Преследуемые штормами каравеллы спускались на юг вдоль аргентинского побережья к заливу Сан-Хорхе, где на глобусе Иоганна Шенера красовалось белое пятно. Неделя непрерывной борьбы со стихией измотала моряков, появились болезни. Вахтенные стыли на ветру, бредили в жару, стонали, отхаркивали кровью. Офицеры с трудом загоняли матросов на мачты ставить и убирать паруса. Авралы следовали один за другим. По ночам на такелаже нарастал лед, резал руки морякам. Днем серебристые прозрачные льдинки таяли на солнце, плакали солеными слезами. Под воздействием влаги на парусах образовалась цвель, черные пятна обезобразили серые полотна. От частого употребления печей закоптились улавливающие дым гроты, собиравшие клубы во вздутых «пузах». Грязная сырая одежда воняла потом и гнилью. В минуты затишья ее нанизывали на канаты, опускали за корму и так стирали в течение дня. Затем развешивали на ветру, чтоб замерзли кусачие блохи, остававшиеся живыми даже после купания. О собственном мытье матросы забыли. Пресной воды хватало в избытке, но ее давали для питья и приготовления пищи. Наиболее чистоплотные моряки раз в день поднимали на палубу ведро забортной воды, растирали руки и лица. Свободные от вахты матросы сидели в кубрике с теплым воздухом. Курение еще не распространилось по Европе, Мастера Ганса гнали с табаком наверх.

Матросы рьяно искали бухту для зимней стоянки, не доверяли офицерам, подозревали их в корыстных замыслах. Вахтенные днем и ночью не отрывали глаз от берегов, высматривали щель между утесов. Земля уходила на запад, резко возвращалась на восток, лишала надежды найти пролив. После сорок пятого градуса суша повернула к Южному морю, правда, не так круто, как в северных заливах, но достаточно глубоко, чтобы предположить наличие прохода у сорок седьмого градуса южной широты.

Двое суток напряженной работы опровергли гипотезу Иоганна Шенера, на картах появилось точное изображение просторного залива Сан-Хорхе, открытого ветрам и волнам Атлантики, совсем непригодного для зимовки. Опять выбирались на восток острыми курсами против дыхания океана. Опять повернули на юг, пошли вдоль берега с мечтою скорее найти хоть какое-нибудь временное укрытие от непогоды, переждать непрерывные штормы.

В середине марта наткнулись на реку с узкой бухтой (эстуарий Рио-Десеадо) близ сорок восьмого градуса у мыса Пунта-Мендоса и застряли в ней на неделю. Командующему не нравилась открытая гавань, с пустынными берегами и предательским дном с камнями и отмелями. Вынужденное бездействие накануне холодов раздражало команды. В ожидании хорошей погоды моряки чинили корабли, приводили в порядок паруса, перетягивали такелаж, конопатили щели. Заготовители выезжали на берег, собирали хворост, охотились на «гусей», ловили рыбу. Волнение гнало рыбу в глубь реки, сети оставались пустыми, лодки с хворостом заливало водой, пингвины редко заплывали в бухту. Это усиливало стремление Магеллана выбраться из эстуария, поискать надежную стоянку.

* * *

– Завтра можете переехать на «Консепсьон», – сообщил инспектору вернувшийся от адмирала казначей.

– Как вам это удалось? – спросил Картахена, потирая красные тонкие пальцы над жаровней с углем.

– Очень просто, – пояснил Мендоса, – пожаловался, будто вы надоели мне.

– А он?

Инспектор подул на головешки, отчего они пожелтели, вспыхнули прозрачным розоватым пламенем.

– И виду не подал, а сам от радости чуть не подпрыгнул со стула. Сколько, говорю, можно терпеть аристократа? Занял каюту, пьянствует, насмехается надо мной… – казначей злорадно улыбнулся, довольный случаем выказать накопившееся раздражение. – Бьет моих слуг, сквернословит, богохульствует, тупеет от безделья…

– Забываетесь, – нахмурился Картахена. – Зачем это говорить?

– Вы хотели, чтобы я сказал: желает посоветоваться с капитаном о вашем смещении, подчинить себе корабль? Или вы думаете, сеньор Магеллан поверил бы в вашу бескорыстную дружбу с Кесадой?

– Можно было иначе, не умаляя моего достоинства.

– Смешно в вашем положении думать о мелочах, – съязвил Мендоса.

– Ваше лучше? – повысил голос инспектор.

– У меня нет нужды проситься из собственной каюты на другой корабль. – Мендоса по-хозяйски оглядел стены, небрежно застеленную постель, сгорбившегося над жаровней племянника Фонсеки в помятой грязной одежде. – Завтра я засну один и перестану просыпаться по ночам от вашего храпа, – удовлетворенно закончил казначей.

