Пояс субтропический Пампы остался позади, воздух похолодел. Ощущалось приближение осени. Течение западных ветров несло с низких широт воздушные массы Антарктики, промозглые зябкие туманы. Солнце всходило за кормой на северо-востоке, низко плыло над горизонтом по сгустившемуся небу, тонуло в темных неприветливых волнах, набегавших на него, давивших тяжелыми мощными валами. Если раньше океан помогал плаванию, нес суда на юг, то теперь повернул вспять, шел навстречу эскадре, гнал каравеллы назад. Суеверные матросы с опаской поглядывали на упорное сопротивление Атлантики, не желавшей пустить корабли у берегов Бразилии ниже южной оконечности Африки.

С помощью световой сигнализации флотилия день и ночь продвигалась к сороковому градусу. Бортовые огни каравелл светлячками расползались по морю, купались в волнах, сливались на гребнях с чужими звездами. Мелкая озябшая Луна стремилась скорее убежать в теплые края. Новые созвездия проплывали над головой, ломали астрологические предсказания звездочета Сан-Мартина, расплывчато и туманно предрекавшего победу. Звезды вели корабли на запад по устью Ла-Платы, обещали пролив в заливе Баия-Бланка, манили к Южной земле. Им верили, на них надеялись.

Бессонными ночами, когда боль раскаленной иглой пронзала ногу, растекалась жаром и подергивала за ниточку нерва, Магеллан выучил наизусть звездные карты Региомонтана, гороскопы Фалейры, арабские глобусы. Небо вращалось над головой, пересекало океаны и материки, правило людскими судьбами. Никто и ничто не прекратит его полет, как приливы и отливы морей, представляющих единый Мировой океан.

В крохотной капитанской каюте «Консепсьона», обставленной скромной точеной мебелью, обитой коричневой кожей, Кесада играл в шахматы со штурманом Элькано. Похудевший болезненный испанец, тяжело перенесший последние штормы, нервно подергивал запущенной бородкой, спускавшейся клинышком к черной меховой куртке. Тонкие желтые пальцы вздрагивали, ощупывали фигуры, рывками передвигали по полю, сжимались в кулак, прятались в широких просторных рукавах. Его лихорадило.

– Двадцать дней прошло с тех пор, как покинули Монтевиди, а мне кажется, будто я давно мерзну в этом гробу, – Кесада раздраженно посмотрел на резные цветы деревянных панелей, наглухо закрытое окно, с квадратной рамой и мутными стеклами. – Какая сырость! Я не предполагал, что на море может быть так противно.

– Капитан-генерал обещал провести зиму на островах, – безразлично заметил кормчий.

– Здесь все перевернуто с ног на голову, – продолжил Кесада. – В январе – лето, в марте – холода. Офицеры откачивают воду, канониры рассуждают о святом зачатии. Вчера я вышел на палубу погулять, а там Ганс спрашивает цирюльника: «Когда появились на Земле священники и дворяне?»

– Что он ответил?

– Не успел.

– Почему?

– Я не потерпел богохульства.

– Ударили его?

– Немного.

– Избили, – заключил баск.

– Матросы обнаглели в последние дни, – пожаловался Кесада, передвигая коня и грозя белому королю. – Вы играете невнимательно, – добавил он, забирая фигуру баска.

– Они раздражены неудачами Магеллана. – Себастьян поставил на место черного коня свою ладью. – Желаете вернуть фигуру, сделать ход заново?

– Нет, в жизни ничего не переиграешь, – промолвил Кесада. – А вы довольны капитан-генералом?

– Он произвел меня из боцмана в штурманы.

– Это я сделал вас офицером, – перебил Кесада.

– Я с двадцати лет плавал капитаном, – спокойно возразил кормчий. – Ваш ход, сеньор Кесада.

Испанец наугад передвинул пешку.

– Торопитесь, – сказал Элькано и забрал у него еще одну фигуру.

– Вы опять выигрываете! – осерчал Кесада. – Пользуетесь моей болезнью.

– Вы и раньше плохо играли. Не умеете просчитывать ходы.

– Я отказываюсь продолжать, – надулся Гаспар и откинулся на спинку стула. Бородка жалом выгнулась в сторону соперника.

– Правильно сделаете, – усмехнулся баск, – все равно мат!

