Неприятности на этом не кончились. Беспрестанные дожди, штормы, водяные смерчи преследовали экспедицию, сырость губительно действовала на провиант. Солонина тухла, сухари расползались кашей по мешкам, в них развелись черви. Хлеб прокаливали на печи, муку просеивали, сушили, но это не спасало от поганых тварей. Дневной рацион сократили до предела: полтора фунта сухарей, два литра воды на человека. Рыбная ловля шла из рук вон плохо. Акулы спасались от волн, покидали корабли. Поднялся ропот, вспомнили ужасный гороскоп Фалейры, предсказавший ему гибель, а значит, и прочим членам команды. Простое открытие, ранее не приходившее в голову, повергло в ужас и уныние даже опытных офицеров. Силы покидали людей. Матросы на вахтах от усталости валились на палубу. Канониры, стражники, конопатчики, солдаты пехоты работали с парусами, с горечью читали на гроте под крестом святого Якова: «Это – образ нашей благоприятной судьбы».

«Благоприятная судьба» дважды чуть не перевернула корабли. Ураганы клонили каравеллы реями к воде. Требовалось огромное мужество, чтобы не перерубить мачты, не отдаться воле волн. Но тогда впереди ожидала голодная смерть, если Господь не сжалиться, не выбросит к побережью. Вперед, только вперед – это понимали все, от юнги до капитана. Земля Святого Креста грезилась за горизонтом Землей Обетованной, землей Спасителя.

29 ноября с «Тринидада» послышалась беспорядочная пушечная пальба, означавшая близость земли, наличие мелей и подводных скал. Люди ошалели от радости. Падали на колени, рыдали, молились, обнимались, славили Христа, поздравляли адмирала, смеялись над лжепророком Фалейрой. Они выжили и пришли на континент, далее дорога казалась легким путешествием.

В конце ноября экспедиция коснулась земли южнее мыса Святого Августина – восточной оконечности Южной Америки. Не высаживаясь на берег, испанцы последовали вдоль материка на юго-юго-запад по Бразильскому течению – ветви Южно-Пассатного, опускающегося до сорокового градуса. Теплое Бразильское течение, с температурой воды +18–26 градусов и скоростью до 2 км в час, умеренные попутные ветры, прижимавшие корабли к побережью, – стали символами «благоприятной судьбы». Минуя торчащие из воды рифы и скалы, эскадра уходила к Рио де Солис. На берегу возвышались горы с остроконечными вершинами, местность выглядела пустынной. Флотилия искала населенные бухты, где бы могла пополнить запасы продовольствия, завязать выгодную торговлю.

В День святой Люсии, 13 декабря, когда солнце стояло в зените, корабли вошли в просторную бухту с длинными прямоугольными хижинами в зелени тропического леса у кромки воды. Широкий залив имел несколько удобных гаваней для ремонта судов. Местность была известна португальцам. Она получила название Рио-де-Жанейро – река Святого Януария, так как первооткрыватели думали, будто за кучей островов скрывается река. Верные традиции давать названия географическим открытиям по именам святых, в чьи дни они совершены, испанцы нарекли залив бухтой Святой Люсии (бухта Гуанабара). «Открытие» явилось весьма сомнительным, ибо земля принадлежала королю Мануэлу, сюда уже заходили корабли, в том числе Жуана Карвальо, прожившего в Бразилии четыре года и показавшего Магеллану путь в сказочный уголок. Медленно, осторожно эскадра подплыла к переполненному туземцами берегу. Одиннадцатинедельный переход через Атлантику завершился.

* * *

Из деревни навстречу флотилии вышли две пироги. Туземцы неторопливо работали короткими широкими веслами, недоверчиво приближались к кораблям. Они отошли сотню метров от берега, сложили весла на коленях, взяли в руки черные луки, пучки бамбуковых стрел. Голые аборигены, прикрытые гирляндами птичьих перьев, в цветастых шапочках, с костяными палочками в носу и круглыми продолговатыми камешками в отверстиях нижних губ, напоминали нахохлившихся кур. Они имели пучки цветов на предплечьях, ленточки коры на икрах ног, узоры на теле из растительных красок. Было бы весело разглядывать необычные украшения индейцев, если бы не их полутораметровые стрелы с костяными наконечниками, направленные на испанцев.