– Вы жестокий человек, – упрекнул Картахена. – Первые дни вы таскали за мной меч вместо оруженосца!

– Я спас вам жизнь. Под опекой Барбосы вы бы сгнили в трюме «Тринидада».

– Я десятки раз слышал о вашем благодеянии! – воскликнул инспектор. – Хватит об этом!

– Да, пожалуй, – согласился казначей, ему стало стыдно унижать беззащитного рыцаря.

– Поговорим о деле, – предложил Картахена. – Сколько капитан-генерал собирается сидеть в бухте?

– Пока не кончится шторм.

– А потом?

– Об этом знает Бог да шурин.

– Неужели вы не смогли расспросить Барбосу о планах родственника?

– Молчит, делает вид, будто не ведает ничего.

– Магеллан отправится на юг… – предположил инспектор.

– Куда? – перебил Мендоса. – Ниже нас никто не опускался!

– Надо задержать его, пока не поздно, – продолжил Картахена. – Я переговорю с офицерами «Консепсьона» о решительных мерах, а вы скажите слугам, будто португалец хочет погубить флотилию, получить прощение Мануэла за измену и дезертирство.

– Он ушел из армии с согласия короля.

– В злую ложь скорее поверят. Или вам жаль португальца?

– Я помню поучения Макиавелли и выполню ваше приказание.

* * *

Заботы не покидали флотилию, их было так много, что стоянка получила название бухты Великих трудов. Починка кораблей затягивалась. Стоило притронуться к одной вещи, как обнаруживалась необходимость приведения в порядок десятка. Плотники, конопатчики, боцманы, говорили о серьезных неполадках. На «Консепсьоне» образовалась течь, требовалось килевание или хотя бы кренгование для осмотра и очистки днища, но для этого пришлось бы полностью разгрузить каравеллу, снять часть такелажа. Как это сделать, если океан штормит, сыпет снег вперемешку с дождем на сырой каменистый берег? Куда перенести товары, продовольствие – тонны снаряжения, способного раскиснуть от влаги в считанные дни? Строить на берегу склады? Тогда флотилия не выберется до зимы из неудобной гавани.

Малочисленные пингвины и тюлени, населявшие берега и частично истребленные в первые дни, покинули привычные места, уплыли на север. Слишком неумело, шумно, грубо заготовители охотились на зверей и птиц, не задумывались о завтрашнем дне, о длительной совместной зимовке. Для пополнения запасов мяса и дров приходилось уходить далеко от моря, продираться сквозь грязь, мелкий колючий кустарник. Нередко усталые обозленные солдаты возвращались с пустыми руками, вымокнув до нитки, разорвав одежду, расцарапав в кровь лицо.

Офицеры боялись спорить с адмиралом. Новый верховный контролер Антонио де Коса, назначенный Магелланом «равноправной персоной» вместо Картахены, не пользовался уважением даже у испанцев, не мог влиять на командующего, заставить выполнять инструкции, обязавшие португальца советоваться с капитанами. Как был де Коса простым счетоводом, так и остался. Плывший с ним на корабле Мескита не утруждал себя заботой выказывать ему хотя бы признаки почтения.

На судах росло раздражение. Адмирал чувствовал молчаливую ненависть, отчуждение значительной части офицеров, но вместо того, чтобы снять напряжение, со свойственным ему деспотизмом подавлял инакомыслие, бил палкой нерасторопных матросов, кричал на кормчих. Отец Антоний тщетно пытался усмирить Магеллана. Колючий промозглый ветер сдувал красивые слова в бурные воды залива. Воспитанный жестокими индийскими и африканскими походами, Фернандо не знал иных мер воздействия на непокорных. Впрочем, это было ерундой по сравнению с ужасами, творившимися на судах XVI столетия, когда виновных ножами распинали на палубах или у мачт.

* * *

Вторые сутки на «Консепсьоне» шел аврал, искали проклятую течь. Перекладывали грузы, выкачивали воду, проверяли швы. Старую окаменевшую и растрескавшуюся шпатлевку меняли на новую. Непрерывно дымила печь, варила пахучую смолу. Продрогшие матросы жались к огню, тянули руки к котлам, наспех жевали сухари, запивали водой. Раз в день юнги готовили горячую похлебку из «гусей» и мяса тюленей. Каждому моряку доставался увесистый кусок непривычно вонявшего лакомства, специи и чеснок не уничтожали рыбного запаха. Люди не жаловались. Распространился слух, будто капитан-генерал сократит дневные порции. Разговорам не верили: мало ли вздора болтают недоброжелатели? Но опасения портили настроение.

– Не жалей «телятины», режь больше, – уговаривал юнгу Ганс Варг, подставивший миску к медному котлу.

