На следующий день эскадра подняла паруса. Огромная неизвестная река с бесконечным эстуарием, обманувшая сотни умов Европы, получила название Рио де Солис, в честь первого отважного капитана, попытавшегося исследовать ее. Позднее реку переименуют в Ла-Плату (Серебряная река). Более месяца драгоценного времени ушло на тщетные поиски пролива у тридцать пятого градуса южной широты. Дорога лежала в низкие холодные широты вдоль аргентинского побережья. Скоро капитаны заметили, что зимняя стужа наступила в три раза быстрее, чем предполагали у Монтевидео. Каждая миля, каждая лига уходила от экватора к Южному полюсу.

Магеллан спешил, но, опасаясь пропустить проход в Полуденное море, в сумерки останавливал корабли на ночь у берега. Теплый субтропический климат, со среднемесячной температурой в январе около двадцати градусов, остался позади. Бразильское Южно-Пассатное течение поворачивает у сорокового градуса на восток и встречается с холодными течениями западных ветров, огибающих с юга Огненную Землю. От столкновения теплой и холодной воды в этом месте Атлантического океана возникают бури и грозы, зарождаются гигантские волны. Прежнее преобладающее направление ветров, сопутствовавшее плаванию каравелл от мыса Святого Августина до устья Ла-Платы, меняется на противоположное. Остывшие потоки воздуха движутся с Тихого океана через оконечность Южной Америки на запад-северо-запад, сталкиваются с теплыми массами, устремляются вслед морским течениям. С юга на север вдоль берегов Аргентины навстречу эскадре поднимались холодные потоки воды.

В конце недели попали в шторм. Ветер раскидал корабли по морю. К счастью, успели отойти от берега, убрать паруса, лечь в дрейф. Началась беспорядочная болтанка. Волны били справа и слева, поднимали корму, грозили разнести в щепы бак. Крупный «Сан-Антонио» стонал, как живое существо, ворочался с боку на бок, как раненый тюлень. Шестьдесят человек экипажа крепили грузы, опускали реи, откачивали воду из трюма. Она не убывала, хотя у грот-мачты не прекращали работу насосы. Мескита и Элорьяга с плотниками искали течь, Сан-Мартин с матросами дежурил на палубе, чтобы в опасный момент обрубить мачты, столкнуть в пенистые волны. Мафра и Герра наглухо задраивали пушечные порты и люки.

Промокший с головы до ног Мескита в темноте на ощупь проверял швы. Элорьяга болтал над капитаном железным фонарем. Вставленный за стеклянные стенки толстый огарок свечи тускло горел, вздрагивал, чадил сизым дымом. Хуан снимал нагар, плевал на пальцы, открывал дверцу, лез внутрь, обжигал подушечки и ногти. Свет на мгновение пропадал, вновь появлялся, испуганно дрожал.

– Ага, вот она… – Мескита нащупал щель. – Ух, как хлещет! Эрнандес, зови конопатчиков!

Боцман привел из соседнего отсека полдюжины моряков.

– Что там? – интересуется Элорьяга.

– Не знаю, – хмурится Эрнандес— Пробоины нет, а кругом вода.

– Это хорошо, – сказал Мескита, продолжавший шарить в воде по днищу рукой, – нам только дыры не хватало! Хуан, свети сюда… Вон куда пошла… Тут шов разошелся! Эрнандес, ты куда пропал?

– Я здесь, сеньор капитан.

– Чего стоишь без дела? Готовь паклю!

– Ее напором выгонит из щели, рвите тряпки на полосы! – советует штурман.

– Черт возьми, ничего не видно, – ругается боцман. – Хуан, помоги!

– Тьфу, каналья, и здесь прет. Доска подгнила, как мы раньше не заметили? – возмущается Мескита.

– Кабы знать… – разводит руками Эрнандес.

