На следующий день буря стихла. К вечеру на попутном ветре успели пройти на юг десять лиг. Неожиданно ветер ослабел, потом совсем пропал. Корабли вновь застряли посреди океана. Во время шторма на «Виктории» лопнули тросы, крепящие бушприт к носу судна; на «Сан-Антонио» открылась течь, чуть не испортившая провиант; на «Консепсьоне» смыло за борт плохо привязанный к палубе строительный лес.

С неприятным чувством принимал Магеллан вечерний рапорт капитанов, накричал на Кесаду, потерявшего доски. Сдерживая обиду, испанец сухо сказал: «То – следствие других ошибок!» Адмирал нахмурился, проглотил упрек, сделал вид, будто не понял, кого обвинял Кесада. Холодно, раздраженно приветствовали командующего Картахена с Мендосой. Их корабли чуть не отстали от флотилии, еле нагнали флагман.

Не успели закончить вечернюю службу, как задул встречный ветер, потащил эскадру назад к островам Зеленого Мыса. Спешно свернули паруса, легли в дрейф. Настроение команд опять испортилось. Ночью пошел дождь, пришлось прятаться в трюм, делить тесные дюймы пола. Вахтенные проклинали переменчивый ветер, из-за которого много работали с отяжелевшими от влаги парусами.

Следующий день повторил предыдущий. Ветер против кормы стих, к полудню с севера поползли редкие ватные облака. Эскадра пошла курсом полный бакштаг к тропикам, постепенно набрала скорость до пяти узлов. Вечером корабли завязли в сырой туманной дымке. Ночные вахты слонялись без дела по палубам, ругали штиль.

Наконец достигли экватора. Штили с дождями сменяли друг друга, ветры вынуждали лавировать, менять паруса. Канарское течение спускалось от Португалии вдоль побережья Северной Африки, смешивалось с Северным Пассатным у островов Зеленого Мыса, уходило на запад к северной части Южной Америки. Магеллан отказался воспользоваться этим водным потоком по двум причинам: во-первых, там могли курсировать корабли Мануэла, во-вторых, пришлось бы огибать большую часть континента, что значительно удлиняло путь. Друзья адмирала понимали это.

Испанцы спорили с ними, предпочитали привычную дорогу к Земле Святого Креста.

Главный аргумент лежал в сундуке Магеллана, не принимал участия в дебатах. На старой пожелтевшей карте черные стрелки указывали маршрут. Они бежали от Африки вдоль экватора на запад, показывали Южное Пассатное течение, разделявшееся на северное – Гвианское и южное – Бразильское, выносившее воды к Рио де Солис (Ла-Плате). Адмирал искал Бразильское течение, круто спускался к югу, забирал на запад, но не мог поймать попутный ветер до материка.

С каждым днем эскадра уходила от экватора на юг, в сторону Бенгальского течения, поднимавшегося вдоль африканского побережья от мыса Доброй Надежды, сворачивающего на запад и сталкивающегося с Бразильским. Этот район, между 10 и 30 градусами южной широты, неизвестный шкипер населил на карте чудовищами, чем предостерег от возникающих в результате борьбы течений водоворотов. Подсчитывая пройденный путь, Фернандо мрачнел, запирался в каюте, разглядывал зубастые пасти хвостатых исполинов. Флотилию несло в опасную зону Атлантики.

По утрам вахтенные матросы снимали штаны, залезали в дубовые чаны, разминали залитые с вечера морской водой куски солонины. Мясо резали на куски, топтали ногами. Оно размягчалось, отдавало соль. Затем его варили в больших котлах в пресной воде с луком, чесноком, лавровыми листьями. Горькую, солоноватую похлебку разливали по мискам. Моряки крошили в нее ржаные и пшеничные сухари – получалось подобие супа. Еду запивали чистым виноградным вином, на десерт жевали сухие фрукты. На следующий день из фасоли, гороха, чечевицы делали кашу с мясом и оливковым маслом. На третий день готовили рыбу. Свежую рыбу редко удавалось поймать в нужном количестве, чаще использовали вяленую. По праздникам давали варенье и сахар. Для питья кипятили воду, чтобы зелень осела на стенках, погибли плававшие в бочках мелкие существа. Иногда сдували с поверхности налет, черпали ковшами, глотали вместе с живностью.

