Погода быстро портилась. К полудню тучи заволакивали небо, ветер стихал. Паруса повисали на реях, хлопали о ванты полотнища. Опасаясь шквалов, неожиданных порывов ветра, матросы сворачивали парусину, перевязывали веревками. Серое тяжелое небо поливало дождем стальную холодную воду. Корабли покачивались на мелких волнах. В сумраке ярче вспыхивала позолота на корме, растры становились объемнее. Палубы каравелл пустели, обретали простор и порядок. Казалось, большие бегущие звери устало замирали посреди пустынного поля. Дождь барабанил по деревянным настилам, тонкие струйки бежали с концов реев, набухшие капли падали со снастей. Матросы дремали в трюме. Теплый спертый воздух просачивался наружу через люки. Офицеры собирались в каютах старших кормчих, играли в карты, рассказывали невероятные истории. Ужин в пасмурные дни был желаннее и вкуснее. Красное вино подогревали в медных котлах, опускали в них веточки корицы, гвоздику, сахар. Пряный аромат горячил кровь, разжигал аппетит. Первые дни ели свежее мясо, жарили с мукой телячью кровь. Туши свежевали в трюме у яслей, дубили на солнце шкуры, дробили кости, варили мозг. Острый запах убоины пугал скот. Он дико орал, рвался из клеток. В минуты затишья пытались ловить рыбу, прятавшуюся от дождя в глубь моря.
Через несколько часов небо очищалось, легкий ветерок сушил обшивку кораблей. Вахтенные поднимали кливера и бизань, маневрировали вокруг флагмана. Раздраженные капитаны проклинали адмирала, выстраивались на юте, приветствовали командующего: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал…» Заведенный обычай никому не нравился, доставлял лишние хлопоты, трату времени. Жуан Серран с кислой миной желал успеха Магеллану, показывал своим видом, сколь тягостна и неприятна подобная честь. Он был опытным мореплавателем, заслужил титул «капитана и кормчего Его Высочества», ходил в Индию под командованием Васко да Гамы, Франсишку де Алмейды, Афонсу де Албукерки. Во втором плавании Васко да Гамы вел корабль «Помпоза», построенный в Мозамбике, где занимался торговыми и военными делами.
В том походе Жуан Серран подплыл к побережью Бразилии, прошел до мыса Святого Августина. Он знал крупнейших мореплавателей, обошел весь известный мир, а теперь вынужден ежедневно отчитываться перед родственником. Легко представить, с какой злостью отзывались о заведенном порядке испанские капитаны. Недовольными оказались и матросы, коим приходилось совершать сложную дополнительную работу с парусами.
Через неделю эскадра попала в полосу штилей. Команды изнывали от безделья, искали какое-нибудь занятие. Ничего нет утомительнее, чем часами сидеть на палубе, глядеть на обвисшие паруса, ждать ветра. Вот свежий бриз охладил горячие головы, заскрипели блоки, заколыхались паруса, матросы взялись за канаты, но не успели суда набрать ход, как мертвая зыбь легла на воду. Ждать, опять ждать.
Матросы насаживают на крючки куски солонины, опускают наживку за борт, слегка подергивают леску. На поверхности показываются стремительно рассекающие воду короткие толстые спинные плавники. Круглые серебристые тела вертятся вокруг кораблей, подкрадываются к мясу. Постепенно движение становится быстрее, одна из акул осмеливается атаковать крючок. Она разворачивается метрах в десяти, молниеносно набирает скорость, кидается на добычу. Леса резко дергается, натягивается струной, ходит из стороны в сторону. Несколько рук хватают ее, волокут тупорылое чудовище к борту. Страшно и радостно бороться с хищником. Он поддается, рвет в сторону, того и гляди, утянет рыбаков в воду. Тогда десяток акул вмиг разорвут человека на куски. Моряки с трудом подтягивают жертву к кораблю, бьют баграми, промахиваются и снова вонзают крючья в упругое тело. Рыба отчаянно сопротивляется, судорожно дергается, перекусывает трос и раненная отплывает прочь, оставляет у борта красное облако крови. Ей навстречу спешат голодные хищники, набрасываются на нее, пожирают обессилевшую жертву. Матросам становится жутко.
