На следующий день суда покинули гавань. На южной оконечности острова в Пунта-Роха их ждал груз – смола для конопатчиков. Легкий попутный ветер и спокойное море благоприятствовали плаванию. Пигафетта написал в дневнике о переходе две строчки. В Пунта-Роха простояли два дня. На вар, деготь, смолу, прочие компоненты шпатлевок – экспедиция затратила 72 267 мораведи. В основном сырье приобрели в Испании, на Канарах купили высококачественную смолу. Общие расходы флотилии на островах составили 15 тысяч мораведи, о них свидетельствуют записи в книгах судовых расходов. Деньги на оплату товаров получил казначей Луис де Мендоса.

Закончилось длительное снаряжение экспедиции. Адмирал не экономил на продуктах питания, заготавливал впрок. При анализе расходных статей удивляешься однообразию рациона моряков: сухари— 372 510 мораведи, вино – 590 000, фасоль, горох, чечевица – 23 037, оливковое масло— 58 425, анчоусы, вяленая рыба— 62 889, солонина— 43 908, семь живых коров и три свиньи – 15 180, сыр – 26 434, сахар – 15 451, уксус – 3 655, изюм – 5 997, инжир – 1 130, миндаль – 2 922, мед – 8 980, коринка – 750, каперсы – 1 554, соль – 1 768, рис – 1 575, горчица – 380, варенье из айвы – 5 779, мука – 5 927 мораведи. Два десятка наименований! Прочие продукты Магеллан собирался закупать по пути. Этим объясняется отсутствие в рационе свежих овощей и фруктов. Сейчас трудно представить питание без картофеля и капусты, мореплаватели XVI столетия только знакомились с американскими деликатесами.

Рыбная ловля – важный источник продуктов. Почему же на пять кораблей приобретено лишь две сети? Неужели рыбу удили на леску, для чего закупили более десяти тысяч крючков? И совсем непонятно, как хотели использовать шесть больших багров на цепях, зачем внесли в список «приспособления для рыбной ловли»?

Отданы последние приказания, отправлены прощальные письма на родину. Сохранился ответ Магеллана тестю на предупреждение о готовящемся заговоре. Это письмо является интересным дипломатическим документом, предназначенным для служащих Индийской палаты и королевских советников. Зная о готовящейся расправе (испанцы желали отстранить Магеллана от руководства эскадрой и убить), Фернандо пишет торжественное обещание исполнить долг до конца. Он надеется, и другие капитаны, присягавшие в соборе перед знаменем, последуют его примеру. Составив оправдательный документ, из коего видно, будто у Магеллана нет иной заботы и желания, как только приумножать богатства Его Величества, адмирал подготовил почву для столкновения с испанцами.

Не следует винить в дальнейших событиях одних непокорных грандов. Капитан-генерал не проявил гибкости в руководстве эскадрой, воздвиг преграду во взаимопонимании. Не стоит преувеличивать обещание испанцев убить Магеллана. Мало ли чего сказал Мендоса на пьяную голову после ссоры с португальцем? Во флотилии много испанцев, но возражает лишь казначей, наталкивающийся на строптивый, несговорчивый характер командира при решении финансовых вопросов. Казначеи, министры, бухгалтеры всегда ругались с руководителями, но редко всерьез жаждали их смерти.

В ночь на понедельник, 3 октября, с севера задул попутный ветер, эскадра вышла в море, направилась вдоль побережья Африки к островам Зеленого Мыса. Молча простились моряки с почерневшим берегом, медленно таявшим в мерцающем звездном небе. Жадно ловили пряный запах леса, растворявшийся в соленой свежести. Подставляли лицо ветру, прилетавшему из Испании от родного дома с последним приветом. За неровной полоской Канарских островов оставались семьи, друзья, враги, королевские альгвасилы, инквизиция, нищета, болезни, волнами накатывавшиеся из Африки и Пиренеи, бесконечные войны, страхи погибнуть без покаяния, потерять близких. Впереди ждали счастливая судьба, богатства, почести, родовые гербы, прощение грехов. Радостное, тревожное чувство смешивалось с легкой грустью, пьянило душу. Исчезли в воздухе крики птиц, громче сделались корабельные звуки. Скучно стало на судах без женщин, сопровождавших экипажи до Сан-Лукара, тайно проникших на Тенериф. Не слышались пьяные крики, споры, глупые клятвы, стук бубнов, трели свирелей. Началась тяжелая мужская работа.

Прошло два часа. Небо и море закрыли за кормой очертания пика Тейде, развернули вязкий бархатный ковер с мелкими серебряными блестками. Волны набегали с кормы, ударялись седыми головами в днище, дробились о перо руля, карабкались к баллеру, старались через гельмпорт проникнуть внутрь кораблей, залить сигнальные фонари. Вахтенные искусно управляли парусами, держали курс на юго-запад. Очарованные значительностью и таинственностью ночи, моряки не спали, толпились на палубе, пересказывали загадочные истории.