По знаку адмирала легкий «Сант-Яго» обогнал эскадру, занялся промером глубин. Пернатое воинство с интересом наблюдало за непонятными действиями пришельцев. По берегу бегали индейцы, то ли готовились отправиться на подмогу разведчикам, то ли спешно уносили пожитки, чтобы исчезнуть в густом лесу. Когда Серран придвинулся к лодкам, воины заволновались, недружно выстрелили в каравеллу. В ответ раздался грохот корабельных орудий, пыжи от холостых зарядов с шипом погрузились в воду позади каноэ. Разведчики утками попрыгали в волны. Теряя обрывки цветов и перьев, они наперегонки вплавь поспешили к селению. Вслед бежавшим врагам с флагмана бабахнул залп. Побережье мгновенно опустело, поле боя осталось за доблестными кастильцами. Одиноко покачивались пустые лодки, рядом плавали забытые весла.

Магеллан велел подобрать трофеи, положить внутрь подарки, отвезти на берег. Дуарте с солдатами доставил в деревню красные шапки, разноцветные стеклянные бусы, облупившиеся от сырости осколки битых зеркал, дюжину дешевых ножей, куски камбайской ткани. Как ни велико было желание испанцев обследовать сушу, они не осмелились на это. Их мирное любопытство хозяева могли истолковать враждебно.

К вечеру погода испортилась. Темно-лиловые облака затянули небо, почернели. С моря прилетел ветер, поднял шум на берегу, запутался в пальмах и лианах. Запорхали в тучах молнии, грянул гром. Теплый обильный ливень обрушился на корабли. Крупные капли барабанили по палубе. Вода стекала веселыми потоками за борт. Ровная поверхность залива сделалась колючей, посинела под цвет неба. Желтый песок превратился в оранжевый, расползался, оседал под ударами дождя. Голые туземцы бегали у домов, подбрасывали над головами зеленые листья с яркими цветами, радовались ливню, благодарили богов за ниспосланную долгожданную влагу. Подарки утащили в дома, каноэ перевернули вверх дном, положили под пальмы.

Дождь продолжался до позднего вечера, ослабевал и ожесточался, пока не затих в кромешной темноте южной ночи. В воздухе разлился запах леса, послышались голоса птиц и зверей, будто густая чаща вплотную подступила к эскадре. В деревне зажгли костер. Темные тени плясали вокруг огня, глухо стучали долбленые барабаны, однообразно свистели раковины и дудки, раздавалось пение. Вахтенные выпустили из трюмов собак, задремали на палубах.

С первыми лучами солнца небо и море позади кораблей окрасились розовым цветом. От берега отчалил десяток каноэ по пятнадцать-двадцать метров длиною, с двумя рядами гребцов. Под причитания старейшин индейцы дружно размахивали лопатообразными веслами, смело приблизились к кораблям. Вместо стрел на палубы посыпались цветы и фрукты, вожди знаками пригласили испанцев в деревню. Завязалась оживленная торговля: большие и маленькие лодки курсировали от селения до каравелл, перевозили корзины со свежей рыбой, связанных за ноги кур, свиней, бананы, сахарный тростник, ананасы, пальмовое вино в бамбуковых сосудах, кокосовые орехи, множество других продуктов. Дороже всего туземцы ценили железо: за один рыболовный крючок давали пять кур; за старую костяную гребенку – пару гусей; за зеркало или пару ножниц – четыре корзины рыбы; за детскую погремушку – корзину пататов. На карточного короля из игральной колоды Пигафетта выменял шесть кур, о чем подробно записал в дневнике. Вслед за мужчинами появились женщины, одетые подобно воинам, но скромнее, без камней в губах и носу обнаженные до бесстыдства, ибо ничем не прикрывали срамные части, а волосы выщипывали. Прекрасная половина дразнила моряков евиными прелестями, отказывалась подняться на корабли, бойко торговала продуктами.