Через месяц, опасаясь из-за штилей застрять в Атлантике, адмирал приказал сократить рацион. К тому же неизвестно, смогут ли на берегу пополнить запасы. На кораблях поднялся ропот. Офицеры смело говорили об ошибке португальца, из-за которой потеряли две недели, угодили в мертвую полосу. Частые дожди, шквалы, переходившие в штормы, вызывали раздражение.

* * *

Теплым ноябрьским вечером «Тринидад» опустил паруса, лег в дрейф поджидать корабли. На палубу вышел адмирал в суконном плаще-дублете серого цвета, складками спадавшем до колен и стянутом узким черным поясом, в просторной суконной шапке-берете, шерстяных чулках, согревавших раненую ногу Магеллан поднялся на ют, занял место у правого борта, куда подходил «Сан-Антонио». Офицеры послушно встали на свои места. Ежедневные рапорты проходили быстро и без запинки. Адмирал уже не надевал парадный плащ с орденской перевязью, но строго требовал соблюдения заведенного правила.

Самый крупный корабль экспедиции медленно приближался к флагману. На капитанском мостике стоял Хуан де Картахена. Он одевался в богатую яркую одежду. Широкая куртка-дублет из узорчатой парчи синего, красного, желтого цветов живописно выделялась на темной палубе. Пышные рукава с продольными разрезами прикрывали белую рубашку – символ знати. На обнаженной мощной шее висела витая золотая цепь с крупным медальоном. Светлые волосы аккуратно подстрижены, слегка вьются из-под малинового берета с цветным пером и крупными жемчужинами. На руках перчатки. Офицеры красочной свитой обступили Картахену.

Магеллан нахмурился, его раздражали спокойная уверенность и высокомерие испанца.

– Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и добрую команду! – с улыбкой сказал инспектор, не утруждая себя кричать через сотню футов, разделявшую корабли.

– Желаю вам того же, – пробурчал адмирал, обиженный тихим нечетким приветствием.

– Вы опять изменили курс? – поинтересовался испанец. – Зачем?

– Что? – удивился Магеллан. – Как вы смеете спрашивать об этом?

– По праву капитана и верховного королевского контролера, – вежливо напомнил офицер.

– Спрашиваете меня, капитан-генерала? – громко выкрикнул Магеллан, наваливаясь на перила борта.

– Вас, – недовольно повторил Картахена. – Вы прекрасно знаете, что дон Карлос с Индийским советом назначили меня «равноправной персоной», велели наблюдать за ходом экспедиции.

– Вот и наблюдайте за моим фонарем и вымпелом как инспектор, а как капитан – извольте подчиняться! – приказал адмирал.

– Из-за вашего упрямства флотилия потеряла две недели, зашла далеко на юг, где нет ветров! – взволнованно выкрикнул Картахена. – Люди устали… Вместо того чтобы поддержать их, вы приказали сократить раздачу провизии. Вы нарушаете традицию капитанских советов, самостоятельно принимаете неправильные решения. Вы забываете свой долг по отношению к императору! Вы… – гневно обличал испанец, – вы унижаете меня, не желаете разговаривать со мной!

– Я приказываю вам замолчать! – резко ответил Магеллан. – Следуйте клятве, исполняйте свой долг!

– Вероятно, мы по-разному понимаем его.

– Да, он у нас разный, – согласился Фернандо. – Мой удел – повелевать, ваш – подчиняться! Я не обязан отчитываться простому капитану в своих поступках. Когда возникнет необходимость, приглашу вас для совета!

– Доброй ночи, сеньор! – зло усмехнулся Картахена.

