Когда ремонтные работы закончились и море успокоилось, корабли покинули бухту Великих трудов. Тусклое ватное небо сыпало мелким дождем с мокрым снегом, ложилось грудью на свинцовые воды. Все стало сумрачным, холодным. На пути эскадры встречались рыхлые ноздреватые льдины, принесенные ветрами и течениями низких широт. Они одиноко белели среди волн, среди общего цвета уныния и отчаяния. Только командир надеялся на чудо. Закутавшись в меховой плащ и натянув на уши бархатную просторную шапку, Магеллан часами глядел с флагмана на почерневшие от непогоды пустынные берега, изобиловавшие камнями и отмелями. Скалистое побережье держало кормчих в постоянном напряжении. Частые промеры глубин, бесконечные лавировки изматывали людей.

Работа с парусами стала сущим наказанием. Полотнища набухли влагой, канаты утратили эластичность, не укладывались в бухты, примерзали к кнехтам. Скользкие реи грозили смертью неосторожным матросам, палуба предательски уходила из-под ног. Подобно паукам, вахтенные цеплялись за тросы, не выпускали их из рук. Льдинки кололи пальцы, резали кожу. Неприятный вид снега, падающего не на твердь, а в хлябь, усиливал ощущение неестественности происходящего, вызывал отвращение и протест. Где теплые райские острова, податливые женщины, жаркое солнце, алмазные звезды? Где все, ради чего отправились в путь две с половиной сотни человек? Почему их обманули? Кто это сделал?

* * *

– Вчера матросы говорили, будто капитан-генерал намерен погубить эскадру, – сообщил Элькано, лежавший в каюте на постели под ворохом одежды и одеял.

– Зачем? – спросил вернувшийся с вахты Карвальо.

– Хочет вернуться в Португалию в свой замок с поместьями.

– Чепуха, – возразил штурман. – Мануэл не простит ему измены. К тому же, в Севилье Магеллана ждут приданое жены и наследственный дом алькальда.

– Деньги Беатрис он успел промотать. Дом достанется шурину.

– Лихо, – удивился Карвальо – а на вид трезвенник и ханжа. Погоди, – вспомнил он, – Дуарте рассказывал, будто Фернандо вложил деньги в экспедицию.

– Врет, – Себастьян перевернулся на спину, расправил шубу, – он с ним заодно.

– Неужели Магеллан переедет в Лиссабон? – не поверил штурман. Элькано промолчал, будто так и будет. – Фернандо сказал бы мне об этом, – решил Жуан. – Мануэл мало платит капитанам, они бегут за границу. Посмотри на Мафру Серрана, Элорьягу…

– Зачем щедро награждать за мелкие услуги? – пробурчал из-под одеяла Себастьян.

– Мелкие? – обиделся кормчий. – Мы плавали везде, где ходят корабли, строили фактории, сражались на берегу, а ты шатался по Средиземному морю, да видел Англию.

– Речь не обо мне.

– Фернандо не пойдет служить Мануэлу, у них старые счеты друг с другом. Если бы не Дуарте да не охрана, сгнили бы его косточки в кастильской земле задолго до окончания снаряжения флотилии. Адмирал злопамятен, второй раз не поклонится мяснику.

– Где Хуан? – миролюбиво осведомился баск, не желая обострять отношения.

– Сидит в трюме. Возле печки теплее, хоть и жуткая вонь. Может, переберемся к матросам?

– Я останусь здесь, – отказался Себастьян, – иногда хочется посидеть в одиночестве, запереться, полежать в тишине. Если бы сейчас сеньор Картахена поспорил с капитан-генералом, ты бы опять поддержал Магеллана?

– Не знаю, – признался португалец, – иногда мне кажется, будто верховный контролер был прав. Почему Фернандо не советуется с капитанами?

– Плевал он на них, – внешне равнодушно ответил баск. – Теперь у него одна цель: погубить экспедицию, вымолить прощение у Мануэла.

– Ты веришь сплетням?! Глупые люди со страху выдумывают небылицы, а ты разносишь их по каютам!

– Я тоже сомневаюсь, но полагаю, что капитаны правы, когда хотят возродить традиции флота, созывать советы. Намерения Магеллана никому не известны.

– Это другое дело, – согласился Жуан, – а то пахнет бунтом! Завтра болваны обвинят нас в предательских замыслах, вспорют животы, повесят за кишки на реях.