– Давай помогу! – предлагает Элорьяга и крепит к балке фонарь. – Ты рви тряпки, а я скручу в жгуты. Педро, неси шпатель, сейчас в воду полезешь! Как потерял? Где? Ладно, ножом засунешь… Когда мы плавали в Нормандии, у нас вода залила половину трюма. Я говорю матросам: скоро потонем…

– Замолчи, без тебя тошно, – просит Мескита. – Там берег был рядом, а тут?

– Скоро, говорю, потонем…

– Слышали, перестань, накличешь беду! – поддержал капитана боцман.

– Вставай на четвереньки, проверяй днище! – велит Мескита.

– Мне брюхо не позволит в такой позе передвигаться. Пусть лучше Эрнандес, ему сподручнее.

– Верно, – соглашается боцман, засовывая жгут в щель и заправляя ножом. – Из Элорьяги получился бы хороший крестьянин. Он бы брюхом виноград давил.

– У меня есть герб, – раздирая тряпку на части и закручивая в жгуты, возражает штурман.

– Спер в Нормандии, когда тонули?

– Наследственный!

– Врешь!

– Не веришь? Да я… – не найдя слов, Хуан кладет тяжелую руку на голову боцмана и опускает в воду на дне трюма. Тот барахтается, вырывается, пускает пузыри.

– Хуан, перестань! – кричит Мескита. – С ума сошел?

Элорьяга нехотя отталкивает Эрнандеса в сторону. Он пробкой выскакивает из воды, плюется, размахивает руками, но боится подойти.

– Ты, ты…

– Чего ты? – миролюбиво говорит Хуан. – Щель видел? На, возьми! – протягивает скрученную тряпку.

– Ума у тебя… – упрекает успокоившийся Эрнандес.

– Достаточно, – улыбается штурман.

– Педро, – командует Мескита, – беги наверх, вели Сан-Мартину качать лучше! Попробуем осушить днище. А вы чего стоите? – замечает конопатчиков. – Ждете, когда потонем как в Нормандии?

– Чего в Нормандии? – вспоминает Элорьяга, – ах да… Когда мы тонули, то сели на мель, и вода ушла при отливе.

– Как волны не разбили вас? – удивляется боцман.

– Мы молили Христа о спасении, – поучает штурман.

– Только и всего? – не верит Мескита. – Кстати, где капеллан? Кто видел Санчеса де ла Рейну?

– Качает с матросами воду, – доложил Эрнандес— Силен, буйвол!

– Молодец! – хвалит капитан.

– Доминиканцу бы в рыцарский орден вступить да махать мечом! – подсказывает боцман.

– Его оружие – крест и Библия, а не копье с лошадью, – поучает Хуан. – Много здесь рыцарей развелось, а как начнут индейцев ловить, так крик да ругань, а пленных нет, золото не нашли, женщины разбежались…

– Кончайте без меня, – прерывает Мескита. – Пойду проверю палубную команду.

Наверху капитан зажмурился от дневного света. Серо-синие тучи плыли над вздыбившимся океаном. Волны раскачивали, подбрасывали «Сан-Антонио», пытались перевернуть, но силы и злобы не хватало. Валы разбивались о борт, окатывали брызгами людей у грот-мачты. Соленая вода ела глаза, текла по лицу в рот, раздражала тело. Привязавшись к кнехтам, квадратом ограждавшим мачтовый ствол, матросы посменно работали у насосов. Санчес де ла Рейна, в грубых штанах, ритмично наваливался грузным обнаженным телом на коромысло. Сан-Мартин наблюдал рядом за движениями капеллана.

– Хватит, отдохните, святой отец, – советовал кормчий, – уступите место канониру!

Монах играючи сгибал деревянную рукоять коромысла, не желал уступать место у помпы.

– Худо дело? – заметив усталость и тревогу на лице капитана, спросил Сан-Мартин.

– Ерунда, справимся, – махнул рукой Мескита. – Волны не увеличиваются?

Штурман внимательно посмотрел на океан, на разбросанные вдали корабли, прислушался к свисту ветра в снастях и отрицательно покачал головой.