К полудню на флагман прибыл касик, правитель племени. Его лодка была искусно инкрустирована цветными камешками, костью, раковинами, на корме возвышался навес из пальмовых листьев, увитый связками белых и розовых перышек. Охрану несли четверо слуг с двухметровыми копьями, сделанными из связок прутьев бамбука, с костяными наконечниками и разноцветными кожаными шнурками. Тело вождя сплошь покрывал причудливый орнамент. Обнаженный тучный сорокалетний мужчина, стриженный наголо, с выщипанными на руках и ногах волосами, с трудом поднялся по веревочной лестнице на «Тринидад». Гремя оружием о борт корабля, свита последовала за ним. Магеллан вышел навстречу.

Касик отступил на шаг, приложил руки к сердцу, воздел к чистому небу, опустил к воде, издал при этом звуки, напоминавшие грозу. Фернандо согласно кивнул головой, дал понять, будто это они вызвали вчерашний ливень. Пока вождю преподносили подарки – красный колпак, стеклянные бусы, дешевые ножи и прочий хлам, – срочно послали за Карвальо для ведения переговоров.

Кормчий объяснил касику мирные намерения экспедиции, получил позволение на свободную торговлю на территории племени. Божественное происхождение испанцев, способных вызывать гром среди бела дня и ливень по своему желанию, способствовало успешному взаимопониманию. Чтобы окончательно развеять сомнения вождя в могуществе адмирала, он приказал проводить аборигенов в трюм, показать несметные богатства флотилии. Пораженный касик покинул корабль, почтительно прикладывая руки ко лбу и к сердцу.

На следующий день на берегу началось строительство большого длинного дома для белых пришельцев, где они намеревались жить, хранить товары для обмена. Вождь велел свозить туда продукты для экспедиции. Расчеты производились на месте по обоюдному соглашению и к общей радости сторон, считавших, будто надувают друг друга. Здесь же началась работорговля.

Туземцы тщательно стерегли замужних женщин, сопровождали их с луками и копьями, не позволяли испанцам приближаться к семьям, однако охотно продавали в рабство дочерей за топор или нож. Во флотилии возникло повальное бегство моряков с кораблей на берег, где они легко добывали жен, не желали нести вахтенную службу. Пример подали офицеры, уплывшие следом за Барбосой в первый вечер.

Магеллан опасался развала дисциплины, запретил торговлю людьми в подвластной Португалии стране. Это усугубило положение. Потеряв возможность приобретать женщин, моряки начали насильничать, а когда возникали скандалы, заглаживали вину подарками. Впрочем, податливых женщин хватало, отношения с индейцами не портились.

На третий день объявился помятый, грязный, но радостный Барбоса. В груженом продовольствием каноэ туземцы доставили его на «Тринидад». На корме под пальмовым навесом сидели со штурманом две молоденькие рабыни.

– Посмотрите, кого я вам купил! – весело закричал Дуарте, прервавшим работу и наблюдавшим за торговцами с борта каравеллы, Пигафетте и Карвальо.

– Вези красоток назад, – насмешливо ответил летописец, – адмирал запретил приобретать наложниц.

– Как? – изумился Барбоса. – Я отдал за них запасной клинок от меча.

– Напрасно.

– Мы спрячем их.

– Солдаты уже пытались.

– Ну и? – заволновался штурман.

– Одни неприятности, – посочувствовал Пигафетта. – Сеньор Магеллан ходит злой, как черт, тебя ищет.

– Зачем?

– «Куда, – говорит, – главный советник пропал? Без него, как без рук. Офицеры разбежались, матросы пьянствуют…» Назначил Мескиту вместо де Косы на «Сан-Антонио».

– Альваро стал капитаном? – не поверил Барбоса.

– Ты же с девками развлекался! Скажи им спасибо – уберегли от забот. Мескита второй день рыщет по берегу, выгоняет команду из-под кустов, – засмеялся Антонио.