– Благодарю вас, ка-пи-тан, – снисходительно отчеканил Магеллан.

– Почему ты не сказал ему, что часть продовольствия испорчена ливнями? – спросил Барбоса, когда судно прошло вдоль борта «Тринидада» и офицеры спустились в каюту.

– Он должен повиноваться! – упрямо заявил Фернандо.

– Единоначалие раздражает испанцев, ты подталкиваешь их к заговору.

– Я никому не позволю посягать на свои полномочия, – промолвил адмирал. – Даже тебе.

На следующий день корабли попали в штиль. Вытащили на солнце подмоченные грузы, сушили до вечера, поглядывали на горизонт: не появится ли подозрительное облачко? Пилоты производили с помощью астролябий расчеты, определяли координаты эскадры. Уже несколько дней флотилия шла не на юг, а на юго-юго-запад в направлении побережья Бразилии. Привычные звезды Северного полушария сменялись южными, загадочными и таинственными. Исчезла Полярная звезда, штурманы ночных вахт заглядывали в нактоузы на компасные стрелки.

Антоний с Пигафеттой наперегонки строчили в тетрадках впечатления о пересечении экватора, делали «великие» географические открытия. «Напрасно древние латиняне писали (в то время греческих авторов тоже называли „латинянами“, их произведения попадали ученым в латинских переводах), будто на экваторе нет дождей, – помечал францисканец, сидевший у бушприта напротив гальюна. – Здесь каждый день идут ливни, стоит отвратительная погода, хуже, чем в северных широтах. Порывы ветра сменяются штилем, бури – затишьем. Нам покровительствует святой Эльм, незримо живущий на мачтах и проявляющий себя пламенем. Птолемей говорил, будто человек за экватором превращается в негра. Это сказки. Никто из команды не почернел, только у людей задубели руки и лица, а все прочее осталось белым. Мы не видели морских чудовищ, но слышали по ночам их голоса».

От жары и сырости портились продукты. Раз в неделю продовольствие перебирали, отправляли в котел. С тухлым душком – в первую очередь. Из вентиляционных люков поднималась вонь. Люди не мылись более месяца, пропахли потом. В период дождей собирали воду в бочки, старую отдавали мыть волосы. Некоторые моряки раздевались догола, скоблились под ливнями, но легче от этого не становилось – тело чесалось. В дни затишья адмирал позволял купаться. Вахтенные матросы из «вороньих гнезд» следили за океаном, искали акул. Мокрые матросы скреблись, как чесоточные, ногтями снимали грязь. Появились нарывы и гнойники.

К вечеру задул легкий ветерок. Адмирал устроил проверку. Корабли проплывали мимо флагмана, приветствовали командира, обменивались новостями. «Сан-Антонио» подошел последним.

– Да хранит Господь сеньора капитана и кормчих! – услышал Магеллан голос боцмана.

На мостике каравеллы нагло улыбался Диего Эрнандес. Рядом находились только матросы у румпеля.

– Повторите! – приказал адмирал.

– Да хранит Господь сеньора капитана и кормчих! – заученно выпалил боцман.

Магеллан понял, что моряк не перепутал обращение, слышимое ежедневно от инспектора, и специально, по воле Картахены, именует его не адмиралом, а капитаном.

– Где сеньор Картахена? – сдерживая ярость, спросил Фернандо.

– Отдыхает в каюте, – смутился боцман.

– Позовите немедленно!

– Он велел не тревожить его, – заколебался Эрнандес.

– Капитан болен?

– Нет.

– Тогда отправляйтесь за ним! – выкрикнул раздраженный адмирал.

Боцман не осмелился спорить, спустился по лестнице, исчез за дверью. «Сан-Антонио» медленно обгонял флагман, испанец не выходил. Прошла минута, вторая, третья. Магеллан потерял терпение, начал похаживать взад и вперед по юту, сердито поглядывать на пустующий капитанский мостик. В светлой рубашке, без дуплета и плаща, лениво вышел Хуан де Картахена.

