– Теперь жди бунта, – сказал Дуарте в каюте, устало откидываясь на спинку кресла. – Принеси-ка нам вина, – попросил малайца. Фернандо кивнул, и раб вышел. – Представляю, что сейчас творится на кораблях Мендосы и Кесады! Картахена злорадствует, смеется над нами.

– На судах было тихо.

– До поры до времени… Если наши люди поддались отчаянию, то за чужие команды нельзя поручиться. Холода и осенние шторма усугубят положение, смутьяны закончат дело.

– Ты прав, – согласился Фернандо. – Предлагаешь перезимовать на севере в удобной гавани?

– А что делать? Ты видел, как настроены моряки. Вряд ли твои речи надолго успокоят матросов. Они не верят в секретные карты, видят, как ты идешь вслепую, суешь нос в щели, как пес в конуре.

– Иоганн Шенер изобразил пролив на сорок пятом градусе, – сообщил Фернандо.

– Солис на тридцать пятом, – парировал шурин.

– Веспуччи говорил о пятидесятых, – упорствовал Магеллан.

– Он предполагал, – уточнил Дуарте.

– Пусть так, но ведь Америго не фантазер, а главный пилот Кастилии!

– Но и не провидец.

– Вероятно, он имел сведения, подобные фактам, собранным Колумбом и Каботом накануне походов.

– Чепуха, мало ли ты слышал «достоверных» рассказов! Кто их проверял?

– Мы проверим.

– Ты с ума сошел! Неужели за месяц спустишься за пятидесятую широту?

– Спущусь.

– Там сейчас льды, морозы, айсберги. Пока мы подойдем к широте Веспуччи, корабли превратятся в ледышки.

– Джон Кабот плавал во льдах.

– С ним шли северяне, а не южане.

– Мы не слабее его, – Фернандо лег на кровать, принялся растирать ногу. – Мы выживем в таких условиях.

– Это безумие, – спорил Барбоса. – Никто из нас не ходил в высоких или низких широтах.

– Осилим… – адмирал закусил губу.

– Дерет? – посочувствовал шурин.

– Привык, – ответил Магеллан. – Нервное напряжение, холод… Сейчас пройдет, – попробовал улыбнуться, но вышла жалкая страдальческая гримаса.

– Тебе во льды лучше идти с деревянным протезом, – мрачно пошутил Барбоса. – Ты первым загнешься!

– С такими, как ты, там делать нечего, – обиделся Фернандо.

– Я не меньше тебя плавал! – повысил голос Дуарте.

Родственники нахмурились, отвернулись друг от друга.

Вошел Энрике с подогретым вином. От кувшина пахло солнечной осенью зеленой Испании.

– Ужин хозяина готов, – доложил слуга, наливая красное терпкое вино в стеклянные бокалы.

– Что там? – поинтересовался Дуарте.

– Гороховая каша, рыба, сухари, сушеные фрукты.

– Тащи больше! – приказал Барбоса. Энрике встал у постели адмирала. – Я хочу есть, – взмолился шурин. – Прикажи рабу принести хоть что-нибудь!

– Неси! – велел Магеллан.

Энрике важно вышел, осторожно прикрыл дверь в каюту.

– Растереть? – предложил Дуарте, намереваясь пересесть на кровать.

– Сам управлюсь, – отказался капитан.

Опять замолчали и сидели, не глядя друг на друга, пока малаец не принес поднос с оловянными тарелками, наполненными дымящейся кашей с мелко нарезанными кусочками соленого сала. Дуарте схватил ложку, накинулся на еду.

– Ты бы перекрестился, – напомнил Фернандо.

– Угу, – промычал шурин, запивая кашу вином. – Молодец Энрике, – похвалил слугу, – вкусно приготовил!

Туземец с серьезным видом стоял позади кресла адмирала.

– Куда же мы поплывем? – выплюнув на стол косточки от моченых абрикосов, спросил довольный Барбоса.

– На юг, – миролюбиво произнес Фернандо.

– Правильно, – кивнул Дуарте. – Чего делать на севере? Женщин нет, одни волки. Вот только жаль сестру…

– Почему?

– Рано овдовеет.

– Дурак, – огрызнулся командир. – С тобой нельзя серьезно разговаривать.