– Небо посветлело?

– Нет.

– Шторм усилится?

– Нас ждет тяжелая ночь, – предрек Сан-Мартин. – Хорошо бы засветло устранить течь.

– В трюме темно, словно в Преисподней, конопатчики проверяют швы на ощупь.

– Это не дело, – заглушая шум волн, крикнул штурман, – легко пропустить дыры.

Мескита пожал плечами, показал на насосы.

– Не успеваем? – догадался Сан-Мартин.

– Когда упадет вода, Элорьяга с Эрнандесом осмотрят днище. Вероятно, течет у киля в носовой части.

– Надо переложить груз и поднять нос, – предложил кормчий.

– Это не поможет, – капитан кивнул на волны.

Штурман согласился.

– Сеньор капеллан, – позвал Мескита, – поберегите силы для богоугодного дела!

– А? – не понял доминиканец.

– Призовите на помощь святых!

– Вы полагаете, они выкачают воду?

– Умиротворят стихию.

– Предоставьте молитву отцу Антонию! – ответил священник. – Небось, стоит сейчас на карачках с полными от страха штанами!

– Антоний смелый человек, он крепок верой, – заступился за францисканца португалец.

– Зато я – силой! Господь любит крепких, а не убогих! Отслужим мессу, когда заделаем щель!

* * *

Шторм бушевал всю ночь. Люди валились с ног от усталости, их сменяли отдохнувшие моряки, подкрепившиеся двойной порцией вина и вяленой рыбой. Терпкий херес давал мало тепла для борьбы с пронизывающим ветром. Под вой и свист ветра, под грохот волн в кромешной темноте монотонно работали насосы. При свете фонарей конопатчики искали гниль, выпавшую из пазов паклю. Мескита не отходил от них, ползал на четвереньках, простукивал доски. Элорьяга неотлучно следовал за капитаном. Перебрав запас ругательств, включая нормандских, кормчий проклинал бурю. Волны били в обшивку, грозили проломить бешеным напором. Люди старались не замечать зловещих звуков, ведь ночью шторм выглядит страшнее, небо – ниже, волны – выше. Казалось, еще миг – и молнии разорвут мрак, грянет гроза. Низкое атмосферное давление вызывало физическое ощущение страха даже у опытных моряков и старых офицеров. Ждали чего-то ужасного, готовились к худшему.

Слабые духом разбудили спящего крепким сном доминиканца, потребовали исповедать и причастить. Де ла Рейна зарывался с головой в сырое одеяло, вертелся на тюфяке, проклинал назойливых моряков, обещал исполнить просьбу на рассвете. Ему подали крест с Евангелием, подняли на ноги. Священник осенил всех разом, плюнул на паству, повалился спать. Поразительная наглость отрезвляюще подействовала на людей. Они решили, будто проповедник не станет вести себя подобным образом накануне гибели, следовательно, бояться нечего.

Сан-Мартина на палубе поочередно сменяли Родригес де Мафра, Херонимо Герра, Антонио де Кока. Вахтенные не выдерживали изнуряющей работы с коромыслами в насквозь промокших, пропахших солью дерюжных куртках, мерзко липнущих к разгоряченным телам, натиравших плечи и руки. Никто не знал, куда несло каравеллу. По шуму волн пилоты не чувствовали близости берега. Одинокими звездочками вспыхивали сигнальные огни кораблей, поддерживали, звали за собой. Беспорядочная волна и сильный ветер мешали лавировке.

К утру Мескита забылся тяжелым сном. Слуга снял с бесчувственного капитана сырую одежду, накрыл сухим одеялом. Элорьяга оказался крепче. Сдал команду Эрнандесу, поднялся на палубу к помпам. Серый рассвет растекался по водной пустыне, земля исчезла. Хуан поднял голову и над стеньгами мачт увидел не сине-черное, застрявшее в реях небо, а разгоравшуюся на востоке бледную дымку. Ему захотелось полюбоваться солнцем, поднимавшимся с северо-востока, со стороны Португалии, родины сорока двух соотечественников адмирала, переживших штормовую ночь, но он вспомнил о Меските и пошел к нему в каюту.