– Вы звали меня? – равнодушно спросил инспектор.

– Извольте не нарушать порядок! – закричал Магеллан, так как «Сан-Антонио» уходил вперед.

– Разве боцман не приветствовал вас? – наигранно подивился капитан. – Я прикажу высечь его плетью! Может, он что-нибудь напутал? – усмехнулся инспектор. Магеллан молчал, сурово глядел на Картахену— Чтобы впредь такое не произошло, завтра я пошлю юнгу, – пообещал испанец. – Он парень смышленый!

Инспектор повернулся спиной к адмиралу и ушел.

Фернандо взглянул на свою свиту. Пунсороль, Моралес, Эсплета опустили глаза, не желали вмешиваться в распри начальников. Барбоса, Мескита, Гомес смотрели на капитана. Альбо с Эспиносой готовились незаметно исчезнуть. Магеллан сделал спокойный вид, отпустил офицеров. Родственники подошли к командиру.

– Надо арестовать наглеца! – предложил Барбоса.

Фернандо молчал.

– Штурмовать «Сан-Антонио»? – задумался Альваро.

– Жахнем из пушек и – на абордаж! – воскликнул Дуарте.

– Они в ответ картечью по твоей горячей голове.

– Подговорим Элорьягу поднять мятеж.

– Отправишься к нему на лодочке? – поинтересовался Мескита.

– Мы навалимся с одного борта, Серран – с другого. Картахена не рискнет сопротивляться, – развивал идею Дуарте.

– Покалечим треть команды, перевешаем четверть мятежников, а кто поплывет к Молукке? – возражал Альваро.

– Заманим на «Тринидад» и схватим! – осенило Дуарте. – Устроим суд, он в запале наговорит гадостей. За грубость и неповиновение вздернем в назидание другим.

– Не спеши, – перебил Фернандо. – Надо хорошо подумать.

* * *

Шли дни. «Сан-Антонио» уклонялся от вечернего парада. Штурманы Картахены опускали паруса, дрейфовали рядом с флагманом. Прочие корабли проходили в коридор между «Сан-Антонио» и «Тринидадом», поочередно приветствовали капитанов. Магеллан принимал холодные чеканные рапорты, напыщенно дулся на мостике. Картахена махал руками приятелям, кричал скабрезные шутки, веселил команды.

Кесада с Мендосой надумали последовать примеру инспектора, но вспомнили римскую поговорку – «Что позволено Юпитеру, не дано быку!» – и не осмелились нарушить заведенный порядок. Пусть командиры ссорятся, выясняют, кто из них главный. Простым капитанам лучше подождать, тем более в ситуации, когда адмирал с инспектором не выказывают явного желания накинуться друг на друга. Племянник Фонсеки беззаботно шутил, демонстрировал друзьям полное пренебрежение к недовольству Магеллана и то, сколь малое значение придает возникшему конфликту.

Погода выступила против заговорщиков – опять заштормило. Корабли болтало, волны вздымались пенными гребнями. Вести тайные переговоры, обмениваться визитами было нельзя. После короткого парада «Тринидад» устремлялся вперед, увлекал за собой корабли, с трудом поспевавшие за ним. Ночью в темени штормов дозорные едва ловили вспышки сигнальных огней. Требовалось большое искусство вахтенных матросов и офицеров, чтобы не сбиться с курса, не затеряться в океане. Злые языки винили адмирала в стремлении помешать капитанам встречаться друг с другом.

Холодность в отношении с испанскими офицерами и неповиновение Картахены тяготили Магеллана. Чопорность и высокомерие сменились беседами, если можно так назвать крики с борта на борт стоящих на расстоянии сотни футов кораблей. И вдруг произошло невероятное событие: адмирал пригласил капитанов на совет!