– Куда уж серьезнее, коль речь идет о смерти, – проворчал Барбоса. – «И никто не узнает, где зарыли идальго под крестом в мавританской земле…» Помнишь, как читала Беатрис?

– Спустимся до сорок пятого градуса, – сказал Фернандо. – Иоганн Шенер не пользовался лживыми фактами.

– Там кто-нибудь плавал?

– Возможно.

– Почему не вышел в Южное море?

– По той же причине, по какой Лижбоа и Солис не увидели его: не хватило времени, кончилось продовольствие, поднялся мятеж… Мало ли причин, помешавших потрепанному штормами судну проплыть еще сотню лиг?

– Много, – согласился Дуарте.

– Я верю – пролив существует. Моря соединяются между собой.

– Люди сбегут от тебя, – заявил Барбоса. – Я бы тоже ушел, да сестра нас прочно связала. Обещал ей не покинуть тебя в трудную минуту.

– Кто сбежит? – не понял Фернандо.

– Мятежники.

– У меня для них кое-что придумано, – намекнул Фернандо.

* * *

Похудевший Мендоса неприязненно созерцал берег, резко повернувший на юг. Флотилия огибала продуваемый холодными ветрами западных течений пустынный полуостров Вальдес. Малиновое солнце опускалось в аргентинские степи. Сухая трава загоралась оранжевым пламенем, окрашивала горизонт розовым предзакатным светом. Тепло разливалось по земле позади кораблей, заползало в норы, скапливалось в ложбинах, а впереди холодное синее небо придавило океан, разутюжило темные гривастые волны, озябшие, поникшие, потерявшие силу. Эскадра уходила от привычной для казначея суши в промозглую сырость, плесенью расползавшуюся в трюме, пожиравшую сухари и другие запасы продуктов. Не было возможности бороться с нею. Она заляпала ядовитыми цветами потолок и стены каюты, мерзко пахла тленом, угрожала захватить весь корабль.

Румяные щеки-оладушки казначея, лоснившиеся и слегка подрагивавшие при разговоре, пожелтели, высохли, сморщились сухарем. Кожа обветрилась, пухлые губы побурели, потрескались, покрылись землистым налетом. Мендоса прятался от ветра и соли, не поднимался на палубу, запирался с Картахеной, играл в карты, пил вино из собственных запасов и бочек инспектора, доставленных с «Сан-Антонио».

Казначей отвернулся от берега, раздражавшего унылым однообразием, подставил лицо солнцу, зажмурил глаза, впитывал последнее тепло. Сегодня он пережил отчаяние, когда увидел поворот «Тринидада» на четырнадцать румбов к выходу из залива. Надежда на скорое возвращение улетела с ветром к песчаному берегу. Мендосе хотелось кричать, бить кулаками по перилам юта, откуда он намеревался созерцать легендарный пролив. Спокойствие офицеров, мужественно принявших поражение, удержало капитана от истерики.

Вслед за отчаянием наступили жуткая усталость, безразличие ко всему и к самому себе. Он не желал говорить, не хотел двигаться, не замечал людей, тупо глядел перед собой. Казначей потерял веру, в душе образовалась щемящая пустота.

«Здесь нет прохода через Землю Святого Креста, – решил чиновник Индийской палаты. – Через месяц мы сгнием на холодном берегу, если не уйдем отсюда к тропикам. Но проклятый португалец не желает поворачивать назад, тащит за собой в снежную могилу. Будь проклят день и час, когда я согласился отправиться в поход! Разве я голодал и люди плевали в мой герб, бродил бездомным по улицам Севильи? Зачем я подписал контракт?»

«Зачем?», – надоедливо привязалось к нему, сверлило мозг, кровью стучало в висках, болью сжимало грудь. – Зачем все это?» – спрашивал он себя и не находил ответа.

– Завтра будет хороший день, – сказал подошедший к нему Картахена. – Я заметил, когда солнце садится в облака – жди неприятностей.

Казначей открыл глаза, взглянул на него, повернулся к вспыхивающим на горизонте зарницам.

– Там идет гроза, – инспектор кивнул в сторону океана. – Не хочу показаться трусом, но мне больше нравится плыть вдоль земли.

– По земле лучше ходить, а не смотреть на нее, – молвил капитан.