– Неужели? – удивился Кесада и принялся изучать позицию.

– Увлекаетесь, спешите, недооцениваете противника, а потом спохватываетесь, когда уже поздно. – Капитан пристыжено молчал. – Зачем обидели уважаемого канонира?

– Он богохульствовал, – упрямо огрызнулся Кесада.

– У вас от этого стало меньше денег? Или вас выселили из каюты в кубрик?

– Если все распустят языки, то, что же будет?

– Ничего. Чем больше говорят, тем меньше делают. Вспомните случай с Картахеной! Чего он добился?

– А вы умный человек, – оценил офицера капитан.

– Вы только сейчас это заметили? – улыбнулся Себастьян.

– Когда в первый раз проиграл в шахматы.

– Эрнандо Бустаменте разбирается в шахматах не хуже меня.

– Он поддается мне, как Жуан Карвальо, а вы независимы и горды. Как бы вы поступили на моем месте с недовольными матросами?

– Я? – задумался Элькано. – Не стал бы обострять отношения, пока это не угрожало бы моему благополучию, а Ганса Варга привлек на свою сторону. Если бы дело дошло до неповиновения, приказал боцману наказать непокорных моряков. Большинство бунтов на кораблях порождают сами офицеры: грубостью, жестокостью, упрямством. Матросы раздевают их донага, дерут плетью, вешают на реях или вышвыривают за борт. В минуты опасности такие команды переходят к врагу.

– Я подумаю над вашими советами, – пообещал Кесада. – Сыграем еще одну партию?

– Благодарю, мне пора менять Карвальо, – отказался штурман.

– Его сын ищет маму?

– Мечтает уйти в горы.

– Жаль Хуана… Бедный ребенок. Что случилось с туземкой?

– Обычная история. Жуан продал ее в рабство.

– Карвальо? – изумился Кесада.

– Верный сторонник Магеллана! – кивнул Себастьян. – Он любит сына, но это не помешало ему расправиться с матерью.

– Боже, какой ужас! – испугался капитан. – Португалец предаст любого из нас.

– Не сомневаюсь, – ответил штурман.

* * *

Отец Антоний сидел на баке «Тринидада» у фок-мачты, перечитывал странички своего богословского трактата. За пять месяцев плавания толстая тетрадь вместила мелкими буковками впечатления и мысли священника, распухла и обтрепалась от частого употребления. Стройного произведения не получилось. Вопросы веры перемешались с рассуждениями о нравственности, Божьем величии, проблемой власти. И так на каждой страничке, да еще со вставками о корабельных делах, описаниями встреч с индейцами. На коленях францисканца лежал дневник экспедиции с размышлениями о смысле жизни. Монах не расстраивался. Потребность излить душу в первые дни плавания, когда сохранялись стеснительность в общении и предрассудки человека, впервые вступившего на палубу, нашла выход в дневнике, но по мере знакомства с полусотней попутчиков и приобретения навыков проповеднической деятельности, слабела, находила иные формы в живом трепетном слове. Силу слова, его свет Антоний в полной мере ощутил на корабле.

– Сидишь? – раздался простуженный голос Пигафетты.

– Сижу, – не отрываясь от записей, промолвил священник.

Итальянец посмотрел на идущие навстречу каравелле высокие волны, на очистившееся синее небо, хотел глубоко вздохнуть свежим воздухом, но поперхнулся и закашлял.

– Болит? – сочувственно спросил Антоний.

– Моралес советовал лечить медом, содой, горячим вином, а баталер лишнюю кружку не дает, – пожаловался Пигафетта.

– Попробуй сосать жженый сахар, – предложил францисканец.

– Где я возьму его? – заматывая горло тряпкой, возразил итальянец.

– Купи у баталера.

– Ну… – разочаровался Пигафетта.

– Поменяй на что-нибудь, – священник оторвался от рукописи, посмотрел на приятеля. – Ему нравятся твои туфли.

– Мне тоже, – летописец грустно взглянул на ноги. – Может, само пройдет?

– Не думаю, – усомнился священник. – Воспаление способно перекинуться на грудь.

– Кажется, тоже болит, – Пигафетта испуганно ощупал себя.

– Хочешь, попрошу капитан-генерала приказать выдавать тебе вино из неприкосновенного запаса?

