты, пригодившиеся весьма кстати. Матросов, не оказавших упорного сопротивления при разгроме восстания, но открыто выступавших против капитан-генерала, нещадно хлестали кнутом, пока они не повисали на ремнях, стягивавших руки к поперечным балкам. Магеллан не отказал себе в удовольствии поговорить с заблудшими, избивал палкой обнаженные окровавленные тела. Ярым сторонникам капитанов пришлось хуже: они понюхали запах раскаленных углей и железа, но членовредительство командующий запретил, приберег стальные сапоги и перчатки для главного зачинщика – Гаспара Кесады.

Стоны и крики слышались в трюмах до конца дня. Судовые работы прекратились, спешить стало некуда, впереди ждала долгая зима. Разговоры умолкли, матросы опасались доносчиков. Палубы опустели, лодки застыли на привязи, на берегу одиноко чернел мокрый крест штурмана в ожидании новых надгробий. Мелкий нудный дождь моросил, не переставая. С моря надвигалась серая ватная сырость, туманом расползавшаяся по заливу.

Когда вокруг начало темнеть, комиссия устала от работы. Первый день расследования неопровержимо доказал вину одного из участников бунта. Мертвого Луиса де Мендосу обвинили в нарушении присяги королю и адмиралу, подстрекательстве к мятежу, неуважении к Церкви и прочих смертных грехах, которые можно было изобрести за часы истязаний колодников. Командующий вынес приговор: четвертовать!

Вытянувшийся посиневший труп казначея, с открытым ртом и перекошенным болью лицом, сняли с реи, увезли на берег. При свете факелов и костров наспех переделали праздничный помост в лобное место, поставили плаху. Стряхивая капли с бумаги, Леон де Эсплета зачитал обвинительный документ. Антоний благословил покойника на смерть, словно живого. Палач в новом красном балдахине со страхом неумело саданул топором по руке и угодил в плечо. Труп дернулся. В ожидании крика все невольно отшатнулись от него. Но чуда не произошло.

Палач кромсал тело топором, и всякий раз оно вздрагивало. Жуткая гримаса на лице Мендосы становилась страшнее, будто он силился закричать и не мог. После второго или третьего удара на помост свалилась лысая голова. Мяснику сделалось дурно, его вырвало на части жертвы. Нотариус взял голову за ухо, поднял, показал зрителям. Она выскользнула из рук, упала на землю, покатилась к толпе. Народ в страхе шарахнулся в стороны. Солдат спрыгнул с помоста, перевернув ее ногой, воткнул в шею копье, вскинул в черное небо.

Жуткая сцена казни потрясла команду. Моряки поверили, будто после смерти казначей перенес ужасные муки, самые страшные, какие придумало грубое воображение воина XVI столетия. Люди молча смотрели, как помощники палача нанизывали на шесты обрубки, как посадили на кол голым задом жирный торс, вполовину похудевший от невзгод и лишений последних месяцев.

Накануне Пасхи, праздника любви, всепрощения, возрождения жизни, на пустынном берегу залива Святого Юлиана появилось два символа цивилизованной Европы – крест и плаха, окруженная жердями с разлагающимся человеческим мясом.

Утром моряки увидели отвратительную картину: крупные черные птицы ожесточенно дрались над останками капитана, звери-падальщики бродили между кустов. Ночью они выли и стонали, словно жаловалась и плакала не отпетая душа грешника.

Любимчика кардинала Фонсеки, «равноправную персону», адмирал не осмелился пытать. Картахена имел особые секретные полномочия, вероятно, полученные от дона Карлоса. Всю злобу и ненависть к врагам Магеллан выместил на убийцах Элорьяги – Кесаде и Молине. Четыре дня их нещадно истязали, унижали человеческое достоинство. Подвязывали к балкам, палили огнем, варили кипятком и били, били, били, пока не сломили, не превратили в послушных скотов. Не соображая ничего, лишь бы продлить паузу в муках, Кесада наговаривал на себя, соглашался с тем, что подсказывали палачи, а писцы ловили каждое слово, заносили на бумагу. Иногда на капитана находило прозрение, он все отрицал, грозил Божьим гневом, клялся на Библии преданностью императору, твердил, что выполнял долг перед Испанией, требовал пригласить адвоката и священника. Адвокатом приходил Барбоса, все начиналось сначала.

В страхе за свою жизнь сподвижники Кесады – Хуан Себастьян Элькано, счетовод Антонио де Коса, доминиканец Санчес де ла Рейна валили все на него, выгораживали себя как покорных исполнителей, связанных по рукам и ногам присягой капитану. Они-де были уверены, что действуют в интересах короля; капитан внушил им, будто сеньор Магеллан замыслил погубить эскадру перейти на сторону Мануэла. Они выдумывали подробности захвата флотилии, наперебой винили Мендосу – мертвому пытки не страшны, – призывали в свидетели Картахену.