* * *

Двое суток на «Сан-Антонио» заделывали щели, устраняли течь. За эти дни погода улучшилась, эскадра вернулась к берегу Буйная зелень Монтевиди редела, пошли голые камни, безлесные холмы. У тридцать седьмого градуса южной широты береговая линия круто повернула на запад, как на северной стороне устья Ла-Платы. Люди воспрянули духом, появилась надежда до зимы обнаружить пролив.

Магеллан достал заветные портуланы. Беззвучно шевелил губами, сжимал челюсти, почесывал ногтями бороду, изучал пергаментные и бумажные листы, считал лиги и градусы. Очень уж хотелось поверить в ошибку картографов, указавших проход на три градуса выше к экватору. Если учесть неточность счислений, допускавших и более серьезные погрешности, то ошибка выглядела естественной, ведь не каждая флотилия имела прекрасных штурманов-астрономов, как Андрее де Сан-Мартин и Франсиско Альбо. Смущало упоминание о реке, но она могла находиться где-нибудь неподалеку. Впрочем, на других картах река отсутствовала. Что ждет эскадру впереди? Надо ли рисковать, подходить к скалистому берегу?

Пробы воды принесли уверенность, будто корабли находятся на правильном пути. Соленые мутноватые волны, свидетельствующие об илистом дне, подгоняли каравеллы в корму, увлекали флотилию на запад, прижимали к земле. Соленая вода лучше вина кружила головы, туманила сознание, притупляла чувство осторожности. Берег изогнулся к Южному морю, вода стала, как у мыса Доброй Надежды. Адмирал принял решение подойти к земле, чтобы не пропустить долгожданный пролив.

На разведку послали мелкие суда – «Сант-Яго» и «Викторию», – прочие плыли мористее. Двое суток осторожно ползли на запад, непрерывно производили промеры глубин. На ночь вставали на якоря, тревожно прислушивались к шуму ветра, плеску волн, опасались, как бы не налетел шторм, не разбил корабли о скалы. Однако, как ни старались лоцманы предусмотреть изменение дна, как ни следили дозорные с мачт за поверхностью океана, произошли крупные неприятности: плывшая у берега «Виктория» наскочила на подводные камни.

Резкий удар в корпус повалил с ног вахтенных. Вашко Гальего вскрикнул от неожиданности и боли, ибо догадался о случившемся несчастье. Ему почудилось, будто не корабль ударился о скалу, а его собственное тело врезалось в острые камни. Он упал головой в нактоуз, разбил стекло, глубоко разрезал кожу на лице. Кормчий закричал изо всех сил, приказал матросам рубить концы парусов, заклинить руль, скинуть с кормы дополнительный якорь, чтобы ветер и волны не разворотили корпус еще сильнее. По случайности, конец пера руля зацепился за что-то твердое. Санчес де Родос и Диего Кармона уперлись в рукоять румпеля, удержали «Викторию». Она покачивалась, грозила развернуться на камне по ветру.

– Николай, скорее неси якорь! – завопил штурман, не замечая боли, размазывая кровь по лицу— Держи, держи родимую! – молил рулевых.

Николай Грек и Педро де Толоса волоком притащили легкий якорь.

– Завести бы на лодке подальше, – предложил Педро.

– Бросай! – приказал Вашко, с трудом поднимаясь на ноги.

– О Боже, что у вас с лицом? – испугался Диего.

– Бросайте, чего медлите?!

Матросы приподняли якорь на фут, но выше не смогли.

– А, черт, – выругался Гальего, – давай помогу!

Втроем они с трудом перевалили якорь за борт, проломили тонкие поручни юта. Якорный канат дернулся, наспех уложенная бухта спуталась, упала в воду. Матросы растерялись.

– Ныряй, Диего! – велел штурман.