– Нет, – отказался ломбардиец, – он много делает для нас. Я обещал в Севилье не быть балластом для экспедиции.

– Какой из тебя балласт? – усмехнулся монах. – Ты похудел на треть, скоро станешь таким, как я.

– До этого далеко. Зато теперь я поднимаю груза в два раза больше, чем в первые дни!

– Я отдам тебе свое вино и прослежу за лечением, – решил товарищ.

– А как же ты? – удивился больной. – Без него наступает скорбут.

– За неделю десны не опухнут.

– Спасибо, – поблагодарил Пигафетта. – Дуарте обещал поделиться медом, а сода у меня есть.

– Сеньор Барбоса ничего не говорил о планах командующего? – поинтересовался священник.

– Завтра повернем на запад к земле, – вспомнил итальянец. – Гомес замерил солнце и подсчитал, будто мы подходим к широте пролива. Альбо утверждает, что корабли вчера пересекли сороковой градус.

– Что думает капитан-генерал?

– Он верит Альбо.

– Зачем мы уходим от пролива?

– Возвращаться на северо-запад на попутном ветре легче, чем плыть курсом галфвинд к берегу, – пояснил Пигафетта.

Священник с уважением посмотрел на приятеля.

– Скоро ты станешь хорошим штурманом, – похвалил его. – Наверное, уже выучил звезды?

– Да, – гордо сказал итальянец. – Альбо помог. Но я не желаю из рыцаря священного ордена превращаться в моряка. Лучше напишу книгу и прославлю нашего магистра.

– Хочешь заслужить высокий чин?

– Разве это плохо?

– Суета…

– Но ты тоже пишешь?

– Для себя, на память, – отмахнулся Антоний.

– А я напишу на память для всех, – пообещал Пигафетта.

* * *

22 февраля 1520 года флотилия повернула на север. Волны в корму и ветер с юга легко понесли каравеллы к Аргентине, где по расчетам Магеллана находился упомянутый в немецких записках пролив. Фернандо верил: с третьей попытки, у большинства народов считавшейся счастливой, обнаружит проход, уйдет от стремительно надвигающейся зимы.

Целые сутки эскадра шла к материку, забирала на два румба в сторону Северного полюса. Хмурым холодным утром 24 февраля, когда солнце осветило горизонт, но не смогло пробиться сквозь мутную серую пелену, впередсмотрящий «Тринидада» заметил расплывшуюся в тумане землю. Эскадра легла на левый галс, пошла в бакштаг к берегу. Вахтенные матросы выбрали гордени, подтянули к реям прямые паруса. Отчаянные парни побежали по вантам крепить к реям мякоть полотнищ, чтобы не мешали работать кливерам и бизани. Каравеллы перестроились анфиладой, пошли за флагманом на неизвестный мыс, изгибавшийся ровной линией на запад-юго-запад, где он исчезал в дымке, не успев соединиться с противоположным берегом. Отсутствие видимого «противоположного берега» обещало пролив в Полуденное море.

Внешне спокойный, адмирал гулял с шурином по палубе, разминал больную ногу после утомительной напряженной ночи. Она заставила изрядно поволноваться кормчих, опасавшихся врезаться в подводные скалы. Магеллан кутался в меховой плащ, опирался на руку Барбосы, заметно прихрамывал, хотя старался держаться прямо и независимо. Дуарте избегал резких движений, способных принести мучения командиру, осторожно ступал мелкими шажками. Родственники задерживались у бортов, придирчиво следили за работой команды.

– Здесь должна быть река, – тихо повторял адмирал, возвращаясь к баку и внимательно разглядывая подступавший берег— Или она на севере? – Барбоса хмурил брови, оборачивался назад, будто искал пропавшую реку— Лижбоа взял из нее воду для возвращения на Кубу, – вспомнил Магеллан рассказы лиссабонских штурманов. – Гальего, – позвал он сына кормчего «Виктории», – зачерпни воду, проверь на вкус!

Васко бросил линь за борт, вытащил и облизал.

– Соленая, – радостно сообщил, стараясь угодить командиру.

– Зачерпни ведром! – разозлился Фернандо.

Матрос побежал за чистой посудиной.

– Полноводная река поразила воображение Лижбоа, на ее берегах жили воинственные туземцы. Они кричали, махали копьями, – пояснил адмирал.