Комиссия устраивала очные ставки, превращавшиеся в препирательства и взаимные упреки подследственных. На пятый день вчерне закончили работу, вынесли чудовищное решение: казнить сорок человек! Приговор держали в тайне, опасались недовольства команды, намеревались обнародовать утром 7 апреля.

Но разве можно скрыть то, что известно дюжине человек? Слухи просочились на корабли, поднялся ропот. Матросы боялись возражать, шептались в закоулках, просили заступничества у капелланов, но те не осмеливались противоречить Магеллану. Один Антоний, стуча босыми растрескавшимися пятками по доскам палубы, отправился в каюту капитана. Адмирал прогнал его с глаз, не выслушал до конца, не удостоил чести возразить. Он велел ему не лезть в дела, заниматься душами верующих, дабы впредь не совершали подобных глупостей. Обиженный священник вернулся на палубу и выполнил совет командира. Началось стихийное заупокойное бдение.

Желтыми звездочками в ночи загорелись свечи. Из хранилища вынули створчатый алтарь Божьей Матери, заступницы и просительницы за странствующих и униженных. Рваными рукавами натерли до блеска позеленевшие от патины серебряные подсвечники. Принесли реликварий с волосом Баррамедской Божьей Матери, зажгли кадильницы. У коричневого огарка свечи Антоний раскрыл потрепанную книжку:

«Приходит Иисус с учениками на место, называемое Гефсимания, и говорит: „Посидите здесь, пока Я пойду и помолюсь“. Взял с Собой Петра, обоих сынов Зеведеевых, начал скорбеть, тосковать: „Моя душа смертельно томится; побудьте здесь, бодрствуйте со Мною“, – сказал Иисус. Он отошел немного, пал на лицо Свое, молился и говорил: „Отче Мой, если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты“. Затем вернулся к ученикам, нашел их спящими, упрекнул Петра: „Вы не могли один час бодрствовать со Мною?

Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна“.

После этого Он второй раз удалился на молитву: „Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя“. А когда возвратился, нашел учеников опять спящими, ибо глаза у них отяжелели. Тогда Иисус оставил избранных, помолился в третий раз, изрек то же слово»

(Мат. 26).

Вслед за священником матросы просили на коленях Деву Марию умилостивить Сына, сжалиться над заблудшими товарищами, пронести чашу мимо их голов, простить, как Он велел прощать грехи, не помнить зла. Безысходностью веяло от молитвы, как в Гефсиманском саду, когда Христос разговаривал с Отцом. Не миновала тогда чаша Иисуса, как не минует приговор мятежников. Солдаты прочитали заупокойные молитвы по живым кандальникам, зажгли еще сорок свечей, сорок слабеньких дрожащих огоньков, способных потухнуть от тяжелого воздуха залива. В трюмах неистово молились обреченные, слышавшие, как их поминали наверху.

Недовольство команд, грозившее стихийным взрывом более сильным, чем мятеж офицеров, нашло выход в религиозном экстазе. Пожаловавшись Деве Марии на несправедливость, причем никто не отважился назвать имени Магеллана, и переложив на женские плечи заботы о судьбе друзей, а также, удовлетворив потребность очиститься молитвой после кровавых раздоров, люди освободили души от вины, успокоились и, просветленные верой в добро, расползлись по углам спать, уповая на Христа и Провидение.

* * *

Утро 7 апреля выдалось солнечным и ясным, как в дни бунта, когда бухта просматривалась из конца в конец до краев горизонта. Природа смеялась над людьми, посылала в дни траура теплое солнце, чтобы мучительнее приходилось прощаться с земным бытием, переступать порог сознания, отправляться в Чистилище, где держать ответ за содеянное.

После завтрака, во время которого заключенных не покормили, вопреки христианской традиции исполнять последнюю волю приговоренных к смерти, колодников усадили в лодки, свезли на берег, где их ожидали капелланы в служебном одеянии. Команды судов собирались у помоста с гниющими останками казначея. Легкий ветерок с моря уносил смрад на равнину, шевелил лохмотья. Окруженные кольцом латников в начищенных доспехах с обнаженными мечами, кандальники угрюмо молчали, разглядывали подходивших товарищей, оказавшихся по другую сторону жизни. Некоторые бунтовщики не желали замечать происходящее, ложились спиной на гальку, закрывали глаза, подставляли лицо солнцу, не виденному со злопамятных дней.

Зрители избегали встречаться взглядами с узниками, удалялись от них, перешептывались, кивали на помост, предполагали, будто мучительное удушение веревкой адмирал заменит быстрой смертью от топора. Хорошо бы хоть это, – Господь услышал бы их молитвы!