– Я… Я… – заколебался матрос.

– Ныряй, говорю! – скомандовал Вашко и столкнул его в воду-Николай, беги за линем!

Неожиданно оказавшись в воде, Диего замолотил по поверхности руками, начал отплевываться, растирать глаза.

– Ныряй, собака, чего боишься?! – закричал Гальего.

Диего перевернулся, высунул ноги, вертикально ушел ко дну. Через несколько секунд над волной показались руки, черная голова.

– Не поднять! – отфыркиваясь, сообщил он. – Канат тяжелый.

– Подожди минуту, Николай принесет веревку. На палубу выскочил заспанный Антон Соломон.

– Что случилось? – воскликнул второй штурман португальцу.

– Наскочили на камни, – пояснил Вашко. – Берите людей, отправляйтесь в трюм, осмотрите пробоину!

Кормчий кинулся к лестнице, по пути столкнулся с Мендосой.

– Тонем? – спросил окруженный челядью капитан.

– Пока нет, – быстро ответил кормчий.

– Сеньор Мендоса, прикажите слугам встать у насосов, – попросил Гальего.

– Я не знаю, как они работают, – возразил Луис де Молино.

– Много ума не надо, – объяснил штурман, – качайте коромысла вверх-вниз, пока хватит сил!

Мендоса кивнул. Молино увел с собой крепкого Симона. Николай прибежал на корму с линем.

– Держи! – закричал Вашко бултыхавшемуся в волнах матросу.

Диего поймал конец, зажал в зубы, нырнул на дно.

– Готово, – радостно доложил он, показываясь над водой, – привязал! Николай вытянул канат, закрепил на палубе.

– Молодец! – похвалил штурман. – А ты боялся… Какое здесь дно?

– Песок и камни.

– Зацепим.

– Сеньор Гальего, вы весь в крови! – подскочил испуганный юнга. – Я позову врача.

– Лучше разыщи Родоса, – штурман зажал руками рану на щеке.

– Он в трюме с Соломоном.

– Сейчас пойдем к ним на помощь. – Гальего проверил крепление якорного каната и удовлетворенно сказал рулевым: – Баста, опускайте румпель.

Каравелла слегка качнулась, подалась к земле кормой. Якорь зарылся лапами в грунт, прекратил движение. Освобожденные от строп паруса полоскались по ветру.

– Что нужно делать? – спросил Мендоса.

– Велите убрать паруса, а я спущусь в трюм. Поставьте еще двоих к насосам и четверых на подмену!

Пробоина оказалась маленькой, но вода стремительно прибывала. Острый камень распорол нос с левой стороны, вошел вглубь корпуса. Матросы под присмотром второго штурмана и боцмана Мигеля де Родоса спешно освобождали отсек от грузов, меняли центровку каравеллы. Справа от киля слышалось мерзкое трение обшивки о камни.

– Давайте попробуем оттолкнуться багром! – предложил Вашко.

– Крепко сидим, не справимся, – усомнился Антон Соломон. – Надо облегчить отсек хотя бы наполовину. Как на палубе?

– Там командует Мендоса.

– Идите к нему, мы здесь сами управимся, – тактично посоветовал сицилиец.

– С капитаном остались вахтенные матросы, они знают свое дело, – успокоил старик Антона, заметил рядом немца и велел ему: – Ганс, собери канониров, перетащи пушки на корму! – Затем подозвал боцмана. – Мигель, гони всех свободных в трюм! Переносите груз из главного отсека к бизани, а если места не хватит, поднимите наверх.

Команда «Виктории» занялись делом. Даже Хуан де Картахена вышел из каюты, встал у насосов. В этот опасный момент аристократы не вмешивались в работу профессионалов, да их бы не послушали! Спасением каравеллы руководил Вашко Гальего. Обмотанный тряпками, будто у него разболелись зубы, португальский кормчий поспевал повсюду. Полторы дюжины людей работали на палубе, чуть больше – в трюме.