– Дыма не видно, – изучая побережье, сообщил Дуарте. – Голо, мертво, ни деревьев, ни кустов…

– Индейцы вылезут из щелей, – презрительно заверил Фернандо.

– И реки нет, – добавил Барбоса. – Наверное, мы прошли ее.

– Она впадает в пролив.

– Что же ты волнуешься? – упрекнул шурин.

Прибежал Гальего с ведром.

– Соленая, честное слово, соленая, – протянул он Магеллану кружку. Тот зачерпнул воду, набрал в рот, задумчиво покатал за щеками, проглотил.

– Мне кажется, подходим к реке, – сказал Фернандо, предлагая кружку Дуарте. Барбоса отхлебнул глоток, взял еще немножко, прополоскал во рту, выплюнул. – Ну как? – нетерпеливо спросил Фернандо.

– В заливе Баия-Бланка была солонее, – нерешительно подтвердил шурин.

– Вот видишь, – обрадовался Фернандо, – я правильно рассчитал курс. Сегодня или завтра пройдем через пролив!

– Да поможет нам Иисус Христос и Дева Мария! – Дуарте перекрестился на реи грот-мачты.

Родственники чинно вернулись к юту. Пилот у нактоуза проверял маршрут по компасу.

– Сеньор Альбо – позвал его адмирал, – прикажите матросам приготовить бочки для забора пресной воды!

– Зачем? – удивился Франсиско.

– Скоро будет река Лижбоа.

– На сорок первом и двух третьих градуса? – не поверил Альбо.

– Думаете, поднимаясь на север, мы не дошли до нее?

– Нет, – возразил Альбо. – Берег тянется на запад-юго-запад, значит, вовремя изменили курс. Мы обойдем материк с юга, а реку Лижбоа, если она существует, оставили на севере.

– Надо изменить курс на северо-восток? – насторожился Фернандо.

– Ни в коем случае! На картах там четко обозначен берег.

– В чем же дело?

– Я не верю выдумкам Лижбоа, – признался кормчий. – Вероятно, он плавал по Ла-Плате и ошибся в определении широты.

– За мысом нас ждет река, – закончил адмирал.

Около часа корабли шли вдоль побережья в пределах видимости, внимательно наблюдали за изменениями очертания земли. Утренняя дымка рассеялась, открыла горизонт с трех сторон. Темный океан упирался в материк, бил волнами в борта, сносил корабли на север. Чем дальше плыла эскадра на запад, тем сильнее росла уверенность, будто они достигли крайней оконечности Бразилии. В полдень с марса раздался долгожданный крик впередсмотрящего, заметившего устье Рио-Негро. Магеллан праздновал победу. Смущенный Альбо спустился на палубу поздравить адмирала.

– Я восхищен вашими знаниями и опытом, – сказал кормчий. – Мы действительно нашли реку Лижбоа.

– Мы обнаружили пролив, – весело поправил Дуарте. – Наберем воды и отправимся к теплым райским островам, где полно золота, благовоний, пряностей и женщин! Мы женим тебя, Франсиско, ты будешь советником раджи, как брат Серрана. Каждый матрос получит свою долю земли и богатства!

Фернандо ликовал, с трудом сдерживал радость, старался выглядеть величественно-спокойным. Ему очень хотелось поднять праздничные флаги, приказать палить из пушек, но что-то удерживало от намерений. Сохранялись сомнения, страх вновь оказаться обманутым. Матросы и офицеры окружили командующего шумной толпой, чествовали его как героя. Смущенный Фернандо пообещал устроить праздничный ужин.

Корабли осторожно подошли к устью реки, однако, опасаясь мелей и подводных камней, заплыть внутрь не осмелились. Команды загрузили на шлюпки пустые бочки и под охраной солдат отправились за водой. На земле они нашли только брошенные птичьи гнезда с подгнившими перьями, пухом, сухой травой.

Осенняя пожелтевшая трава девственно колыхалась на ветру, прятала мелких грызунов, потревоженных птиц и гадов. Земля шаталась под ногами отвыкших от суши моряков, кричала, стрекотала сотнями голосов. Забытые запахи звали в степь, острой тоской напоминали о родине. Солдаты снимали шлемы, бросали мечи, ложились на спину, жадно вдыхали воздух материка, жевали соломинки, увядшие листья, прислушивались к знакомым звукам, глядели на синее небо с белесым нежарким солнцем, выглядевшим на берегу иными, чем в океане.