– Ты зря считаешь матросов дураками, – заступился Себастьян. – Они хотят написать мирное прошение командующему вернуться на зиму домой.

– Это ты придумал? – Жуан сел на кровать.

– Я похож на мятежника? – надулся баск. Карвальо подозрительно посмотрел на него. – Я же сказал: мир-но-е! – повторил Элькано.

– Большие дела начинаются с малого, – заметил португалец. – Если подбросить хворост в жаровню, угольки вспыхнут ярким пламенем. Как бы не обжечься!

– Не волнуйся, люди не хотят кровопролития. Письмо передадут через нотариуса, зарегистрируют в отчетах экспедиции.

– Зачем? – не понял Жуан.

– Чтобы не возникло повода упрекнуть зачинщиков в заговоре. Затем капитаны подадут свою просьбу, тоже оформленную по флотским правилам, с подписями тех, кому по рангу надлежит принимать участие в советах. Ты подпишешь документ?

– Я? – Карвальо открыл рот от изумления.

– Ты говорил о необходимости коллективного принятия решений, – напомнил Элькано. – Или передумал? – Португалец не ответил. – Ты приехал в Испанию с Магелланом, – продолжал штурман, – вправе претендовать на особое положение, однако он не желает разговаривать с тобой. Разве офицеры не предостерегали об опасности застрять посреди Атлантики, разве не торопили у Земли Святого Креста, где тщетно искали пролив? Если бы капитан-генерал послушал нас, то до холодов достиг бы конца континента и нашел пролив. Тогда матросы не надумали бы просить его вернуться в Испанию! Впрочем, ты можешь не подписываться, – на бумаге тесно и без твоей закорючки. Многие кормчие со слугами короля посчитали своим долгом приложить руку.

– Мятеж? – глухо произнес Карвальо.

– Упаси Боже. Только просьба.

– Не лжешь?

– Клянусь на Библии.

– Я подумаю.

* * *

В каюте «Консепсьона» Кесада с Картахеной играли в шахматы. Здесь было уютнее и теплее, нежели у кормчих, однако любимые костяные фигуры Кесады пожелтели от сырости и гнили. Сам он осунулся, похудел, стал вспыльчивым, раздражительным. Бывший начальник охраны севильского епископа и бывший командир королевских гвардейцев кутались в меховые халаты, плотнее запахивали полы, поджимали ноги в толстых шерстяных чулках.

С утра они играли в карты на мелкие деньги, после завтрака бросали кости до тех пор, пока не выпадет на трех кубиках одновременно восемнадцать очков, и счастливчик не заберет со стола горсть медных мораведи. На золото не играли, чтобы в азарте не поругаться. Кубики капризничали, монеты лежали нетронутыми. К полудню кости надоели, офицеры решили помериться силами в шахматы, а мораведи отдать победителю, выигравшему наибольшее число партий. Картахене везло, капитан нервничал.

– Вчера вы забрали у меня пять мораведи, – вспомнил Кесада, – позавчера – восемь. Скоро вы разорите меня.

– Смеетесь? Только дюжина монет. Хотите, верну три дюжины?

– Нет, – капитан задумчиво почесал подстриженную куцую бороденку, – дело чести – отыграть деньги назад. Вы думаете, мне жаль горсти медяшек? Я обязан победить вас, ведь вы не любите шахматы, а я готов играть в них днем и ночью. Мне надоело проигрывать. Штурман смеялся надо мной, ставил мат в несколько ходов, теперь вы…

– Я не смеюсь, – вежливо поправил Картахена. – Вы торопитесь, не предвидите ходы противника.

– Элькано говорил то же самое. Мне кажется, будто я все продумал, ничем не рискую, но делаю ход, – и вы бьете мои пешки.

– И коня, – кивнул инспектор, забирая костяшку из-под руки капитана.

– О, Господи, – спохватился тот.

– Вернуть?

– Нет, нет… Я сам вот сюда… – двинул ладью в сторону противника.

– А мы ее офицером, – пригрозил инспектор.

– Ох, – Кесада поспешно отдернул руку с ладьей. – Мне некуда ходить. Штурман не разбрасывал фигуры по полю, а ваши разбегаются по доске, рубят мои с четырех сторон. Когда я прячусь в одном месте, вы пролазите в другом.