– Вы правы, – согласился Картахена. – По ночам мне снится домашний камин, чувствую запах горящих поленьев. Вечером хочется заснуть на корабле, а утром встать дома с постели и не вспоминать о злополучном плавании. – Он помолчал, любуясь зарницами, играющими справа и слева от бушприта каравеллы. – Магеллан опять принял решение, не посоветовавшись с капитанами? – спросил Хуан, будто не знал ответа.

– Советовался, – вяло усмехнулся Мендоса.

– С кем?

– С шурином и Господом Богом. Эти прекрасные советники никогда не возражают.

– Вы шутите? – догадался контролер.

– Нет.

– Интересно, что они посоветовали?

– Вы не видите? – упрекнул казначей. – Идти на юг, пока не превратимся в сосульки.

– Корабли откажутся повиноваться, – возразил инспектор. – Люди устанут, дойдут до отчаяния, утопят самозванца.

– Вы забыли о четырех десятках португальцев, – напомнил капитан.

– У нас есть надежные слуги.

– Дюжина лодырей.

– Вы сегодня не в духе, вам нездоровится, – мягко произнес Картахена. – Не волнуйтесь. Через месяц эскадра потребует вернуться в теплые края.

– Вы думаете?

– Уверен. Надо лишь помочь колеблющимся.

– Как? – оживился капитан.

– Нужно установить связь с кораблями. Меня держат под замком, а вы можете посещать «Консепсьон» и «Сан-Антонио».

– Мескиту? – вздрогнул Мендоса. – С ним бесполезно разговаривать.

– На корабле плывут Антонио де Кока, Херонимо Герра, Андрее де Сан-Мартин… Раньше они понимали меня. Переговорите с Санчесом де ла Рейной, он зол на Магеллана.

– А если Мескита заподозрит неладное?

– Боитесь? – улыбнулся контролер.

– Ваша участь могла быть хуже…

– Благодарю вас, я помню об этом.

– Капитан-генерал скор на расправу, его шурин жаждет получить место капитана.

– У казначея флотилии найдется повод встретиться с любым членом эскадры, или я ошибаюсь?

– Вы давно все точно рассчитали.

– Жизнь учит не повторять ошибок, – вздохнул инспектор.

* * *

Кровавое солнце зарылось в горящую землю, пламя на небосклоне медленно затухало. Зарницы над морем придвинулись к кораблю, угрожающе вспыхивали на темно-синем небе. Юнга пробил склянки, наступило время ужина. Офицеры спустились в каюту обсудить детали плана Картахены. Палуба опустела. Вахтенный кормчий Вашко Гальего следил за берегом. Сибулета закрепил веревочкой язычок колокола, чтобы не звенел от качки, поднялся к штурману.

– Что теперь с нами будет? – спросил юнга, усаживаясь к нактоузу.

– Приближается гроза – глядя на пламенеющее небо, решил кормчий. Я не о том… Матросы говорят, будто капитан-генерал обманул нас.

– Кто говорит?

– Не помню, – схитрил Хуан.

– Его самого обманули.

– Неужели можно надуть капитан-генерала? – удивился парнишка. – Кто его обманул?

– Старые карты, слухи, тщеславная ложь капитанов…

– Значит, они обдурили его, а он – нас?

– Сеньор Магеллан обещал найти пролив и сдержит слово, – пообещал штурман. – Вернуться назад нетрудно, сложнее узнать, что скрывается за горизонтом? В молодости я мечтал командовать флотилией, открывать моря и новые земли, но не стал капитаном. Потом застудилась спина, заломило в костях, пришла старость. Скоро сын заменит меня. Когда я услышал об экспедиции, то пришел в Индийскую палату, попросил зачислить в списки. Человеку дано счастье – идти в неизвестность! Ради него покидают семьи, мерзнут и голодают. Мои зубы утонули в Индийском океане, но лучше я буду грызть сухари на корабле, чем пережевывать жирную похлебку на земле. Я знал куда поплыву, поэтому капитан-генерал не обманет меня. Он может умереть, лишить меня помощи, но я не обижусь, не поставлю ему в вину стремление любой ценой пройти дальше других, ведь я отправился за этим.

– Педро Толоса говорит, будто мы замерзнем, превратимся в айсберги, дрейфующие в океане. В ледяных горах заключены погибшие корабли.

– Чепуха! Какой он моряк? Всю жизнь служил в пехоте, потом попал в слуги к Мендосе.