– Пигафетта, – послышался голос адмирала, – с кем ты разговариваешь?

– Голозадые привезли Барбосу, он им жен перепортил, наградил болезнью святого Иова.

– Врешь! – обиделся Дуарте. – Нет у меня сифилиса!

– Так скоро будет, – пообещал Антонио.

– Шурин пожаловал… – подошел к борту Магеллан.

– Посмотри, Фернандо, каких я тебе служанок приобрел, – уныло заявил Дуарте.

Адмирал недовольно нахмурился.

– Сеньор, капитан-генерал… – поправился Барбоса.

– Поднимайся наверх! – перебил Магеллан.

– С ними?

– Один.

– Я отдал за них золотую монету.

– Ну и дурак! Девчонок в каждой лодке меняют на пару железяк, – воскликнул Фернандо.

– Врет он, – Карвальо кивнул на Барбосу— Индейцы денег не берут.

– Много ты знаешь! – надулся Дуарте.

– Где твой меч, где шапка с шитьем? – спросил Фернандо, когда штурман поднялся на палубу.

– Потерял.

– За них отдал?

– Не помню.

– А если бы тебя убили?

– Они мирные, доверчивые…

– Это ты – доверчивый! Растащили бы по кусочкам и съели, а нам даже косточки не показали.

– Напрасно так думаешь… – оправдывался Барбоса.

– Карвальо, позови Эспиносу! – приказал адмирал.

– Хочешь ему девчонок предложить? – насторожился шурин.

– Тебя, – усмехнулся Фернандо.

– Меня? – удивился Дуарте. – Ты арестовываешь меня? За что?

– За нарушение дисциплины.

– Лучше я посижу на берегу, пока вы загрузите корабли, а потом отосплюсь в трюме, – возразил шурин, намереваясь вернуться в каноэ.

– Взять его! – скомандовал Магеллан матросам, и кормчего вмиг повалили на палубу— Наденьте кандалы, посадите на неделю в карцер!

Барбоса шумно возмущался, отчаянно сопротивлялся. На помощь матросам подоспел альгвасил со стражниками, шурина связали, уволокли в трюм. Карвальо велел индейцам увезти женщин на берег. Девушки до вечера ждали мужа на песке. Дуарте вспоминал о них на сырых шершавых досках тюрьмы, разгонял цепями мышей, ругался и проклинал родственника.

* * *

«Индейцы едят мясо своих врагов, – старательно записывал Пигафетта слова Карвальо, – не потому, что оно вкусное, а такой установился обычай. Он возник благодаря старой женщине, у которой враги убили единственного сына. По прошествии нескольких дней друзья поймали убийцу юноши, привели в то место, где она находилась. Мать увидела пленника, вспомнила о сыне, накинулась на него, как разъяренная сука, укусила за плечо. Вскоре индейцу удалось бежать к соплеменникам, где он рассказал, будто его пытались съесть, показал знаки укуса. После этого, как только они брали в плен врагов, то съедали его, и также поступали с ними соперники. Вот каким образом возник обычай. Индейцы не съедают труп целиком, а разрезают по кусочкам, уносят домой, коптят его. Затем еженедельно отрезают часть и съедают вместе с пищей, чтобы помнить о врагах.

… Тут водится свинья с пупком на спине и крупные птицы без языка, с клювом наподобие ложек».

На берегу шла бойкая торговля. Туземцы приносили клетки с разноцветными попугаями и дохлых птиц, полагая, будто пришельцы дорого ценят перья; приводили на кожаных шнурках красивых маленьких желтых обезьян, похожих на львов с пышной гривой и голым телом; предлагали диковинные яства: сушеных гадов, древесных лягушек, незнакомые корешки и травы.

Женщины выпекали из корней кассавы круглый белый хлеб. Они снимали с дерева кору, соскабливали мякоть у ствола, перетирали ее, заквашивали, поджаривали на очагах. «Хлеб» был невкусным, однако с успехом заменял подгнившие сухари.