– Завтра мы положим на ваши фигуры по мораведи, вы будете беречь их вдвойне, – предложил Картахена. – А на голову королевы – золотой! Так отец учил меня играть в шахматы. Не возражаете?

– Возражаю.

– Почему?

– У меня хватит денег лишь на неделю.

– Вам больше не надо, – засмеялся Картахена.

– Тогда и на ваши фигуры нужно положить монеты, чтобы я старался рубить их.

– Пожалуйста, – согласился инспектор, – но золото вас ослепит, вы быстрее потеряете свои.

– За каждую фигуру отец порол Элькано плеткой, – заметил Кесада.

– Неужели?

– Да.

– Занятный парень, смышленый, исполнительный.

– Хорошо разбирается в навигации, пользуется уважением матросов, – продолжил Кесада. – Такому можно доверить корабль. Он уже плавал капитаном.

– Разжаловали?

– Темное дело… Задолжал кредиторам ссуду, продал корабль вместе с пушками венецианцам или маврам, бежал из Испании, до сих пор живет вне закона.

– Как он попал в экспедицию?

– Вы потеряли королеву! – радостно закричал Кесада. – Вы увлекаетесь, не замечаете опасности! Хотите, верну? – величественно произнес он. – Или нет, давайте поменяемся фигурами и продолжим игру. – Инспектор задумался. – Чего вам стоит? – взмолился Кесада.

– Ставьте! – промолвил инспектор.

– Я долго присматривался к пустому краю, надеялся подкрасться к королю, а вышло иначе, – торжествующе сообщил Кесада. Он тщательно выбрал клетку для своей королевы и поставил ее на доску— Может, вернем друг другу остальные фигуры?

– Лучше начнем игру заново, – возразил Картахена.

– А как с этой?

– Объявим ничьей.

– Нет, – запротестовал Кесада. – Сейчас мне везет, а в следующей партии неизвестно, что получится.

– Вы надеетесь обменять мои пешки на ваши фигуры?

– Вы против?

– Разве меняют солдата на офицера?

– Я дам вам две пешки за одну фигуру.

– Три!

– Это много, – отказался капитан.

– Выбирайте! – Картахена протянул горсть костяшек. Кесада взял коней и ладью, на другие фигуры пешек не хватило. – Вы рассказывали о штурмане, – напомнил инспектор. – Как он попал к Магеллану?

– Случайно. Баски в Индийской палате порекомендовал своего земляка португальцу, а он направил его ко мне. Первые дни я не доверял Себастьяну, потом пригляделся: вроде честный человек. Ни разу не подвел меня. Стоило лишь намекнуть на наши планы, как сразу же взялся за дело.

– Надеюсь, вы не открыли ему главное?

– Что вы! – упрекнул капитан. – Он ведет переговоры с офицерами, собирает подписи. Лучше посредника не найти! Испанцы и португальцы хорошо относятся к пилоту, он ладит со священниками, матросы просили его помочь составить прошение о возвращении домой.

– Слышал, – кивнул инспектор. – Элькано достойно заменит Мескиту на «Сан-Антонио».

– Для крупного неповоротливого корабля нужен опытный капитан, – согласился Кесада.

– Вы сейчас опять потеряете королеву, – предостерег инспектор.

– Неужели? Я не успел сделать и двух ходов!

– Зато мои солдаты заняли центр.

– Я проиграю?

– Непременно.

– Тогда давайте начнем новую партию, а эту сочтем ничьей?

– Расставляйте фигуры! – приказал инспектор.

– Пока три против одной в вашу пользу, – подсчитал Гаспар. – А кого вы назначите на место Серрана?

– Не знаю. Возможно, не потребуется.

– Он несгибаем, как Магеллан. Португальцы слепы, у них идея выше разума.

– Иногда это хорошо, – похвалил Картахена. – Ваш ход, сеньор!

* * *

Неделю флотилия пробивалась сквозь встречные ветры, одинокие льдины, туманы, шквалы. Колокола грустно перекликались в мутной пелене, с каждым днем становившейся холоднее. Плотники утеплили окна кают, обили тряпками палубные люки. Время вахт сократили, вместо трех ночных сделали четыре. Количество рабочих рук сохранялось прежним, – не успев отдохнуть, люди выходили на работу. Нарастали усталость и раздражение.