Некоторые нагишом ныряли в холодную реку, шумно барахтались, отплевывались, растирали тело крупным серым песком, соскабливали грязь, шелушившуюся кожу. Отдохнувшие моряки возвращались на корабли. Им на смену плыли товарищи, чтобы прикоснуться к траве, походить по земле, посмотреть на птиц, засунуть руки в норы, поохотиться с самострелом, пальнуть из аркебузы вослед убегавшему зверю.

Адмирал и офицеры спешили вперед, им не терпелось увидеть пролив, выйти в Южное море, встать на якоря в гавани западной части материка.

Но вот заполнили пресной водой анкерок на шлюпке «Тринидада», забравшей с берега последних испанцев, опустили через ахтерлюки в кормовые трюмы позади грот-мачт бочонки, подтянули за тали штоки якорей и закрепили по-походному, привязали за кормой лодки, отправились на запад-юго-запад. Когда берег начал подниматься на север, радостное ожидание достигло вершины. Сбывались самые невероятные предсказания, водорезы форштевней отбрасывали соленые «усы», волны неизвестного океана.

Несмотря на привычный распорядок вахт, матросы не уходили с палуб, помогали друзьям управляться с парусами, карабкались по вантам на марсы, спорили, кто первым увидит пролив. Некоторые утверждали, будто уже плывут по Южному морю, ведь берег на полтора румба повернул на север. Никто не знал, идут ли они по Атлантике, или пришла пора салютовать из пушек, украшать каравеллы флагами.

Команды достали из трюмов рожки, виолы, стряхнули с барабанов пыль. Море огласилось буйными песнями, треском ударных инструментов, заглушавших визгливые звуки свирелей, грудное придыхание дудок. Как в первые месяцы начала похода, экипажи соревновались в способности перекричать друг друга, и никто в пылу концерта не слышал соседа по кильватерной колонне. Песни уносились в степь, стлались над пожухлой травой, распугивали птиц, загоняли сусликов в норы. Матросы требовали вина, но адмирал запретил баталерам вытаскивать пробки, пока эскадра не обнаружит удобную гавань.

«Да здравствует Кастилия!», «Да здравствует король!» «Честь и слава капитан-генералу!» – кричали на палубах моряки, размахивали шапками. Магеллан со шканца разглядывал голый унылый берег. Когда не в меру усердные вопли раздражали его, он оборачивался к матросам, поднимал руку и болезненно морщился. Наступала тишина, потом опять радостное ожидание вырывалось наружу.

– Скоро выпадет снег, нужно запасти больше дров, – сказал спокойным голосом Альбо, зашнуровывая от холода на груди шерстяную куртку, подбитую мехом. – Зима будет долгой. Февраль не кончился, а по утрам уже на земле заморозки…

– Ты собираешься зимовать в этих краях? – задиристо спросил Барбоса.

Альбо отвернулся, равнодушно посмотрел на темную воду, на кружившихся позади чаек.

– Надо назвать мыс именем капитан-генерала! – восторженно воскликнул Пигафетта.

– Правильно, – согласился отец Антоний.

– Господь не прощает гордыни, – скромно ответил польщенный Магеллан.

– Бог создал человека по Своему образу и подобию, – возразил священник. – Прославляя смертного, мы славим Божий разум, Его творение.

– Хорошая мысль, – поддержал Дуарте. – «Пролив Магеллана», «Острова Барбосы», «Банка Пигафетты» – здорово звучит!

– Почему банка? – запротестовал итальянец. – Я хочу остров или бухту.

– «Море Альбо», «Земля Гомеса», «Полуостров Пунсороль», «Микстура Моралеса», «Книга Антонио Пигафетты, рыцаря Родосского ордена, о невероятных приключениях в южных морях», – шутил Дуарте.

– Перестань! – оборвал Фернандо.

– Леон, – позвал Барбоса нотариуса, – запиши в документе: «Учитывая великие заслуги кавалера ордена Сант-Яго, капитан-генерала Фернандо де Магеллана, перед императором Карлом V и Кастилией, мы торжественно нарекли пролив его именем – „Пролив Фернандо де Магеллана“»! Ура!