– Страшно, – пожаловался Хуан.

– Перезимуем, – успокоил старик. – Заготовим дров, построим на берегу мастерскую, склады, наловим рыбы, набьем зверя – обычная человеческая жизнь. Весной поплывем дальше.

– На юг? – испугался юнга.

– Конечно. Если бы мы не потеряли дни в бухте Святой Люсии и в устье Рио де Солис, то сейчас бы не боялись холодов. Плыли бы под ярким солнышком и успели бы отыскать пролив до зимних штормов.

– А если его нет? – вмешался рулевой.

– Тогда капитаны решат, куда увести флотилию.

* * *

За полуостровом Вальдес эскадра укрылась от непогоды в гавани Пуэрто-Сан-Матиас[19] Корабли печально покачивались на волнах. Не слышались песни, беззлобная ругань, переклички вахтенных. Не скользили мимо бортов лодки, развозившие захмелевших офицеров в гости. Капитаны напрасно ждали приглашения на совет, обманывали себя, будто днем адмиралу не хватило времени. На «Тринидаде» потушили сигнальные огни, воцарилась усталая тишина, только юнги в ползвона отбивали склянки.

Недобрую ночь пережили команды. Холодный ветер гудел в снастях, волны раскачивали каравеллы, грозили сорвать с якорей, швырнуть на скалистый берег. Матросы задумались о том, что ждет их через неделю, ощутили пронизывающее дыхание зимы, воющий голос штормов. Офицеры растерялись: одни надеялись на возвращение в Испанию, другие ожидали приказа повернуть к тропикам, третьи утверждали, будто Магеллан упрямо пойдет на юг. Несмотря на разногласия, многие сходились в одном: пора искать зимнюю стоянку.

Адмирал угадал настроение флотилии. Утром передали распоряжение двигаться вдоль берега на юг, искать удобную бухту для организации лагеря. Ожидавшие возвращения в теплые края приуныли, но непонятно откуда появился слух о возможном изменении курса в сторону Африки, к мысу Доброй Надежды. Офицеры говорили о секретном пункте королевских инструкций, допускавшем достижение цели португальским путем. Настроение команд улучшилось, люди надеялись, что командующий не загонит их во льды.

Двое суток эскадра внимательно осматривала берега, искала хорошее место для базы. Требовалась закрытая гавань, с малым входом и просторной акваторией, защищенная от ветров горами и скалами. С правого борта тянулся низкий голый берег с обнажавшимися при отливах камнями, мрачно напоминавшими о происшествии с «Викторией». Вскоре благополучно достигли устья реки Чубут, где пополнили запасы воды. 27 февраля натолкнулись на два острова с диковинными «гусями» и «морскими волками».

«Поистине трудно определить число встретившихся гусей: их было так много, что за час мы загрузили все корабли, – записал Пигафетта. – Гуси окрашены в черный цвет, их тело с крыльями покрыты перьями одинаковой формы. Они не летают, кормятся рыбой. Из-за обилия жира не было необходимости ощипывать перья, – мы попросту сдирали кожу. Клюв у птиц похож на вороний. Морские волки разной масти достигали размеров с корову, имели коровьи головы с маленькими круглыми ушами и крупными зубами. У них нет лап. У туловища есть похожие на наши руки подошвы с когтями, а между пальцами – перепонки, как у гусей. Если бы волки умели бегать, то были бы весьма свирепы. Они плавают и питаются рыбой».

Адмирал приказал подготовить шлюпку, отправить на берег заготовителей с арбалетами, копьями, мечами, сетями. Шестеро матросов с «Тринидада» взялись за весла и осторожно подплыли к птицам, опасаясь преждевременно вспугнуть стаю. «Гуси» не улетали и не убегали. Наоборот, дружной толпой, переваливаясь с боку на бок, направились к причалившей лодке. Матросы заметили у птиц вместо крыльев с боков черно-белых телец некое подобие плавников. Заготовители накинули на пингвинов сеть, подсекли края, собрали птиц в кучу. Хозяева острова отчаянно барахтались, пытались освободиться, прочие разбежались в стороны, остановились и с интересом наблюдали за пойманными сородичами. Солдаты вытаскивали птиц из сети, рубили головы, протыкали тельца копьями, грузили в лодку. Глупые «гуси» не разбегались по острову, не прятались в расщелинах, а вернулись к испанцам и не выказывали страха или агрессивности. Наполнив шлюпку убитыми пингвинами, двое моряков поплыли к «Тринидаду», четверо других под предводительством сына кормчего, Васко Гальего, ловили беззащитных птиц. Они накидывали на безголосых пингвинов сеть, наносили удары мечами, кололи копьями, догоняли убегавших по берегу. Место сражения покрылось трупами. Птицы сообразили, что им не скрыться от смерти на земле, нырнули в воду. Но за поворотами берега, за скалами и камнями спокойно бродили десятки доверчивых пингвинов. Охотники стаскивали трофеи в кучи, шли по острову.