Эскадра заметила несчастье, заякорилась неподалеку. «Тринидад» сигналом из пушки запросил, требуется ли помощь? «Виктория» не ответила. С кораблей спустили шлюпки, матросы поплыли к берегу.

В трюме «Виктории» Гальего цепочкой расставил людей по проходу, чтобы передавать тяжелые грузы. Живой конвейер опустошал отсеки, корма погружалась в воду.

Подоспевшие лодки разместили за кормой, закрепили за кнехты канаты, чтобы на веслах снять каравеллу с камней. Когда работа в трюме закончилась, у пробоины задержались несколько человек. Упершись палками в камень, боцман с двумя матросами пытался оттолкнуться от него. Команды на шлюпках тянули за корму. Экипаж «Виктории» верповал якорем. Общими усилиями судно сдвинули с места. Каравелла мягко сошла со скалы, плавно задрала нос, приподняла над морем зияющую дыру. Начался ремонт корпуса.

К вечеру удалось заменить проломленные доски, законопатить швы, равномерно распределить груз в трюме, подсчитать убытки от соленой воды. Казначей флота Мендоса отметил в расходной книге последний мораведи, отправился разыскивать Гальего.

Кормчий лежал на матрасе в жилом отделении трюма, Сибулета обкладывал его теплыми песочными мешочками. Когда опасность миновала – «Виктория» благополучно оказалась на плаву и нервное напряжение спало, старик почувствовал сильную боль в пояснице, сгибавшую тело колесом и отдававшуюся в левой ноге. Еле-еле добрел до постели, повалился на живот, хотел по привычке поохать, но взял себя в руки. Моряки с уважением смотрели на штурмана, восхищались его опытом, поздравляли с победой. Вашко стал героем, ему не подобало выглядеть слабыми.

– Прошу прощения, сеньор штурман, – виновато промолвил капитан. – Мне передали, что вам нездоровится.

Кормчий повернулся на бок, поглядел одним глазом из-под повязки на Мендосу.

– У меня к вам неприятное дело… Видит Бог, я вынужден исполнять свои обязанности. – Он замолчал в ожидании ответа португальца. Тот наблюдал за командиром. – В минуты опасности вы поступили достойным образом, – спохватился капитан, – я благодарен вам…

Вашко довольно посопел носом, прикрыл слегка глаз.

– Но мы понесли убытки, – осторожно заметил Мендоса, – подпортили казенные товары. – Кормчий повернул голову к испанцу, приоткрыл второй глаз. – По закону я должен взыскать штраф на покрытие издержек с начальника вахты.

– Разве я по своей воле лез на скалы? – возразил Гальего. – Вы получили приказ капитан-генерала подойти к берегу.

– Правильно, – согласился капитан. – Но ваши матросы недоглядели и…

– Известно ли вам, сколько метров каравелла проходит вслепую между промерами дна, пока поднимается и опускается лот? Впрочем, откуда вам знать?!

– Мой долг казначея флотилии – вычесть с вас утраченную сумму— обиделся капитан. – Вы вправе обжаловать решение у сеньора Магеллана, разделить издержки с рулевыми. Так будет справедливо.

Мендоса ждал протеста, но штурман не шелохнулся. Уткнувшись в подушку, старик молчал.

– Вы поняли, сеньор Гальего? В Севилье придется возместить затраты из будущей прибыли.

– Я спас корабль, а вы упрекаете меня подмоченными сухарями и тряпками для дикарей, – пробормотал кормчий. – Я не переложу убытки на плечи матросов, отдам вам свою кинталаду.

– Поверьте, мне жаль… – искренне начал капитан.

Штурман отвернулся к стене и легонечко застонал. Мендоса поднялся с бочки, вышел на палубу.