В темную промозглую ночь матрос с «Тринидада» изнасиловал юнгу. Юноша не испугался угроз, пожаловался Барбосе. Дуарте сгоряча избил педераста, заковал в кандалы, бросил в каморку для преступников на дне трюма у пайолов, в сырости и вони, без окон и света, с мышами и крысами. Согласно королевскому вердикту, адмирал мог назначить наказание, но решил призвать на помощь офицеров. Мнения разделились. Одни советовали повесить матроса на рее, другие предлагали привязать за руки к мачте, выдрать плетью-семихвосткой с вплетенными свинчатками, затем помиловать. Были желающие засечь развратника насмерть. Магеллан позвал отца Антония.

В разговорах с матросами францисканец негодовал, откровенно выказывал свое отношение к нечестивому поступку, однако тесная жизнь в кубрике с простыми людьми, воспринимавшими мужеложство на кораблях как обычное явление, поколебали уверенность в отношении необходимости смертного приговора. А когда почувствовал, что от его мнения зависит жизнь человека, совсем растерялся.

– Во времена Авраама, – начал Антоний издалека, как подобает канонику, – Бог послал в город Содом двух ангелов, чтобы проведали о грехе жителей, погрязших в страшном разврате. Ангелы пришли под видом путников к племяннику Авраама, Лоту, мужу праведному, почтенному отцу семейства. По старинному обычаю Лот поклонился гостям, пригласил войти в дом. Те долго отказывались, говорили, будто предпочитают заночевать на улице, не причинять ему неудобства. Лот настойчиво уговаривал их, пока ангелы не согласились. Хозяин приказал рабыням испечь хлеба, заколоть тельца, приготовить праздничные угощения. После ужина хозяин постелил ангелам в комнате чистые мягкие постели, а сам ушел на крышу. Не успели гости уснуть, как услышали крики, стук за воротами. Жители Содома окружили дом, требовали выдать чужестранцев для противоестественных сношений. Богобоязненный Лот считал своим священным долгом по иудейскому закону гостеприимства защитить гостей от надругательства толпы. Он запер дверь, чтобы никто не проник внутрь жилища, вышел на улицу и молил сограждан не делать зла путешественникам. «У меня есть две дочери, не познавшие мужей, – говорил Лот. – Лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что угодно, только не причиняйте худого людям, пришедшим под кров моего дома!»

Толпа не желала слушать праведного мужа, пыталась растерзать его. Она бы убила Лота, если бы в последний момент ангелы не втащили хозяина в дом. Чернь била камнями в двери, рвалась внутрь. Ангелы терпели бесчинства жителей Содома, но затем поразили собравшихся слепотой. Проклиная Лота и его семью, содомиты в страхе разбежались по городу. Когда шум утих, ангелы преобразились, рассказали хозяину, зачем Бог послал их к нему. Они поведали, что за грехи мужеложства Содом обречен на гибель, поэтому ему нужно немедленно покинуть город с женой, дочерьми, женихами девушек. Лот испугался, тотчас послал за будущими родственниками. Маловеры высмеяли пророчество гостей, отказались оставить родной город, а на рассвете заколебался и Лот: ему было жалко терять большое хозяйство. Ангелы силой вытолкнули Лота за стены, велели идти в горы, не оглядываться назад. У местечка Сигор беженцы услышали позади себя оглушительный грохот. Бог обрушил с неба огненный ливень из серы и раскаленных камней на Содом с Гоморрой. Земля стонала вокруг, сотрясалась, расползалась на части, города превратились в дымящиеся развалины. Грешники погибли в пламени под обломками домов. Смерть летала над равниной.

Глупая жена Лота нарушила запрет, обернулась посмотреть на покинутый дом и сразу превратилась в соляной столб. Так Бог покарал жителей за мужеложство, а жену Лота за неверие, – закончил капеллан.

– Следовательно, достоин смерти! – решил адмирал под впечатлением назидательного примера Библии.