– Не хватит на всех, – испугался Педро.

– Сваришь вторую порцию, – успокоил канонир.

– Вам с добавкой, – согласился юноша.

– Так оно лучше, – обрадовался немец, – на сытый желудок легче работается.

– Нашли дыру? – спросил цирюльник, пододвигаясь на лавке и уступая место.

– Куда там… Замерзла каравелла, поцарапала животик о камни.

– Домой пора, – размачивая сухарь и отогревая пальцы в теплом бульоне, глухо промолвил Эрнандо. – В контрактах не написано о ледяной земле, мы нанимались плыть на Молукки, а не к айсбергам.

– Да, да, – пробормотал тридцатипятилетний португалец из Севильи, Франсишку Родригес, вечно нахмуренный и недоверчивый, – отдадим Богу души, не понюхав корицы.

– Сейчас дома сады зацвели, пахнет травами, – вспомнил Педро, подсаживаясь к ним, – а над ними голубое небо с белыми облаками.

– Птицы поют, гнезда вьют… – продолжил Мастер Ганс— Гуси, утки вылезли на воду, курицы роют землю во дворах, несут яйца. Поесть бы петушиного супа вместо этой дряни!

– Жуй, пока дают, – сказал цирюльник, – скоро ее не будет, сядем на сухари. Станешь стройным, как Педро, если дотянешь до весны.

– Надо плыть в Испанию, – решил Родригес— Через неделю начнутся шторма.

– Неужели бывают страшнее, чем сейчас? – удивился юнга. – Океан ревет пятые сутки.

– Увидишь, – пообещал матрос.

– Тогда я тоже хочу домой, – ответил Педро и прислушался к шуму волн за бортом.

– Испугался? – усмехнулся канонир. – Здесь мы в безопасности.

– Вдруг налетит шквал, унесет суда в океан, как около Утиной бухты?

– Вряд ли, – усомнился Родригес, – мы крепко заякорились.

– Нас выкинет на берег, – подсказал немец.

– Ого! – вздрогнул Педро.

– Послушай, Ганс, – предложил цирюльник, – давай попросим офицеров передать капитан-генералу нашу просьбу вернуться в Испанию? Пусть объяснят ему, мол, мы не мятежники, хотим точного выполнения контрактов, желаем уйти на зиму в теплые края.

– Плетки захотел? Кесада с Картахеной ходят злые, как черти! К ним не подступишься.

– Они сами недовольны сеньором Магелланом, – вмешался юнга.

– Откуда ты знаешь?

– Слышал беседу.

– Подслушивать – грех! – произнес канонир, вынимая из кармана куртки трубку с кожаным кисетом.

– Я случайно оказался у нактоуза. Сеньор Элькано послал меня за компасом.

– Когда это было? – простил грех немец.

– Через день после переезда инспектора к нам на корабль. Они говорили о бумаге, которую подпишут все офицеры и вручат капитан-генералу.

– Зачем? – не понял Родригес.

– Чтобы заставить его выполнить требования.

– Какие? Ты чего главного не говоришь? – разозлился матрос.

Я не знаю. Сеньор Кесада не сказал.

– И так понятно, – решил Мастер Ганс, – натерпелись невзгод вместе с нами.

– Офицерам живется неплохо, – заспорил Родригес— Слуги готовят хозяевам хорошую еду.

– Тогда переговори с Элькано. Он передаст просьбу командующему. Штурман не обижает моряков, ладит с Кесадой, может, заступится. Упирай на то, что мы не замышляем плохого, мирно просим выполнить обещания по контрактам.

– Ганс, – сообразил Бустаменте, – давай напишем прошение, соберем подписи, как офицеры, чтобы никто не исказил слов, не добавил чего.

– Ты грамотный, тебе писать! – воскликнул Родригес.

– Почему я? – растерялся цирюльник.

– Отказываешься? – усмехнулся канонир.

– Нет, но…

– Попроси помощи у Элькано, он знает, как это делается.

– Хорошо, – сдался Эрнандо. – А ты поговори с другими командами, они присоединятся к нам.

– Педро, где хранишь табак? – спросил Мастер Ганс, пытавшийся раскурить трубку.

– У печки.

– Неси, а то мой отсырел, – попросил он, пряча кисет.

* * *

К концу недели шторм стих. На «Консепсьоне» залатали течь, починили паруса. Адмирал воспользовался благоприятной погодой, назначил на следующее утро выход в море, а пока занимался последними приготовлениями для броска на юг. Магеллан упорно твердил о существовании пролива в этих широтах, но ему не верили. Матросы и офицеры роптали, недовольно глядели на командующего. Он предчувствовал бунт, готовился к нему.