Сырые промерзшие паруса сделались неимоверно тяжелыми, неповоротливыми. Верхние шкаторины заледенели на реях. Лед образовывался на снастях, на поручнях, на растре и гальюне, превратил его, как говорил маленький Хуан Карвальо, в домик снежного гномика. Иногда днем пригревало солнце, разгоняло туман, окрашивало землю и воду в яркие тона. Отовсюду по-весеннему капало, просыхали полотнища, светлели мачты и ванты. Будто после зимней спячки из трюмов выползали замотанные в тряпки моряки, подставляли бледные лица живым лучам маленького желтого светила, остающегося зимовать на севере, когда они упорно лезли к Южному полюсу.

В такие дни каравеллы сбрасывали усталость, нарядно расправляли вымпела, салютовали из пушек, проходили десяток лиг. Вечером солнце опускалось за материк, ветер стихал, паруса обвисали, наступала зябкая длинная ночь. К утру на кораблях появлялся иней, тонкий слой разноцветных кристалликов посыпал поверхности, хрустел под ногами, отчего казалось, будто идешь по убранному осеннему полю. Затишье сменялось налетавшими шквалами, тянувшими флотилию в океан. В мелких заливах поднимался водогон, обнажал серые гранитные камни. На кораблях объявляли аврал, срочно опускали паруса, проверяли центровку грузов. Порывы ветра уносили эскадру на восток, грозили разбить о льдины. Забирая на север, с трудом возвращались к берегу, чтобы не проскочить пролив или удобную гавань.

Заканчивался редкий солнечный день. Закатные лучи золотили желтую краску мачт «Тринидада», румянили лица вахтенных, тонули в синем просторе южного горизонта. Скалы у берега отбрасывали длинные черные тени на пенистые волны, переливавшиеся мышиным буроватым цветом с серебристыми бликами. Полотнища парусов порозовели, томно изогнулись, поймали тепло и дыхание ровного нежного ветра, прилетевшего с экватора проститься с флотилией. С промытой палубы сдуло запах гнили и нечистот.

Матросы привели в порядок такелаж, перетянули тросы, аккуратно уложили канаты в бухты, очистили кнехты от протертого джута. Перенесли в трюм часть груза, распилили на дрова заготовленные ветки, стволы деревьев. Смазали жиром трущиеся части реев, блоки. Натерли золой медные и бронзовые ручки кают, кольца люков. Палуба стала чистой и просторной. Канониры на флагмане проверили пушки. В оружейной каморе почистили от ржавчины мечи и доспехи, в пороховом погребе приготовили льняные мешочки для зарядки фальконетов, мелко нарубили для картечи свинцовые полосы, прогрели на печи аркебузные кремни.

Вечером отец Антоний отслужил мессу в честь покровительницы пороховых складов святой Варвары, попросил великомученицу сделать порох сухим и надежным, не допустить влагу в бочки, изгнать портящих мешки мышей и покарать злоумышленников. Кто они, «злоумышленники», францисканец умолчал, но все поняли, что речь шла о врагах капитан-генерала. После мессы матросы отправились ужинать к котлам с солониной, привычно проклиная дежурных, будто юнги могли сварить что-нибудь вкусное. Разгоряченный проповедью отец Антоний задержался на шканце, устало глядел на красное низкое солнце.

– Кто бы мог предположить, что скоро наступят холода? – сказал подошедший Пигафетта. – Я думал, у нас в запасе есть время, но, оказалось, нужно искать зимнюю стоянку.

– Ты ошибся не один, – ответил монах. – Барбоса с Магелланом разделяли твое мнение.

– Боюсь зимовать на краю земли, – пожаловался летописец. – От безделья люди ругаются, ссорятся, хватаются за оружие.

– Забот хватит на всех. Сейчас главное – прекратить споры.

– Разве это зависит от нас?

– Скоро каждый окажется перед выбором. Чувствуешь, как зреет недовольство?

– Да.

– Я предостерегал сеньора Магеллана, но он не слушал. Надо пойти на уступки.

– Капитан-генерал знает, как поступить. У него большой военный опыт!

– Вам бы только воевать! Сели бы вместе да поговорили полюбовно. С кем ты собрался сражаться?

– С мятежниками.

– Они твои друзья. Ты будешь стрелять в них?