Жиденькое «ура» летописца и священника потонуло в матросской песне, грянувшей с палубы флагмана. Прочие офицеры остались безмолвны. Фернандо обиделся, но сделал веселое выражение лица, будто воспринял это как шутку. Дуарте собирался продолжить торжественную речь, да мешал невообразимый шум. Звенели литавры, бухали барабаны, им вторили бубны, растекались трелями духовые инструменты, полсотни голосов орали хором:

– Земля! – раздалось чуть слышно с марса грот-мачты. – Земля! – повторил впередсмотрящий.

Пение нестройно оборвалось, инструменты затихли. Люди повернули головы вперед. За поворотом в половине лиги на западе тоненькая черная полоска берега круто изгибалась на юг, запирала проход. Эскадра шла в тупик. С минуту путешественники молча смотрели на нее, не веря своим глазам, надеясь, что мираж исчезнет, отодвинется вдаль, сольется с горизонтом. Видение не исчезало. Матросы переглядывались, пожимали плечами, кивали на адмирала, сумрачно застывшего у кофель-нагельной планки.

– Земля! – повторили впередсмотрящие плывшего позади «Тринидада».

Голоса с чужих кораблей отрезвляюще подействовали на команду Она заговорила, закричала, засуетилась, забегала по палубе.

– Нас обманули! – вопил визгливый голос.

– Заманили на край земли, где нет пролива! – вторил другой.

– Измена! Измена! – ужасался третий.

– Братья, поворачивайте назад! – призывал кто-то из толпы.

– Домой в Кастилию! – поднимался ропот, а с конца кильватерной колонны слышалось веселое бравое пение.

Адмирал очнулся от оцепенения, тяжело ступил на раненую ногу, вышел на середину шканца к перилам. Позади командующего сгрудились офицеры.

– Хватит! – кричали с палубы. – Натерпелись! Наступят холода – помрем, как черви в досках!

– Пусть покажет карту! – смело требовал рослый испанец.

– Измена! Измена! – не унимался бабий голос.

– Нет у него карты! – резануло слева.

– Долой Магеллана! – пронеслось над толпой.

Фернандо вздрогнул, поднял руку, потребовал тишины. Его не слушали. Команда собралась у стены шканца, но боялась подняться по лестнице, ведущей к офицерам. Люди размахивали руками, орали, угрожали расправой. К адмиралу подошли Барбоса, Гомес, Альбо, встали рядом у перил, презрительно следили за толпой, готовой взорваться ненавистью или угомониться, выплеснув наружу разочарование. Убедившись в бесполезности попыток навести порядок, Магеллан сложил руки на груди, откинул голову назад, ждал тишины. Барбоса повернулся к колоколу, взял в руки веревку с языком, начал бить в него, заглушать вопли недовольных. На кораблях непонятный сигнал истолковали по-своему, как предупреждение о плохом дне, необходимости усилить бдительность вахтенных. Следуя закону – в ответ точно повторять сигналы флагмана – юнги ударили в колокола. Под монотонный звон, подобно погребальной процессии, эскадра двигалась к западному берегу залива.

Гром колокола ободрил толпу, она зашумела неистовее, собралась взойти на ют, но голоса кораблей умерили пыл. Они звучали как поддержка командующему, угроза расправиться с бунтовщиками. Спокойный, независимый вид офицеров, не выказавших страха, завершил дело. Шум начал стихать. Адмирал плотно сжал губы, буравил глазами толпу, задерживался на заводилах. Мало-помалу раздражение улеглось. Теперь всех интересовало, что скажет адмирал. Матросы одергивали рьяных бунтарей, затыкать им рты. Магеллан не спешил.

– Все? – строго спросил он. – Кончили?

Ему не ответили, Барбоса перестал бить в колокол. По цепочке прекратились сигналы с соседних каравелл, наступила тишина. Слышалось поскрипывание мачт, шелест воды за бортом, одинокие голоса чаек, приказы на «Сан-Антонио».