Свежая наживка вновь падает в воду, запах крови ожесточает акул. Обгоняя друг друга, они кидаются на мясо, рвут его, тащат вдоль корабля, пока кто-нибудь не проглотит крючок. Теперь команда действует слаженнее, и вскоре через поручни переваливается двухметровая туша. Ее бьют баграми, палками, мечами, топорами, окровавленное месиво затихает на палубе. Из вздрагивающего тела вырезают для приманки кусок, снова забрасывают снасти. Что-то отвратительное, животное кроется в охоте. Радует не добыча, а смерть вечного врага моряков.
Чтобы наловить больше акул, их подкармливают мясом погибшей, кромсают ее на части, кидают в стаю. Через час на палубе скапливается более десятка мелких хищников. Крупные не нужны, их мясо жестко и невкусно.
Насытив страсть к убийству, моряки берутся за разделку Акулы рассекаются вдоль по хребту кости выбрасываются, мясо режется узкими просоленными полосами, развешивается на ветру или идет в котел. Печень съедают сырой, она лечит от болезней. Свежее мясо и кровь дают спасающие от цинги витамины. Рыбалка да разговоры – удовольствия штилевой погоды. Некоторые офицеры ведут дневники, описывают события.
«Я заметил много разнообразных пород птиц, – сообщает Пигафетта, – в том числе не имеющих гузки; были и другие, у которых самка кладет яйца на спине у самца и там высиживает их. У нее нет ног, она постоянно живет в море. Я видел птицу, питающуюся пометом других и не принимающую иной пищи. Я часто наблюдал, как эта птица, называемая „кегасела“, летала следом за другой до тех пор, пока последняя не выпускала помета, который первая подхватывала, после чего оставляла ее в покое. Я встретил летающих рыб и много других, собравшихся вместе. Они напоминали целый остров».
Прошедший суровую службу в южных морях, Магеллан понимал: бездеятельность разрушает дисциплину, тлетворно влияет на экипаж. Командующий велел отцу Антонию увеличить время церковных служб, ввести дополнительные молитвы о ниспослании ветра и хорошей погоды; приказал офицерам осмотреть корабли, устранить неисправности. Сам лазил по трюму, проверял количество влаги под пайолами, чистоту клетей, куда после разделки скота складывали груз, освобождая пространство под палубой для моряков.
Вечерами Энрике выносил из каюты красное бархатное кресло, расстилал ковер. Адмирал важно усаживался на трон, ставил по правую руку нотариуса Леона де Эсплету, по левую – альгвасила Гонсало Гомеса де Эспиносу Троица чинно вершила суд, разбирала дневные дела: серьезно выслушивала обиды, неторопливо задавала вопросы, приказывала спорщикам помириться, брала клятву на Библии. В заключение действа Магеллан произносил длинную нравоучительную речь, использовал мысли, образы, выражения отца Антония. Францисканец согласно кивал головой, следил за логическим построением предложений, морщился, когда фраза получалась неуклюжей, поправлял цитаты из Священного Писания. Магеллан недовольно глядел на него, но прощал книжнику вольности.
Перед сном для поднятия духа устраивали развлечения. Над дремотной водой раздавались удары бубнов, трели свирелей, жалобы дудок, вздохи жильных струн, взрывы литавр, громкое нестройное пение. Если корабли стояли рядом, возникало «состязание менестрелей». Исполняли народные песни, баллады. Шумно одобряли или свистели на безголосых исполнителей. Концерт заканчивался горлодером, команды судов одновременно старались перепеть, то есть перекричать соперников. Рвались струны, лопалась кожа на барабанах, оглушительно били тарелки, хлопали в ладоши, стучали ногами. Сипли глотки, пот выступал на разгоряченных лицах. Скоро наступала тишина, ибо долго орать нельзя. Каждое судно решало, будто добилось победы. Немного отдохнув, переходили к пляскам.
Танцевали по одному, парами, скопом, беспорядочно, мешали соседям. Ожесточенно колотили по палубе ногами, отчего пакля выскакивала из щелей и трюмные крысы прятались в норы. Жажда соперничества выплескивалась наружу. Испанцы высоко откидывали головы, засовывали руки за спины, мелко семенили ногами, замирали в позе ощетинившихся котов, готовых броситься на врага. Баски прищелкивали каблуками, летали вокруг них, словно собирались укусить, но всякий раз отскакивали, испепеляли противников взглядами.
Господь услышал молитвы, послал ветер, но перепутал направление. Эскадру понесло назад на север. Срочно убрали паруса, опустили в море плавучие якоря, крестовины с натянутой между ними парусиной. Легли в дрейф носом против ветра. Толстые высокие каравеллы, с обилием паутины снастей, обладали большой парусностью корпуса, надстроек и такелажа, не могли бороться со стихией. Суда послушно брели за волнами, ждали ветра с кормы.