На помощь заготовителям капитаны прислали свои лодки, матросы не успевали подбирать теплые тушки птиц. Так продолжалось около часа, пока с материка не налетел шквал, потащивший эскадру в океан. Шлюпки поспешили вслед за кораблями, на острове задержалась лишь лодка с флагмана. Увлекшиеся погоней матросы не обратили внимания на поднявшийся ветер, а когда увидели уплывающие суда, догнать их было нельзя.

– Они бросили нас! – закричал Хуан Сантандрес.

Все кинулись к шлюпке. Спотыкаясь о камни, задыхаясь от бега, выскочили на берег, принялись стаскивать тяжелогруженую лодку в воду. Хинес де Мафра залез внутрь суденышка, начал вышвыривать за борт тела пингвинов.

– Стойте! – спохватился Васко Гальего. – Что вы делаете? Ветер унесет нас в океан.

– Мы догоним «Тринидад», догоним… – нервно повторял Хинес, выбрасывая птиц.

– Дурак! – закричал Васко. – Мы погибнем!

– Отстань! – огрызнулся Хинес— Не хочешь – не плыви!

– Хуан, Лено, – уговаривал Васко, – вы сошли с ума!

– Уйди, а то зашибу веслом! – пригрозил Хинес.

– Не мешай! – заступился за него Хуан. – Хинес правильно говорит, надо плыть, пока видно корабли.

– Хуан, ты старше его почти вдвое, должен понимать, что в море нас не найдут. Волны перевернут шлюпку, вытолкнут на камни.

– Пошевеливайтесь! – торопил Хинес.

Вдвоем они быстро раскидали пингвинов. Васко стоял по пояс в воде, не пускал лодку. С противоположного борта Леон тащил ее в море.

– У, сволочь! – зарычал Хинес и замахнулся веслом на сына кормчего. Удар пришелся в планширь лодки.

– Ты убьешь его! – испугался Леон.

– Зашибу! – заревел матрос, поднимая лопасть.

Васко дернул лодку на себя. Хинес потерял равновесие, выронил весло, упал, но быстро поднялся и хотел зубами вцепиться в руку португальца. Тот схватил его за плечи, сильным рывком выдернул из лодки. Итальянец вытолкнул в море облегченную шлюпку, повис животом на транце, сполз внутрь. Хуан вставил весла в уключины. Хинес с Васко дрались у берега.

Обессилев и чуть не утопив один другого, они расползлись в стороны. Ветер гнал лодку в океан. Только теперь, лихорадочно работая веслами и выгребая назад к берегу, Хуан с Леоном оценили опасность, разумный совет португальца. Хинес плевался, ругался, вопил с досады. Васко вылез на берег, лег лицом в гальку.

Так продолжалось с полчаса. Шлюпка то подплывала к берегу, то повиновалась шквалам, уносилась в море. Матросы устали, были готовы смириться со своей участью, прекратить борьбу за жизнь. Хинес перестал кричать, нервно бродил по берегу, стучал зубами, растирал озябшее тело. Васко за камнем прижался к куче убитых пингвинов, его трясло от холода не меньше испанца. Когда лодка в очередной раз подошла близко к берегу и застряла на месте, Хинес с криком бросился в воду, поплыл вразмашку на помощь. Португалец на четвереньках вылез из-за кучи, поднялся и, припадая на затекшую ногу, вышел к мысу. Он видел, как Хуан с Леоном безуспешно боролись с ветром, как Хинес плыл к ним. Лодку сносило к мысу. Желая перехватить товарищей, Васко нырнул в волны.