Отец Антоний посещал длинные просторные дома, в которых проживало до сотни воинов с женщинами и детьми. Общие дома – «бойи» – отапливались кострами, разводимыми на земляном полу между камней. Индейцы спали в хлопчатобумажных сетках – гамаках, называемых «амаке», закрепленных над очагами между толстыми брусьями свайных опор. С особым интересом францисканец рассматривал стариков, по словам Карвальо, живущих в Бразилии до 140 лет. Туземцы быстро привыкли к маленькому босому человечку в старой рясе, подпоясанной обрывком веревки. Он воздвиг на мысу рядом с селением деревянный крест, кропил жителей водой, раздавал на шелковых шнурках красивые медные украшения в форме скрещенных палочек.

С проводниками под охраной солдат священник обошел соседние деревни, проповедовал слово Божье понятливым хозяевам. Он хотел установить второй крест на возвышающейся над бухтой причудливой горе, но адмирал боялся, что португальцы истолкуют это как посягательство на их территорию, как падран, закрепляющий права пользования.

Пройдут века. На вершине горы возденет руки к океану шестидесятиметровая статуя Христа французского скульптора П. Ландовски. Она станет символом Бразилии, как образ Свободы над Нью-Йорком.

* * *

Рождественские праздники решили провести на берегу. Для торжественной мессы подыскали удобную поляну среди леса у подножия гранитной скалы, расчистили ее, сложили в центре из бревен помост, прикрыли ветками. С «Тринидада» принесли алтарь с литыми серебряными подсвечниками, застелили аналой золотистым парчовым покрывалом. Касика предупредили о мистерии, пригласили принять участие.

В знаменательный день офицеры в парадном одеянии сошли в шлюпки. На берегу в чистых рубашках их ожидала основная часть команды. Несмотря на нестерпимую жару, мучившую испанцев сильнее, чем при переходе через экватор, Гомес с Эспиносой стояли у королевского знамени в тяжелом боевом вооружении. Начищенные до блеска стальные доспехи божественно блистали на солнце, изумляли собравшихся у воды туземцев. Лодки выровнялись в линию, неторопливо поплыли к земле. Когда днища коснулись песка, с кораблей раздался орудийный залп, матросы неистово закричали: «Кастилия! Кастилия!» Индейцы бросились врассыпную.

На суше испанцы построились в колонну. Шествие возглавили Гомес с Эспиносой, олицетворявшие святых архангелов-воителей, Михаила с Гавриилом, за ними – Мендоса, в сопровождении Картахены и Кесады, нес белоснежный штандарт. После дюжины почетных стражников, впереди офицерской свиты, припадая на больную ногу, ковылял адмирал, в алом берете и темно-вишневом плаще-дублете. За командирами шли батальоном команды судов в ярких разноцветных одеждах, соперничавших с окраской попугаев. Туземцы убедились в мирных намерениях гостей, вылезли из кустов, присоединились к маршу.

У поляны, украшенной гирляндами цветов, лентами, зелеными ветками, «пришельцев с небес» поджидал царек, по случаю христианского праздника замотанный капелланами в светлую тряпку. Рядом топталось голое войско. Магеллан величественно обнял касика, пригласил взойти на помост под кумачовый балдахин, где стояло кресло из капитанской каюты. Вождь упорно отказывался. Произошло замешательство. Индейцы обступили касика, окружили бамбуковыми копьями. Магеллан оставил его в покое, поднялся на возвышение, размашисто перекрестился, уселся на трон. Служба началась.

Туземцы теснили испанцев со всех сторон, лезли к алтарю, старались разглядеть на боковых дверцах распятого Иисуса, Деву Марию, Иоанна Крестителя. Когда Санчес де ла Рейна бычьим голосом, окрепшим на свежем мясе и фруктах, призывал паству встать на колени, индейцы опускались на траву, водили руками по телу, повторяли крестное знамение. Дикарям казалось, будто пришлые боги просят у своего покровителя дождя и богатого урожая, что их верховный владыка сильнее разбежавшихся в страхе лесных духов, коих уговаривали сжалиться, привести тучи. Магеллан глядел на коленопреклоненных туземцев, млел от восторга, наивно полагал, будто Благодать снизошла на детей природы, они стихийно уверовали в Спасителя[18].