– Разве я обещал вам за мысом пролив? – начал речь Фернандо. – Я говорил о реке Лижбоа, и мы нашли ее! Правильно я говорю, сеньор Альбо? – Тот согласно кивнул. – Лижбоа мог ошибиться, неточно указать широту, и тогда сегодня мы взяли бы воду в неизвестной реке. Пролив лежит где-то рядом. Картографы рисуют его на юге. Мы поплывем вдоль берега и обнаружим проход!

Кто говорил о вероломстве? Я не потерял корабли, не растратил денег. Казначей Луис де Мендоса покажет вам расходные счета флотилии. Никто не умер от голода. Вы сыты, тепло одеты. В трюмах хранятся меховые плащи, куртки, шерстяные чулки, новые сапоги, у нас достаточно продовольствия. Неужели я предал вас? Нет, это вы изменили интересам короля Кастилии, императора Священной Римской империи! Вы забыли о своих отцах, плывших с Колумбом и так же, как вы, требовавших возвращения домой. Но генуэзец дошел до Эспаньолы, сделал их богатыми! Я обещаю вам почести и золото. Много почестей и много золота для не утративших силу духа, не потерявших веры, не позволивших обмануть себя.

Мы обязательно найдем пролив, наше дело угодно Богу. Вы видели Святые Тела, слышали их голоса. Сила Господня не покинет нас, пока вы не отвернетесь от Него, не отдадите души искушающим дьяволам. Святая Церковь послала нас обратить дикарей в истинную веру, получить прощение грехов и жизнь вечную. Неужели вы забудете о ней? Совершите тягчайший грех? Нет, вы не сделаете этого! Мы выполним обещание Баррамедской Божьей Матери, воздвигнем кресты на новых землях, поставим падраны, пойдем до конца, пока не омоем лица водой Полуденного моря!

– Верно, сеньор капитан-генерал, – поддержали португальские моряки.

– Чего это мы затеяли? – удивились другие.

– Мы не против Бога и короля Кастилии! – оправдывались третьи.

– За дона Карлоса, за вас, сеньор Магеллан! – заверили прочие.

– Земля на юго-западе! – послышался голос с марса.

– Вахтенным приготовиться к повороту! – зычным голосом скомандовал адмирал. – Передать по эскадре команду «Внимание!»

Толпа вмиг разбежалась по местам. У шканца остались трое офицеров, поднявшихся из трюма во время шума.

– Хотите заночевать в море? – спросил командира молодой альгвасил Гонсало Гомес де Эспиноса, взявший на палубу меч и готовый пустить его в дело.

– Здесь открытая бухта, – пояснил Фернандо, – надо найти удобную гавань. Сеньор Пунсороль, примите вахту у Альбо! – подозвал штурмана.

Тот шагнул к лестнице. Под распахнутым плащом кормчего Магеллан увидел доспехи.

– Ого! – воскликнул он. – Вы в полной боевой готовности?

– Иногда пять солдат действуют на смутьянов лучше тысячи слов, – промолвил итальянец. – Энрике со слугами захватили порох и оружие.

– Разумно… – похвалил Фернандо. – А вы, Моралес, тоже пришли сражаться? – усмехнулся адмирал, оценивая нескладную фигуру врача в мягком теплом халате и шерстяном колпаке.

– У меня нет врагов. Я уповаю на благоразумие, лечу людей, а они не забывают добро. Мне везде найдется работа.

– Опасные слова, – погрозил пальцем Фернандо. – Пахнут изменой!

– Мертвым не изменяют, – улыбнулся Моралес— Служат живым хозяевам и своим интересам.

– Шкоты травить! – распорядился Пунсороль, занимая место на юте. – Руль вправо!

Паруса заполоскались по ветру. Каравелла мягко накренилась на бок, описала полукруг, повернулась бушпритом на юго-восток.

– Шкоты выбрать! – раздалась команда. Матросы подтянули наполнившиеся ветром кливера, развернули бизань-рей. – Руль прямо, шкоты крепить! – велел штурман.

– Пойдем в каюту, – предложил Дуарте командиру— Пунсороль управится без тебя.

– Поднять фок и грот-стаксели! – приказал итальянец.

Вахтенные расправили полотнища. Металлические раксы заскользили по штагам, взвились ввысь между мачтами треугольные паруса. Правым галсом в полный бейдевинд эскадра устремилась назад к выходу из залива Сан-Матиас, не ставшим «Проливом Фернандо де Магеллана».