– Ты сам призывал на помощь святую Варвару, – упрекнул итальянец.

– Капитан велел для поднятия духа, – раздраженно произнес священник.

– Ты мог отказаться.

– Мог, – согласился Антоний, – а если выстрелят в него?

– Не пойму тебя: то призываешь к миру то поминаешь Варвару… Сам-то за кого?

– За Господа Бога и капитан-генерала. Я сделал выбор в Лиссабоне.

– Тогда почему терзаешься сомнениями?

– Нам нельзя враждовать, – заволновался священник. – Офицеры обвиняют друг друга в предательстве королю, а матросам нет дела до них, они хотят вернуться домой.

– Ты прав. Будет лучше, если офицеры разберутся без нас.

– Я предлагал сеньору Магеллану: давайте побеседую с кастильскими капитанами, улажу дело миром? Он запретил вмешиваться в дела, желает заставить офицеров подчиниться, говорит, будто ежели уступит, они сядут ему на шею, и тогда погибнет экспедиция.

– Вполне возможно.

– Разве капитаны и кормчие меньше Магеллана желают найти пролив?

– Да.

– Почему?

– Король даровал привилегии одному адмиралу. Капитаны, штурманы, чиновники не получат острова, не станут губернаторами и наместниками, не разделят долю прибылей от торговли. Им безразлично, каким путем флотилия придет на Молукки. Офицеры получат двойное жалование и положенные кинталады. Капитан-генерал обещал показать им короткий путь. Когда ошибка стала явной, люди зароптали. У командующего есть только два способа «убедить» противников – найти пролив или подавить мятеж. Иначе мы не выполним поручение дона Карлоса.

– Я уговорю капитан-генерала не нападать первым, – пообещал Антоний, – попрошу Деву Марию вразумить испанцев.

– Ага, попались, заговорщики! – засмеялся незаметно подкравшийся Дуарте. – Кого ты собрался вразумлять, мироносец?

– Тебя, – не растерялся священник.

– В чем?

– В любви к ближнему. Христос сказал: «Не противься злу. Если кто-нибудь ударит тебя в правую щеку, обрати к нему левую. Если захочет судиться с тобой, взять твою рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. Кто принудит тебя идти одно поприще, пройди с ним два. Любите врагов, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас, молитесь за обижающих вас, да будете сынами Отца Небесного».

– Как много Он сказал тебе! – усмехнулся Барбоса.

– Не кощунствуй!

– Чего ему надо от меня? – спросил Дуарте Пигафетту.

– Мира, – пояснил летописец.

– Мы не ссорились.

– Общего мира.

– С индейцами? – догадался кормчий.

– С испанцами, – не выдержал Антоний. – Зачем подстрекаешь капитан-генерала расправиться с ними?

– Кто тебе сказал? – воскликнул кормчий. – Паршивый раб Энрико? Донес собака?

– Он христианин, как ты. И не донес, а поведал на исповеди.

– Какая разница? – с вызовом промолвил Барбоса.

– Большая! – смело ответил священник. – Это я вспомнил о подстрекательстве. Зачем ты делаешь это?

– По-твоему, надо ждать, пока испанцы натравят на нас матросов и повесят тебя за ноги?

– Я не совершил ничего предосудительного.

– Доминиканец найдет повод свести с тобой счеты.

– Нельзя поднимать руку на ближнего!

– Хорошо рассуждать, когда пушки вычистили и приготовили к бою. Посмотрел бы я на тебя с веревкой на шее!

– Святой Франциск, – воскликнул монах, – с веревкой…

– Перестань, – оборвал Барбоса. – Святой Франциск, веревка, мучения, великие дела во славу Христа… Смешно, ей-богу.

– Завтра я перееду на другой корабль, – обиделся францисканец.

– На «Сан-Антонио»? – съязвил Дуарте.

– К Серрану, – запальчиво заявил священник.

– Ха-ха! – засмеялся кормчий. – Жуан не терпит монахов!

– Тогда на «Викторию» или «Консепсьон».

– Прекрасная идея – посерьезнел Дуарте. – Если бы не твои дурачества, она бы не пришла мне в голову. Будем иметь своего человека рядом с Кесадой и Картахеной!

– Я не доносчик, – замотал головой Антоний, – не шпион!

– Ты друг Фернандо. Пойдем к нему, обсудим твое предложение.