Возникло топтание на месте. Противные ветры, штили, дожди налетели на флотилию. Природа будто специально задержала экспедицию у побережья Африки, где за островами Зеленого Мыса, маячили португальские корабли. Медленно, очень медленно, поползли к экватору и за мысом Альмади попали в шторм.
Каравеллы поменяли легкие паруса на тяжелые, круто повернули от подводных камней и отмелей в океан. Небо потемнело, волна усилилась. На «Тринидаде» по шву лопнул грот, заполоскался по ветру. Пока крепили новые полотнище, прочие корабли унеслись вперед. Резкие шквалы кренили суда, грозили опрокинуть. Срочно убрали прямые паруса, привязали кливера, чтобы не поставить каравеллы бортами к волне, не перевернуть. Легли в дрейф по ветру, покорно понеслись на юго-запад. Волны обрушивались на корму, приподнимали ее, подталкивали судно. Пенные буруны бежали вдоль бортов к носу, оседали, слабели, исчезали за бушпритом. Жутко становилось кормчим, когда корабль приподнимался на гребне, зависал на мгновение, затем стремительно скатывался вниз с водяной шевелящейся горы.
Небо вокруг почернело, опустилось к океану, придвинулось к каравеллам. Появилась надежда, что при дожде ветер стихнет. Грозовые облака затягивали север, набухали, приобретали зловещую тяжесть. Остовы кораблей стонали, доски угрожающе скрипели, вода через обшивку протекала в трюм корабля. Вахтенные на палубе привязывались к мачте и беспрестанно качали насосы, боязливо поглядывали на небо. А там сталкивались серо-синие тучи, серебряными сединами вспыхивали молнии. Пошли беспорядочные волны. Они толкали каравеллы в бока справа и слева, заливали корму, прокатывались через палубу, цеплялись за крепко принайтованные вещи. Вентиляционные люки плотно задраили, сняли последние кливера: все равно стало невозможно управлять судном. Рули расклинили, освободили, предоставили каравеллам вращаться по воле волн. Команды спустились в трюмы.
Люди жались друг к другу, напряженно прислушивались к грохоту волн, корабельным стонам, ждали, когда наверху забарабанят крупные капли. Гроза не начиналась, гнетущее ожидание пугало моряков. Под ударами волн корабль разворачивало в стороны, кренило так сильно, что матросы горохом скатывались на стены, разбивали в кровь головы. Люди цеплялись за переборки, расползались по трюму, искали безопасные места. Временами каравелла поднималась на дыбы, резко ныряла бушпритом в волны. Казалось, она не выровняется и вместе с экипажем пойдет ко дну. Все мгновенно смолкали, напряженно слушали, не наступила ли вокруг тишина. Но океан шумел, свистел ветер.
Медленно тянулись минуты, о сне забыли. То и дело кто-нибудь принимался читать молитву, к нему присоединялись соседи, всхлипывали, рыдали, давали обеты: исполнить паломничества, отслужить обедни, пожертвовать деньги, убить определенное число Христовых врагов, не выходить в море, если Всевышний позволит избежать неминуемой гибели.
Прошел час, второй. Наступила ночь. Темень сгустилась над братской могилой, редкие вспышки молний озаряли вздыбившиеся волны. Стало жутко. Низкое атмосферное давление вызывало ощущение страха. Скопившееся напряжение требовало выхода – начались истерики. Люди рвались наружу из темного гроба, тускло освещенного масляными лампами. Их хватали за руки, за ноги, валили на дно, били по лицу до тех пор, пока не затихали. Другие кусались, визжали, возбуждали товарищей.
Кто-то сказал, будто адмирала с нотариусом смыло за борт. Десятки людей бросились к лестнице. Альбо вцепился в поручни, задержал лавину. Его чуть не затоптали. Пунсороль визгливым голосом закричал, что видел Эсплету здесь. Забыв о Магеллане, принялись искать нотариуса. Он лежал на полу, бредил. Вид «утопленника» успокоил психоз, но ненадолго. В головах зашумело, в ушах нарастал низкий рычащий гул, тела болезненно ломило. Это был не рев океана и ветра, а предельно низкая бесконечная нота, вызывавшая панику даже у опытных моряков, а ведь половина команды – солдаты, канониры, мастеровые, слуги – впервые вышла в море. Гул нарастал, заставлял бежать. Альбо, Пунсороль с десятком старых моряков закрыли выход. На них рвали одежду, оттаскивали внутрь, но ветераны поднимались, защищали лестницу. Еще миг – и возникла бы поножовщина.