Вскоре Хинес достиг лодки, втроем они подобрали выбившегося из сил португальца, с трудом пробились к берегу. Оттащили шлюпку на безопасное расстояние от разыгравшегося моря, перевернули вверх дном. Выжали сырую одежду, залезли внутрь, прижались друг к другу.

– Они вернутся за нами? – Леон спросил Васко.

– Отец не допустит, чтобы нас бросили, даже если эскадру унесет за сотню лиг. Надо подождать несколько дней.

– К утру замерзнем, – равнодушно заметил Хинес— Чего мы дрались? В море или на земле – один конец. Лучше бы утонули.

– Продержимся! – возразил Васко. – С голоду не помрем – мяса вокруг целые горы. Горы, – повторил он задумчиво. – Верно! – воспрянул духом. – Целые горы перьев! Пошли строить дом!

– Ты спятил? – упрекнул Хинес, поджимая ноги к подбородку— Какой дом? Чем строить? Нам бы хоть огонь развести…

– Огня не обещаю, но дом сложим, – заявил португалец. – На острове лежат дюжины убитых «гусей», сделаем из них пещеру с теплым мягким полом. Не лежать же на холодных камнях, так и впрямь не дотянем до утра!

– Правильно, – поддержал Хуан. – В детстве я спал в хлеву с овцами.

– В Альпах путешественники зарываются в снег с собаками, – вспомнил итальянец.

Втроем они выползли из-под лодки, отправились подбирать разбросанные по острову обезглавленные тушки пингвинов. Через несколько минут к ним присоединился окоченевший в одиночестве Хинес. Подгоняемые холодным ветром, насквозь пронизывающим мокрую одежду, моряки сложили птиц в кучу рядом с лодкой, приступили к строительству убежища. Стены рушились, сползали вниз. Люди настойчиво возводили их заново, крепили сучьями, подпирали камнями. Работа немного согрела, успокоила.

Море заштормило. Сильные шквалы перешли в крепкий устойчивый ветер. Двухметровые волны громоздились друг на друга, пена ложилась полосами на воду. Корабли исчезли с горизонта. Стаи пингвинов жались к утесам, прятались в тихие места. Волнообразно переваливаясь телом по усыпанной галькой земле, тюлени отползли от ревущей воды. Небо опустело, птицы скрылись в гнездах.

Моряки залезли в нору, завалили птицами вход, прижались друг у другу. За работой одежда подсохла, но осталась сырой, противно холодила тело. Дыханием чуть-чуть согрели вонявшее жиром и кровью убежище. Все понимали: главные неприятности ждут впереди, когда ночью температура воздуха резко понизится.

От порыва ветра пещера рухнула, придавила полусонных моряков, превратилась в бесформенную кучу убитых птиц. Матросы не стали заново отстраивать укрытие – сил больше не было. Они глубже зарылись в кучу пингвинов, забылись дремотным сном.

Всю ночь бушевал шторм. Люди просыпались от холода, прислушивались к грохоту валов, надеялись уловить признаки улучшения погоды. Спасение зависело от моря, но океан не утихал.

На следующее утро флотилия вернулась к земле, и хотя волнение не стихло, шлюпка направилась к берегу. Дюжина матросов подплыла к месту, где вчера оставили товарищей. Смельчаки оседлали волну, выбросились на скользкую гальку, выскочили из лодки, подхватили ее, побежали от накатывающегося вала.

Перевернутая флагманская шлюпка оказалась пустой. Испанцы кричали, звали друзей, искали трупы. Случайно вспомнили, что когда покидали остров, «гуси» беспорядочно валялись там, где их догнали охотники, а теперь собраны в кучу. Офицер приказал не трогать птиц, из-за волн их не перевезти на корабль. Матросы не послушали командира, начали растаскивать кучу и наткнулись на окоченевшие ноги Хинеса. Полумертвых товарищей бережно завернули в меховые плащи, положили на дно шлюпки. Лодку спустили к воде, переждали, когда вал обрушится на песок, и побежали догонять убегавшую волну, чтобы до нового вала успеть отплыть от берега.

На «Тринидаде» Моралес растер замерзших спиртом и горячим салом, напоил подогретым вином, уложил в постель. Радостная весть облетела корабли. Вашко Гальего плакал, благодарил Мадонну за спасение сына. Адмирал приобрел надежных сторонников.