Вечер опустился на бухту Святой Люсии. Мокрый от пота Санчес де ла Рейна закончил мессу. Все облегченно вздохнули. Но на этом празднество не прекратилось. Адмирал поднялся с помоста и долго, с трудом подбирая слова, теряя мысль и повторяясь, наставлял собравшихся, в том числе и туземцев, на правильный путь в новом, 1520 году. Карвальо переводил благие мысли командующего аборигенам. Индейцы утратили интерес к мессе, стали расходиться. Матросы раздраженно и нетерпеливо переминались с ноги на ногу, ждали обильного ужина со знатной выпивкой. Фернандо поучал, пересказывал проповеди Антония, и не было рядом никого, кто бы мог одернуть его, прекратить надоевшую болтовню.

Де ла Рейна воспользовался паузой и к всеобщему облегчению вторично грянул «Отче наш», осенил паству крестом, сошел с амвона. Это послужило сигналом морякам. Они шумно заговорили, послышались шутки и смех. Магеллан обиделся. Офицеры первыми покинули поляну, за ними последовали команды судов. Испанцы возвращались нестройной колонной за поникшими архангелами, небрежно на плечах тащившими штандарт. Адмирал задержался с касиком, приглашал поужинать на «Тринидаде». Властитель отказался. Осторожный попался дикарь, благоразумный.

Толпы новообращенных селян танцевали вокруг креста, по-своему подражали белым существам. В сопровождении набожных моряков, с песнопениями и молитвами, капелланы понесли в гавань раскрытый алтарь. Там их встретили отдохнувшие товарищи, подхватили ношу, устроили крестный ход, потаскали носилки взад-вперед от мыса до мыса, распугали свирепым видом и громкими голосами туземцев, погрузили в лодку, укатили на корабли.

После праздничного ужина, когда ночная мгла скрыла от глаз берег и прохлада разлилась над водой, а воздух застыл, стал вязким и терпким, на каравеллах зажглись желто-коричневые восковые свечи, запахло ладаном. В это время на судах в многочисленных корабельных семьях особенно задушевно звучали слова о трагическом и счастливом женском предназначении родить младенца, коему уготовано быть принесенным в жертву в искупление общих грехов. Знать об этом и не суметь спасти сына – не в этом ли горе матери? Какое дело Марии до человечества, если сына через тридцать три года подвергнут самой унизительной и жестокой казни рабов? Не потому ли так печально смотрит она с походного алтаря?

Офицеры плакали с матросами, ползали на четвереньках по палубе, обнимались, целовались, давали обеты и клятвы. Отец Антоний заламывал руки над головой, рассказывал о чудесных знамениях, предвосхитивших рождение Христа; о навестивших Спасителя волхвах, принесших щедрые дары; о бегстве семьи в Египет от ужасного Ирода, приказавшего убить в Иудее младенцев мужеского пола, чтобы не потерять власть в борьбе с новоявленным святым; о первых годах жизни Иисуса, диспутах с фарисеями и книжниками; о непоколебимой вере в правоту предначертанного пути, о муках и лишениях во имя цели.

Растроганный Магеллан освободил Барбосу, обнял шурина в знак прощения. Христос завещал простую, но великую истину – «Возлюби ближнего, как самого себя», – велел прощать грехи врагам, не говоря уж о родственниках.

На «Сан-Антонио» Санчес де ла Рейна пугал моряков геенной огненной за распутства на берегу и неподчинение начальству, напоминал о том, будто Бог установил должности на земле и на небе; добрыми словами отзывался о Картахене и де Косе. Мескита настороженно следил, как бы доминиканца не занесло в сторону подстрекательства к бунту. Хитрый священник умело избегал острых углов, тонко будоражил паству.