– Мое? – изумился священник.

– Пигафетта туда не собирался. Или его тоже спровадить на «Консепсьон»? – осенило шурина.

– Нет! – завопил итальянец. – Я не хочу на «Консепсьон», мне здесь нравится. Пусть Антоний один отправляется к испанцам.

– Чего ты боишься? – Барбоса начал уговаривать летописца. – Поживешь немного на «Консепсьоне», подружишься с офицерами, сойдешься с матросами… Какой толк с Антония? Он утомит проповедями команду, а дело не сделает. Ему бы поведать, что Христос сказал!

– Я согласен, – решился священник. – Попробую уговорить испанцев, если вас не получается.

– Мы посылаем тебя не на переговоры! – предупредил Дуарте, взял друзей под руки и потащил к адмиралу.

* * *

Магеллан без восторга выслушал план Барбосы. Поскреб пятерней густую бороду, выпятил обветренные губы, изогнул брови, спросил:

– Может, Антония поменять на Санчеса де ла Рейну?

– Зачем? – не понял шурин. – Там Мескита, Мафра, Элорьяга…

– Кесада не согласится принять капеллана, Картахена почувствует подвох. Опасно посылать к ним францисканца.

– Опасно? – ужаснулся Пигафетта.

– Никто не поверит, будто Антоний поругался со мной.

– Это легко устроить.

– Ты имеешь дело не с ослами.

– Я советовал тебе не отпускать Картахену, – напомнил Дуарте. – Теперь ждем мятежа, а повода для ареста зачинщиков нет.

– Сами дадут.

– Мы остаемся на «Тринидаде»? – обрадовался летописец.

– Да, – кивнул Магеллан.

– Боитесь рисковать моей жизнью? – разочаровался священник. – Она принадлежит Богу.

– Знаю, – отмахнулся капитан.

– Вас не смущают мои проповеди?

– Да.

– Я заступаюсь за матросов!

– Продолжай и далее.

– Жалуюсь на офицеров.

– Почему бы ни выпороть одного, если заслужил? Это будет хорошим примером для остальных.

– Ты не имеешь права посягать на дворянскую честь! – заявил шурин.

– Король дал мне власть.

– Запрети Антонию болтать лишнее, пока не перессорил нас с моряками! – потребовал Барбоса.

– Наоборот, пусть обсуждает наши поступки. Лучший способ снять усталость и раздражение – поделиться заботами со священником! Я спокоен за команду. У Антония достаточно ума, чтобы не превратить ее в бунтарей.

– Мы перетянем на свою сторону «Консепсьон», – сказал Барбоса.

– Не переоценивай способности Антония, – осадил шурина Фернандо. – Надежнее иметь два верных корабля, чем три колеблющихся.

– Вы позволите нам пойти на ужин? – вмешался в спор Пигафетта.

– Да. Как ваши записи?

– Пишу, – скромно промолвил итальянец.

– Вы покажете мне дневник?

– С удовольствием, – ответил польщенный летописец.

* * *

– Чего задержался? – недовольно пробормотал Фернандо, когда приятели покинули каюту.

– Так… – неопределенно промямлил шурин, удобно усаживаясь в кресло. – Где мы сейчас находимся?

– У сорок девятого градуса.

– Что там на картах? – Магеллан сгреб со стола портуланы, протянул родственнику— Пустое побережье, – заключил Барбоса. – Сколько еще пройдем?

– Градусов десять.

– Много, – усомнился шурин.

– Если погода не изменится… – нахмурился Фернандо.

– Если… – передразнил Дуарте. – Васко Гальего слышал от отца, будто на «Виктории» ходят слухи о твоем намерении погубить флотилию во льдах.

– Знаю, – помрачнел Магеллан.

– Если поломаем хотя бы один корабль, возникнет мятеж, – предупредил Барбоса.

– Я думал об этом, – глухо сказал адмирал.

– И?.. – не утерпел шурин.

– Принял решение… – тяжело выдавил из себя Фернандо. – Хватит рисковать… В первом заливе станем на зимовку.

– Давно бы так! – поддержал шурин. – Надо предотвратить бунт.

– Мне казалось, ты был за крайние меры?

– Я за разумный риск, – покачал головой шурин. – Люди должны видеть нас решительными и смелыми.

– Ты прав, – согласился Фернандо.