– В правление римских императоров это не считалось грехом, – заколебался священник. – Почти все кесари страдали пороком. Римляне знали, как начал возвышение Гай Юлий Цезарь с роли любовницы Никомеда, за что получил прозвища «царевой подстилки», «злачного места Никомеда», «вифинского блудилища». Цицерон упрекал императора в сенате, воины распевали песенки:

Тиберий на острове Капри выстроил замок с постельными комнатами, где мальчики-спинтрии совокуплялись по трое перед ним. Сам он пользовался услугами «рыбок», мальчиков нежного возраста. Однажды при жертвоприношении в храме Тиберий так воспылал страстью к несшему кадильницу служке, что после обряда растлил его, а заодно и его брата, флейтиста. Когда дети стали попрекать друг друга бесчестием, приказал перебить им голени. Нерон оскопил юношу Спора, отпраздновал с ним свадьбу, сделал своей «женой», ввел в дом, возил на носилках по Греции и Риму, беспрестанно целовал у всех на виду Гай Светоний описывает, как император привязывал голых мужчин к столбу, набрасывался на них в звериной шкуре, насиловал, затем отдавался вольноотпущеннику Дорифору.

– Значит, помиловать? – опешил Магеллан.

– Нужно примерно наказать, – посоветовал Антоний.

– Как?

– Не знаю, – признался священник.

Для рассмотрения преступления и вынесения приговора решили созвать общий совет с капитанами и капелланами.

* * *

В назначенный день польщенные адмиральским вниманием и уважением капитаны съехались на «Тринидад». На палубе расставили столы, принесли малиновые кресла, бумагу с чернилами для писцов. Магеллан церемонно раскланялся с офицерами, посадил Картахену рядом с собой по правую руку, показал если не равноправие, то особое почтение и расположение. Не удостоенные чести занять кресла за столом, Барбоса с Мескитой стояли позади капитанов.

Заседание началось торжественной молитвой.

– Отче наш, сущий на небесах! – громогласно воззвал де ла Рейна. – Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя на земле, как на небе.

Моряки благоговейно застыли вокруг парчовой златотканой скатерти и черного Евангелия с серебряным крестом на обложке. Низкие мужские голоса вторили доминиканцу.

– Хлеб наш насущный дай нам на сей день и прости нам долги наши… Магеллан ласково посмотрел на Картахену. Тот зарделся счастливой улыбкой, словно девица на выданье.

– Не введи нас в искушение, но избави от лукавого…

Пристыженные Кесада с Мендосой опустили глаза на стол.

– Твое есть Царство, сила, слава во веки. Аминь, – закончил священник. Наступила тишина. Святой Дух снизошел на паруса «Тринидада», зажег закатным пурпуром кресты.

Главный альгвасил флота Гонсало Гомес де Эспиноса зачитал длинное обвинительное заключение, со ссылками на библейский Содом и правителей Древнего Рима. Выслушали потерпевшего.

Шестнадцатилетний юнга поведал, как во время ночной вахты его заманил в трюм матрос, якобы проверить течь из-под пайолов, избил, разорвал одежду, навалился на него. Комиссия удовлетворенно отметила следы телесных повреждений – синяки и ссадины.

Грязного, исхудавшего обвиняемого, с воспаленными глазами, слипшимися волосами, запекшейся кровью на лице, привели в кандалах. Он не отрицал показаний юнги, опасливо скалил желтые крошащиеся зубы – следы путешествия по Атлантике, хмурил узкий морщинистый лоб. При виде избитого педераста присутствующих охватило мерзкое чувство с примесью жалости и отвращения. Матрос хныкал, растирал слезы по безбородому лицу, гремел кандалами, каялся, вымаливал прощение. Матросы тесным кольцом обступили офицеров, угрюмо молчали. Они то осуждали насильника, то сочувствовали ему.

После допроса преступника адмирал попросил присутствующих высказать свое мнение. Начали с младшего чина. Де ла Рейна страстной проповедью-обличением задал тон обсуждению поступка содомита. Ярый противник итальянского вольнодумия требовал лютого наказания, видел в библейском тексте прямое указание на то, как карать за насильственное мужеложство.