Последним на берег прибыл Магеллан со свитой помощников и грязным Антонием в драной рясе на голом теле, с блуждающими глазами фанатика, приобретавшего репутацию святого человека. Францисканец выскочил из лодки в воду и, не обращая внимания на выстроившуюся эскадру, приветствующую капитан-генерала, отправился к избитым и покалеченным мятежникам осенять их деревянным крестом, утирать лица рубищем. Ему не препятствовали.

Морщась от трупного запаха, на помост взошел Леон де Эсплета с длинным свитком в руках. Колодников пиками подняли на ноги, подогнали к жердям с обрубками Мендосы. Неторопливо растягивая слова и набирая полную грудь соленого воздуха, нотариус читал заключение следственной комиссии, перечислял преступления обвиняемых. Матросы молча слушали приговор: «Гаспар де Кесада – капитан королевского флота, разжалован в рядовые и как один из главных зачинщиков бунта приговорен к четвертованию; Антонио де Коса – лишен должности, приговорен к смерти путем отсечения головы; Хуан Себастьян де Элькано – разжалован в рядовые, приговорен к смерти путем отсечения головы; Луис де Молино – приговорен к смерти путем отсечения головы…» И так сорок раз. Только Картахена, как равный Магеллану, получил сомнительное право на жизнь, да из уважения к сану де ла Рейны, комиссия не назначила доминиканцу высшую меру наказания. Обоих приговорили к изгнанию, обещали бросить в заливе на съедение диким зверям, когда весной флотилия поднимет якоря.

– Документ подписан верховным судьей Божьей милостью и императора дона Карлоса, кавалером ордена Сант-Яго, капитан-генералом флота Фернандесом де Магелланесом сего года, такого-то числа… – закончил нотариус.

Тишина наступила на берегу. Слышались крики птиц, звон цепей, шуршание камней под ногами, привычное родное дыхание моря. Матросы переминались с ноги на ногу, боялись заговорить, обмолвиться словом, нарушить ожидание смерти.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя на земле, как на небе, – заголосил Антоний. На него цыкнули, будто не молитву, а богохульство произнес священник, но он не замолчал, а изо всей силы выкрикнул:… И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим! Не введи в искушение, но избавь от лу-ка-во-го!

Народ испугался, опустил глаза в землю.

Командующий выждал паузу, взобрался на помост. Грузный, поседевший, с воспаленным от бессонницы лицом, мутными усталыми глазами, в суконном камзоле, в сбитых сапогах с разводами от соли, он по привычке подошел к краю возвышения и лающим хриплым простуженным голосом буднично произнес:

– Властью, дарованной мне императором, повелеваю отменить решение трибунала, заменить смертную казнь всем, за исключением убийц Элорьяги, каторжными работами. Дальше – посмотрим, как с ними поступить! – привычно махнул рукой, отвернулся от толпы.

– Да здравствует капитан-генерал! Да здравствует Кастилия! – закричали моряки.

– Хвала Всевышнему! – вторили священники.

– Спасибо, сеньор Магеллан! – радостно вопили колодники.

Народ оттолкнул латников, кинулся обнимать и поздравлять заключенных. Они вновь сделались приятелями, обрели друзей, право на жизнь. Люди не верили неожиданному счастью, рыдали, давали обеты за счастливое избавление от смерти. Антоний молился на коленях, часто крестился, кланялся поднявшемуся солнцу.

– Помилуйте, ради Христа! – просил Луис де Молино, опустившись на землю перед командиром. – Помилуйте, сеньор капитан-генерал! Я буду служить вам до последних дней! Как раб, как собака, только подарите мне жизнь! Господи, сжалься надо мною! Смилуйтесь, сеньор Магеллан! Чем я хуже Элькано? Он командовал лодкой, а я выполнял приказы Кесады! – он раздраженно посмотрел на стоявшего рядом капитана, измученного, искалеченного, но сохранившего силы умереть достойно дворянина. – Он заставил меня! Счетовод призывал убить вас, но вы подарили ему жизнь. Почему он будет жить, а я умру? За что? Спасите, сеньор капитан-генерал!

– Перестань унижаться перед португальской свиньей, – с презрением промолвил Гаспар. – Ты дворянин! Скоро эти безумцы, – он кивнул в сторону победителей, – от голода съедят друг друга.

Слуга не слушал его, полз к адмиралу, норовил поцеловать ногу. Латник пинком гнал убийцу прочь, грозил копьем проткнуть спину. Молино не останавливался. Кесада зло выругался, отвернулся от командующего, посмотрел на море, на блестевшую зеркалом и переливающуюся расплавленным оловом гладь залива, на застывший в оцепенении «Консепсьон», ставший его домом, где он знал каждую доску на палубе и научился не хуже моряков, по скрипу мачт, определять ветер. Ему захотелось пройтись восемь шагов вперед и восемь назад вдоль стенки юта, где его вероломно поймали в сеть, не дали умереть на копьях.