– Братья мои! – перекрывая вопли и ругательства, закричал Антоний в дерущуюся толпу— «Вы – соль земли! Если соль потеряет силу, чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему не пригодна, разве выбросить на попрание свиньям». – Маленький застенчивый человечек, боявшийся темноты и умиравший от страха в лесу, нашел в себе силы преодолеть стадное чувство паники. В нем проснулся истинный проповедник, зовущий людей за собой не в уютной церкви под звуки божественного органа, а в минуты опасности, когда паства настроена агрессивно, готова убить его. – «Вы – свет мира! – срывающимся от волнения голосом провозгласил отец Антоний. – Не укроется город, стоящий на вершине горы. И горящую свечу, не прячут под сосудом, но ставят на подсвечнике, и светит она всем в доме. Да сияет ваш свет перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела, прославляли Отца Небесного».
Священник поднял тоненькую руку со сложенными перстами. Люди упали на колени, закрестились, запричитали, заплакали. Антоний расправил плечи, заговорил о силе веры, способной творить чудеса, позволившей святому Петру ходить по водам Геннисаретского озера; о человеческом достоинстве – «да не уподобятся они свиньям!»; о промысле Божьем, повсюду спасающем христиан; о них самих, призванных свершить великое дело. Он вспомнил библейских пророков, римских полководцев, героев легенд, рыцарских сказаний. В иное время монах удивился бы светскости проповеди, но сейчас из груди лились искренние простые слова.
Люди притихли, успокоились, было слышно, как по палубе забарабанил дождь. Прилетели издалека сначала глухие, затем резкие и громкие раскаты грома. Наверху все слилось в ровный мощный гул. Он не пугал, приносил облегчение, а капеллан, утешал, ободрял, рассказывал о том, как сорок дней и ночей шел проливной дождь; как поднявшаяся вода залила землю; как Ноев ковчег держался на поверхности. Люди поверили, будто Бог услышал молитвы, послал дождь успокоить бурю. Теперь с ними ничего не случится, ведь Ной плавал при такой погоде полтора месяца.
Изможденные матросы валились на пол, засыпали. Раскаты грома удалялись на юг, барабанный грохот перешел в ровный стук дождевых капель. Судно перестало болтаться, мерно покачивалось. На палубе послышались голоса Гомеса и Барбосы, звавших вахтенных крепить паруса, зажигать потухшие фонари.
Небо серело, разгоняло мрак, освещало черно-синие волны, широкими нестройными рядами спешащие за громом и ураганом. Мрачное, жуткое зрелище: изрезанное оврагами море, живые холмы с рушившимися в пенных брызгах вершинами, молнии пронизывают океан.
Антоний с Пигафеттой вылезли на палубу. Буря расшвыряла каравеллы. Адмирал приказал зажечь фонарь-маяк на корме, стрелять из пушки, сзывать капитанов к флагману.
Дождь затихал, но волны неистовствовали у бортов, перекатывались через палубу. В воздухе слышалось легкое потрескивание. Антоний поднял голову, заметил слабое голубоватое свечение ноков реев, верхушек мачт. Мокрым кулаком протер глаза, ожидая исчезновения непонятного явления, но мерцание продолжалось. Монах окликнул Пигафетту, показал пальцем на мачты. Итальянец только пожал плечами.
– Святое тело! – радостно воскликнул Дуарте. – Эльм явился в пламени! Мы спасены, это – хороший знак!
Свечение становилось ярче, будто верхушки мачт тлели на ветру, готовились вспыхнуть факелами. Вскоре возникло пламя: божественное, прозрачное, светло-голубое у основания и ярко-белое, с серебристым отливом, на вершине. Оно мерцало, вздрагивало, ползало по мачтам, колыхалось по законам атмосферного электричества. Огненные языки разрастались, затухали, вспыхивали, бегали друг за другом по реям, собирались в звездочки, вытягивались в кисти. Слышались слабое потрескивание, легкий свист.
– Святой Эльм! – восторженно повторил Антоний и счастливо заплакал после тяжелых ночных переживаний. Слезы застилали глаза. Огоньки весело вспыхивали в небе, как посланцы благой вести, знаки покровительства и заступничества. Он слышал, как рядом всхлипывал Пигафетта, как яростно творил молитву Дуарте, как Гомес послал матроса сообщить адмиралу о счастливом знамении.