Несмотря на обилие выпитого вина, ночью никто не сбежал на берег, не пустил женщин на каравеллы. Шла всенощная, продолжалось внутреннее очищение команд, люди готовились плыть в неизвестность к Южному морю, где Господь зачтет им в напастях искреннее покаяние.

* * *

Каравеллы светились мерцающими огоньками, над гаванью разливалось торжественное пение, прерываемое таинственными, непонятными монологами. Индейцы подходили к воде, гладили уснувшее море, смотрели на чернеющие материнские тела кораблей, по ночам грудью кормивших детенышей, привязанных за канаты вдоль бортов, – маленькие верткие лодки с двумя рядами тоненьких ручонок. Слабые руки вырастут в крепкие мачты, обрастут перьями, превратятся в крылья, будут носить по свету белых богов, предвестников дождя и хорошей погоды, взбалмошных и своенравных, но богатых и щедрых. Пришельцы живут внутри матерей семьями, как люди племени, но без женщин и детей, потому что нельзя с ними далеко отходить от берега, и поэтому белые часто ругаются между собой. В матерях накоплены огромные богатства, привезенные из неведомых земель, куда улетают птицы и убегают звери. Сокровища нельзя завоевать у них силой или выманить хитростью. Их стерегут сильные железные воины, не знающие усталости, с мохнатыми хвостатыми дьяволами, раздирающими клыками на куски свежее мясо. Корабли могут рождать детенышей хоть каждый день, но не хотят оставлять среди чужих народов, возят с собой, прикармливают. Чем дольше живет корабль, тем крупнее он в размерах, тем больше у него ртов с огненными языками. На нем хозяйничает самый крупный громкий вождь, враг женщин и колдунов, с желтым крестом на белой цепи. Сегодня он заставлял всех опускаться перед собой на колени, склоняться лицом к траве, просить пощады.

Гасли огоньки, вспыхивали новые звездочки, длилась всенощная. Любопытные туземцы разбрелись по домам. Капелланы на кораблях сменяли друг друга, усталые матросы засыпали на палубах, вскакивали, торопливо крестились, подпевали, вызывали религиозный экстаз у соседей. На рассвете эскадра затихла. В сыром прохладном воздухе набухли паруса, выпала роса, предвещавшая утомительный душный день.

* * *

Когда в тринадцатый раз после грозы солнце родилось в море, проплыло по небосклону на огненной рыбе и скрылось за холмами в землях краснокожих людей с длинными ушами и волосами обезьян, белые пришельцы засобирались в обратный путь. Касик напрасно уговаривал хромого вождя задержаться на двадцать лун, чтобы земля хорошо рожала и куры несли яйца. Белый вождь торопился вперед, туда, откуда волны приносили в бухту стволы деревьев, вырванные с корнями десятирукими великанами. Корабли хотели сразиться с ними, поразить громом, отобрать добытые со дна океана несметные богатства.

Для далекого похода бородатым воинам требовалось много мяса анты (ламы), гусей, рыбы, которую они пересыпали белым песком и сушили на солнце. Еще они велели нарубить крепкого дерева, чтобы кормить гигантские лодки, чинить прогнившие места. Белые выменяли несметное количество фруктов и овощей, сложили высокими горами на крышах водяных домов, связали тряпками, прикрыли от ветра и непогоды банановыми листьями. Особенно им понравились ананасы и пататы. Они перелили пальмовое вино в деревянные пузыри, заткнули пробками. Гости зря сделали это, все равно оно быстро портится.

Накануне отправления пришельцы вернули рабынь и не взяли за них ни пера, одарили туземцев щедрыми подарками, которые касик отобрал себе и роздал женам. Они вновь собрались на священной поляне вокруг колдуна с крестом и долго грустно пели. Гости готовились к битве, собирались умереть, клялись, целовали желтого идола. Хромой и его длинный тощий слуга призывали ежедневно молиться Богу, бояться Его врагов – Дьявола с чертями. Они показали людям Бога. Он из племени гуаранчей, голый и волосатый, носит на поясе кору пальмы, живет на толстых досках.