* * *

На следующее утро погода испортилась. Серый рассвет сменился серым унылым днем с крепким ветром, разыгравшимся с ночи. Опасаясь подводных камней, флотилия взяла мористее, полетела на запад в поисках удобной стоянки, чтобы переждать надвигающийся шторм. После полудня на курсе появилась темная полоска земли, запиравшая выход в Полуденное море. Команды второй раз пережили разочарование. Адмирал не желал поворачивать на юг. Берег с правого борта, вдоль которого они плыли, начал подниматься на север. В поисках пролива или надежной гавани эскадра устремилась вглубь материка. Но и там, у тридцать восьмого градуса южной широты, прохода не оказалось. Большой залив Баия-Бланка (Эль-Ринкон) глубоко вклинивался в побережье. Вода в заливе была спокойнее, но ветер шумел, как в открытом океане. Корабли опустили паруса. Вахтенные команды приготовились к шторму.

Небо чернело, усиливавшийся ветер гнал с моря огромные волны. Они рядами накатывались на берег, водопадом сокрушали гладкие блестящие камни, пенными потоками стекали в глубину, увлекали за собой крупную гальку, песок, обломки деревьев, отчего побережье выглядело живым, двигающимся, шуршащим, кричащим. Серо-коричневые водяные горы прокатывались под килями кораблей, приподнимали тяжелые широкие корпуса, раскачивали с носа на корму, норовили перевернуть вверх днищем. Надежный балласт удерживал каравеллы в равновесии, возвращал в устойчивое положение. Якорные канаты напрягались струнами, затем слабели и провисали, когда судно сползало с гребня, низко наклоняло утлегарь бушприта навстречу новому потоку. И все же, опасность с одной стороны не так страшна, как на болтанке в океане, когда не знаешь, откуда раздастся разрушительный удар в остов корабля.

Штормовой ветер гудел в снастях, срывал пену с гребней волн, швырял в лицо холодные брызги, валил с ног зазевавшихся матросов. По небу неслись облака, заволакивали горизонт, вытесняли свет, сгущали сумерки, но молнии еще не слетелись, не сплелись в огненный клубок, – гроза не начиналась. Темно-синие тучи не задерживались над гаванью, спешили омыть, усмирить песчаные бури на западе в полосе аргентинских степей. Между облаков возникали просветы, золотым дукатом вспыхивало яркое солнце, преображало и окрашивало бушующее море с растерзанным берегом. Пронзенные лучами валы светились янтарным цветом, голубой бирюзой, изумрудной зеленью. Краски переливались, смешивались, переходили одна в другую, творили новые, исчезали, возрождались белизной на гребнях. Однообразная серость на берегу превращалась в желтый песок, красноватые камни, зеленую траву, изгибавшуюся волнами под порывами ветра. Казалось, теплый свет растопит облака, разутюжит океан, обогреет землю, но дыры закрывались, темнота сгущалась, заволакивала мир, делала унылым, скучным, воинственным.

Ночью разразилась гроза. Молнии хороводом плясали над бухтой, опускали кривые ноги в черное бушующее месиво. Удары грома перекатывались по берегу, тонули в волнах. Капли заглушали буханье валов и шум осыпающейся гальки, долбили палубу. Дождь усиливался и слабел, будто огромное облако качалось над флотилией, уходило в степь, возвращалось в гавань. А когда из него вылилось больше половины воды, зависло над кораблями и тоскливо заплакало мелкими слезами.

К утру шторм стал понемногу стихать. Ветер хозяйничал в реях, грозил унылому дождю, гнал на берег обмякшие посеревшие облака. Они лениво уходили с небосклона, оставляли после себя легкую серо-голубую дымку над коричневым от ила и песка морем.

Пришло время подумать о маршруте экспедиции. Магеллан решил искать пролив у сорокового градуса южной широты, где о нем упоминает «Копия новых вестей из Бразильской земли». Это сообщение в начале XVI века торговый представитель Вельзеров послал из Лиссабона в Аугсбург. Там его напечатали на немецком языке, и в таком виде оно разошлось по свету. Чтобы не терять дни на промеры глубин и не наскочить на камни, 13 февраля адмирал приказал выйти в открытый океан, взять курс на юг.