Вечером на флагман съехались родственники адмирала. Тесная каюта наполнилась кислым запахом одежды, немытых тел, пропотевшей обуви. Раскаленные угли и свечи в фонарях бросали отблески пламени на некогда роскошные малиновые кресла, побуревшие во тьме и утратившие былой шик. На столе аппетитно дымился ужин – рыбный пирог, в стеклянных графинах покачивалось желтое прозрачное вино.

– У меня на корабле твориться что-то неладное, – пожаловался Мескита, отламывая кусок пирога. – Санчес де ла Рейна шепчется с офицерами, поддерживает смутьянов, не служит молебны в честь командующего.

– У нас Антоний тоже стал мямлей, заступается за матросов, – сообщил Барбоса. – Тебе налить? – протянул Серрану вино.

– Давай, – согласился Жуан. – Говоришь, священник мутит воду? – наклонился к Меските. – Выпори сволочь, вмиг поумнеет, а то лижет зад Картахены, блеет от счастья козлом!

– Нельзя, – протирая жирные пальцы о скатерть, пожалел Дуарте, – повода нет.

– Найдем повод, – смахивая вино с усов, сказал Фернандо.

– Дождемся, что они перевешают нас! – огрызнулся Мескита. – Идешь по кораблю, как по вражескому лагерю, того и гляди, ударят в спину.

– Дай срок, отыщем пролив – сразу залебезят, – пообещал Магеллан.

– Брат мог ошибиться, когда писал о западном пути на Молукки. Может, нет его? – невпопад ляпнул Серран.

– Ты чего? – повысил голос Дуарте. – Домой захотел?

– Сам будто не замерз и не опаршивел?! – ответил Жуан. – У тебя из уха гной идет, а лезешь во льды!

– Чепуха, пройдет…

– Моралес рассказывал, как ты по ночам орешь! Тебе надо лечиться.

– Нельзя возвращаться без победы, – смазывая сухарем сало с блюда, угрюмо промолвил Магеллан. – Дон Карлос отдаст нас под суд и не пошлет второй раз.

– Всех не арестует, – возразил Мескита.

– Тебя помилует, а мне Картахена позора не простит и шурина посадит в тюрьму.

– Точно, – хмыкнул Барбоса. – Либо разыщем пролив, либо нам – конец!

– Где его искать? – Серран раздвинул тарелки, лег локтями на стол. – Давай проскочим мимо Африки? С товаром тебя не осудят!

– Успеем, – отмахнулся Фернандо. – Лучше скажи, на «Сант-Яго» спокойно?

– Вроде… – Жуан хмельно сощурил глаза. – Мои парни всегда за тебя!

– У нас два корабля, – подсчитал Магеллан.

– А я? – подал голос Мескита.

– Ты не хочешь идти в тюрьму, спился с испанцами.

– Я? – опешил Альваро. – Тогда сделай Дуарте капитаном, а я здесь останусь.

– Какой с тебя прок на «Тринидаде»? Ты нужен мне на «Сан-Антонио».

– Да я… – пьяно начал Мескита.

– Знаю, испугался трудностей.

– Тьфу! – обиделся Альваро и плюнул в пустую тарелку Барбосы.

– Энрике, неси еще вина! – приказал Дуарте, но раб не шелохнулся. – Я кому сказал, дикарь краснокожий, – разозлился шурин, – тебе или фонарю? – Слуга терпеливо ждал указания хозяина. – Плетки захотел?

– Замолчи! – велел Фернандо. – Ты пьян. Матросы возмутятся.

– Почему?

– Сам пьешь, а им не даешь. Разве они хуже тебя? Через неделю придется урезать на четверть раздачу хлеба и вина, а тебе бы кружками глотать.

– Худо будет, – встревожился Серран.

– У тебя есть иное предложение?

– Подумаем, прикинем…

– Думай не думай, а пятая часть продовольствия сгнила, многое испорчено. Считай сам: зимовка займет месяца три. – Жуан согласно кивнул. – Добавь два месяца до Молукк или на возвращение к тропикам. Итого, почти полгода!

– Набьем зверя, наловим рыбы, – подсказал Мескита, – завяжем торговлю с туземцами…

– Покажи мне зверя с туземцами, – перебил Фернандо. – Я не вижу их. Если встретим морских волков, то пополним запасы продовольствия, а нет – выручит запас.

– Рискуем, – предупредил Серран, – команды взбунтуются.

– Больше рискуем умереть с голоду. Люди должны понять причину сокращения пайков, иначе будут глодать кожу на реях.

– Ты говорил кому-нибудь о своем намерении? – поинтересовался Мескита.

– Нет.

– Кто посеял слух на кораблях?

– Ясное дело, – ухмыльнулся Барбоса. – Посчитать бы палкой ребра у священника!

– Дай срок, – повторил Магеллан.