– «Не прелюбодействуй!» – повелел Господь, – гремел де ла Рейна, сурово глядя на присмиревших матросов. – Иисус Христос считал тягчайшим грехом прелюбодейство с женщиной, а с мужчиной – вдвойне! «Если твой правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось, – напоминал священник, – ибо лучше, чтобы погиб один член, а не все тело было ввержено в гиену. Если правая рука соблазняет тебя, отсеки от себя…»

Напрасно Антоний старался смягчить приговор:

– «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; какою мерою мерите, такою вам будут мерить. Что ты смотришь на сучок в глазу у брата твоего, а бревна в своем не чувствуешь?»

Последние слова де ла Рейна принял на свой счет и так рассвирепел, что команда невольно попятилась к бортам. Развратник упал на колени, забился в истерике, юнга исчез. Вид поверженного осужденного, как истекающего кровью зверя, вызвал ненависть и ожесточение. Безучастные матросы воспламенились неистовством, жаждали смерти.

– Повесить! Запороть до смерти! – наперебой кричали они.

– Распять! – тряся бородой, требовал Кесада. – Пригвоздить к палубе ножами, бросить подыхать!

– Протягивать на канатах под килем по шкуродеру[17] с борта на борт, пока не задохнется! – призывал Мендоса.

По знаку адмирала с осужденного сорвали кандалы, завязали за спину руки, поволокли за ноги к грот-мачте. По вантам уже лезли с веревкой добровольные палачи. Канат пропустили через основу марса, кинули вниз. Насильнику накинули петлю на ноги, вырезали член и сунули в рот. Истекающее кровью тело под рев толпы потянули вверх. Оно выскользнуло из петли, рухнуло вниз. Потрясенная толпа застыла. Люди увидели в этом божественное знамение, обернулись к единственному заступнику отцу Антонию.

– Стойте! – закричал францисканец и побежал к матросу.

Бездыханное изуродованное тело лежало неподвижно.

– Киньте труп за борт! – сухо приказал адмирал.

Убитого вырвали у священника, швырнули в воду. В наступившей тишине послышался всплеск, будто выбросили протухшую солонину.

– Вы… Вы! – срывающимся голосом закричал Антоний, – Вы отняли у него дарованное Господом последнее право покаяться! Теперь его грех лег на нас. Настанет время, и мы пожалеем об этом! А вы, – монах гневно наступал на де ла Рейну, – изувер! Вас надо сжечь, как Савонаролу! – завизжал Антоний.

Доминиканец с кулаками устремился на него. Дуарте успел встать между священниками, спасти от побоев тщедушного каноника. Де ла Рейна молотил Барбосу в грудь, хотел расквасить лицо, но кормчий быстро справился с рослым фанатиком.

– Уведите священника в каюту, пусть успокоится! – велел Магеллан.

Де ла Рейну скрутили за руки, уволокли в трюм поминать любимого флорентийского учителя. Антоний воздел руки к черным крестам на кровавых парусах, сотворил молитву. Солнце садилось в океан. Пристыженные матросы опустились на колени.

Капитаны вернулись к столу, заняли свои места. Магеллан молча разглядывал испанцев. Картахена не выдержал:

– Давайте обсудим дальнейший путь экспедиции! – вежливо предложил командующему— Мы потеряли много времени на блуждания и поиски ветров…

– Это не ваше дело! – холодно чеканя слова, произнес адмирал.

– Что? – опешил инспектор. – Вы сказали это мне?

– Не ваше дело! – повышая голос и глядя ему в глаза, повторил Магеллан. – Пока я жив, вы будете плыть за флагманом, выполнять мои приказания.

– Как вы смеете так разговаривать со мной? – возмутился испанец.

– Замолчите, капитан! А не то я посажу вас под арест!

– Меня? Под арест? – изумился племянник Фонсеки. – Вы сошли с ума! Я не позволю в таком тоне разговаривать со мною… Я отказываюсь повиноваться! – запальчиво вырвалось у инспектора. – Вы грубый, невежественный мужлан!