– Не тронь его! – приказал адмирал солдату, нещадно избивавшему назойливого просителя. – Пусть приблизится.

Молино поспешно уткнулся в ноги Магеллана. Тот брезгливо отступил на шаг.

– Я сохраню тебе жизнь, – усмехнулся командир, – если казнишь Кесаду.

– Я? – испугался слуга.

– Тебе жаль его? – издевался Фернандо.

– Я не смогу, – растерялся Молино.

– Почему?

– Я не смогу, – беспомощно повторил испанец. – Я не прощу себе убийство хозяина.

– Какой ты совестливый, а на Элорьягу рука поднялась?

– Пьян был, – сознался слуга.

– Как хочешь… Тебя казнят первым.

– Нет! – встрепенулся Молино.

– Не ори, – нахмурился адмирал. – Ты сам выбрал смерть.

– Нет, нет, – запричитал он. – Я согласен.

– Быстро договорился с совестью, – ухмыльнулся Магеллан. – Но я пошутил – вы оба умрете. Я обещал это Хуану.

– Вы мелкий лавочник, мужлан! – обернулся Кесада, слышавший разговор. – У вас нет чести!

– Вы хотите, чтобы он казнил вас? – удивился адмирал. – Нет смерти отвратительнее, как от руки этой гадины, – он пнул в голову Молино, хватавшего его за сапоги.

– Выполните обещание, дайте ему жизнь! – строго промолвил испанец.

– Последняя просьба осужденного – закон! – скривился в усмешке адмирал. – Я сделаю вам подарок: велю отрубить голову, а затем четвертовать. – Магеллан ждал благодарности, но офицер с вызовом глядел ему в глаза. – Вы не рады?

– Я не холуй! – гордо сказал капитан.

– Довольно! – разозлился адмирал и захлопал в ладоши, требуя внимания. – Пора кончать! Сеньор Эсплета, объявите о моем решении отменить смертную казнь Луису де Молине. А вы, – обратился к Кесаде, – ступайте на эшафот! Антоний, проводи в последний путь матроса с «Консепсьона»! – позвал священника. – Впрочем, погоди… Пусть это сделает де ла Рейна, его дружок и помощник! Приведите доминиканца! – велел солдатам.

* * *

Желтое чистое солнце висело над головой. Гаспар взошел на помост. Ласковое голубое небо разлилось над бухтой цветом девичьих глаз и васильков в андалусских полях пшеницы. На равнине переливалась изумрудом редкая зелень. Пахло землей, йодистыми водорослями, сцепившимися в клубки у прозрачной воды. За входом в бухту плескался океан. Шум волн прилетал сюда с ветром далекой Испании, пьянил голову, уносился за материк вслед солнцу на запад, куда мечтал попасть Кесада.

Сердце отчаянно забилось, бородка слегка задрожала, но капитан взял себя в руки. Твердо ступая обожженными углями ногами, подошел к смолистой плахе. Санчес де ла Рейна трясущимися руками протянул для поцелуя крест, прочитал молитву. Гаспар не слышал его, коснулся губами нагретого руками серебряного тела Христа. Хотел поклониться предавшей его толпе, но передумал и отвернулся. Покосился на довольного адмирала, на ненавистных родственников командующего, оказавшихся умнее и отважнее, чем он ожидал; взглянул туда, где в окружении латников стоял скованный цепями Картахена, поймал безмолвный прощальный привет, кивнул ему, попытался улыбнуться. От единственной поддержки стало чуть легче на душе. Сердце до боли сжималось в груди, бешено колотилось, словно рвалось наружу.

– Проси пощады, безбожник! – посоветовали в толпе.

Гаспар повернулся к матросам, но не нашел в толпе благожелателя. Встретился на миг глазами с Элькано, виновато потупившим взор в землю, скользнул по де Косе.

– Я благодарю всех, честно служивших мне, – сказал матросам «Консепсьона» срывающимся от волнения высоким звонким голосом и поразился непривычному звуку.

Испугавшись, как бы враги не приняли это за трусость, умолк. Еще раз посмотрел на небо, зажмурился от яркого света и, ослепленный, не видя ничего вокруг, склонил голову на плаху, уткнулся лбом в свежий колючий пропил. Вдохнул запах смолы и почувствовал, как палач судорожно дернул за волосы, повернул голову набок. Еще он успел подумать, что ему будет не стыдно встретиться когда-нибудь с сыном.