– Тогда вы мой пленник! – заявил адмирал и схватил красавца за грудь.

Картахена не успел опомниться, как повалился вместе со стулом на спину сильно ударился затылком о палубу но тотчас вскочил на ноги и почувствовал резкий удар в живот. Барбоса с Мендосой повисли у него на руках. Только сейчас инспектор понял, что история с педерастом послужила поводом заманить его со своими сторонниками на «Тринидад». Он вспомнил, как грубо утащили в трюм де ла Рейну.

– Именем императора… – закричал Картахена, но сильный удар ладонью по лицу, заставил захлебнуться. Расшитая жемчугом шапка сползла на глаза, по губам потекла кровь. – Кесада, Мендоса! – звал капитан «Сан-Антонио», – именем императора приказываю вам арестовать бунтовщика!

Пораженные испанцы неподвижно сидели за столом, они чувствовали за спиной матросов, готовых навалиться на них. Кесада медленно начал подниматься, потянулся к мечу. Серран с размаха ударил кулаком по столу. Как послушная собака, капитан безвольно плюхнулся на место, ожидая, что португальцы накинутся на него.

– Что вы медлите? – из-под шапки вопил Картахена. – Кесада, Мендоса!

– Заткнись, каналья! – заорал Магеллан и с удовольствием пнул аристократа в пах.

Испанец мешком повис на руках врагов, шапка свалилась на пол, чистые ухоженные золотистые волосы рассыпались по изуродованному лицу, нос распух и кровоточил. Окинув взбешенным взглядом офицеров, Хуан понял, что проиграл. Наследственный дух рыцарей заставил его подняться на ноги, гордо вскинуть голову перед адмиралом, по-мужицки избившим его, и спокойно сказать:

– Вы победили, сеньор.

Альгвасил снял с него меч, передал арестованного стражникам. Они увели пленника в трюм. Картахена не сопротивлялся.

Магеллан подошел к столу, сел в кресло. Дуарте поднял стул, занял место контролера.

– Назначаю капитаном «Сан-Антонио» главного счетовода эскадры, нотариуса Антонио де Коку, – глухо промолвил адмирал.

Все обернулись к Барбосе, невозмутимо разглядывавшему узоры на скатерти.

– Прочие должности сохраняются без изменений, – продолжил командующий. – Мне известно, что двое из присутствующих участвовали в заговоре. За измену их полагалось отправить на рею, но я не сделаю этого.

– Простите, сеньор капитан-генерал, мы были введены в заблуждение, – попытался оправдаться Кесада.

Я не требую объяснений, – прервал Магеллан, – надеюсь, впредь вы не позволите водить себя за нос.

– Безусловно, – согласился Кесада.

– Разрешите задать вопрос? – вежливо поинтересовался Мендоса.

– Контролер не умрет, – догадался Фернандо. – Я прикажу заковать его в кандалы.

– Хуан де Картахена рыцарь знатного рода, – мягко напомнил главный казначей. – Он человек чести и слова…

– Что вы предлагаете?

– Поручите бывшего инспектора моим заботам. Обязуюсь содержать его под стражей и вернуть на флагман по вашему требованию.

– Он опасный преступник! – запротестовал Барбоса. – Где гарантия, что вновь не устроит заговор?

– Мой герб тому порука.

– Это очень рискованно, – настаивал Дуарте.

– Я согласен, – ответил адмирал, – помните о слове.

Шурин осуждающе посмотрел на Магеллана, но спорить не осмелился. Совет закончился. Капитаны разъехались по кораблям. Они поняли, что адмирал доверяет им, не желает распрей. Картахена пообещал не бунтовать, поселился у Мендосы на «Виктории». Де ла Рейна с почетом вернулся на «Сан-Антонио».

«Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и всю добрую команду!» – слышались по вечерам четкие вежливые приветствия.