– Давным-давно в греческой земле жила красавица нимфа Каллисто, – вспоминал Пигафетта. – Она была так прекрасна, что богиня охоты Артемида взяла ее в свиту. Веселую жизнь вели эти женщины! – Матросы понимающе ухмылялись. – Пели песни, водили хороводы, охотились на зверей, устраивали пиры, купались в прохладных озерах, нежились на зеленой траве. Однажды Артемида поднялась с подругами на Олимп к отцу Зевсу, верховному правителю богов. У греков было много богов, всех не упомнишь, – жаловался итальянец. Отец Антоний недовольно качал головой, представлял беспорядок на горе от соперничества божков, ждал неприятностей. – Когда нимфы плясали, а они любили танцевать голыми, – доверительно врал Пигафетта, – Зевс увидел Каллисто и влюбился. Он поймал нимфу, спрятал в плащ, убежал от жены на остров. – Священник нахмурился, а матросы жадно загоготали, воображая южные земли с обнаженными женщинами. – У них родился сын Аркад. Папаша дал ему царство – Аркадию, мать бросил, вернулся к старой жене приглядывать новую любовницу. Гера из ревности сделала Каллисто медведицей и прогнала прочь. Возвращавшийся с охоты Аркад встретил зверя и затравил бы его, но Зевс превратил мать в созвездие Большой Медведицы, а сына с собаками – в созвездие Гончих Псов.

Слушатели вскинули головы, принялись разглядывать звезды.

– Кто тогда Малая Медведица? – не разобрался Хуан Сантандерс— Сестра нимфы или подруга короля?

– Любимая собачка Каллисто.

– Я слышал, что Млечный Путь образовала богиня молоком из груди, – сообщил второй матрос.

– Ложь! – не выдержал монах. – Господь случайно посыпал в том месте звездочки бисером. По нему ангелы восходят на небо.

– Не возмущайся, Антоний! Никто не сомневается в святости Писания! – успокоил его Пигафетта.

– Да, да… – закивали моряки.

– Это вредные сказки, – решил францисканец, – развратные, направленные против Бога.

– Вон там созвездие Лиры, – показал рукой ломбардиец. – На ней играл Орфей, пел песни людям, зверям, птицам. Он сильно любил жену Эвридику, спустился за нею в Ад, куда она попала после смерти.

– За что? – спросил Хуан.

– Все они одинаковы… – послышалось из толпы.

– Не помню… – признался итальянец. – Может, не в Ад, а в Чистилище… – предположил он. – Орфей попел чертям, они расплакались, говорят: «Веди жену домой, но не смотри на нее, у нас таких в избытке!»

– Знатно разделали ее, – пожалел матрос— Много грехов накопилось.

– Женщина— сосуд диавольский! – наставительно произнес Антоний. – Зря грешницу отпустили.

– Нет в тебе жалости, – укорил Пигафетта. – Она случайно угодила туда.

– Каждому воздастся по заслугам, – ответил францисканец.

– Орфей ведет Эвридику домой, – продолжил рассказчик, – а она соскучилась по ласке, пристает к нему: «Взгляни на меня, поцелуй и прочее…» Он ей: «Тут нельзя, черти кругом». «Мы в кустиках… Не заметят». Не выдержал Орфей, обернулся, а она исчезла.

– Обманула? – не понял Хуан.

– Бог наказал, – постановил Антоний.

– Разве грех с законной женой? – возмутился кто-то.

– Всему свое место и время, – пояснил священник.

– Адам с Евой под деревом жили, никого не стеснялись, – не согласился Хуан.

– Прародители не ведали греха.

– Ясное дело – их только двое было, – засмеялся матрос.

– Не в том суть! – упорствовал Антоний. – Они оставались простыми и беззаботными, яко дети.

– Если бы Ева с яблоком не согрешила, то и детей бы у нее не было, – сказал Хуан.

– Почему? Могли родиться… – растерялся монах.

– Для дружбы Бог слепил бы Адаму приятеля, – рассудили в толпе. – Если женщину сделал, то известно для чего.

Моряки захохотали, Антоний покраснел.

– Я знаю легенду о созвездии Лебедя, – выручая друга из неловкого положения, громко произнес Пигафетта.

– Хватит слушать похотливые бесовские сказки, от коих наступает в членах зуд, а в умах – помрачение! – заявил Антоний.

– Пусть расскажет! – попросили моряки.

– Лучше я поведаю вам о жизни святого Франциска, – не сдавался капеллан.

– Слышали, не надо! – зашумели вокруг— Оставь на завтрашнюю службу.

Отец Антоний заклеймил позором развратного Зевса, воспел аскетическую скромность Франциска, убегавшего при виде женщин, питавшегося кореньями, спавшего на ногах. Возражения моряков, будто при такой жизни любому человеку наплевать на женщин, не поколебали уверенности монаха в святости патрона. Размахивая подпоясывавшей рясу веревкой – символом ордена, – Антоний показывал, до какого самоуничижения дошел Франциск, когда, умирая, приказал завязать ему петлю на шее и уложить в мешке на сырую землю. Сладострастным нимфам, коим бы скакать да наслаждаться любовью, капеллан противопоставил несокрушимую твердость святой Варвары Великомученицы, заточенной отцом в египетскую башню от домогательств обожателей, и святую Маргариту Антиохийскую, спрятанную еще дальше и соблазняемую Дьяволом. Обе вышли из испытаний чистыми, помнили об Иисусе Христе и Его заповедях. Убежденность проповедника подчинила слушателей, заставила проникнуться сопереживаниями страстям святых. Живость и образность описания темниц, огнедышащего дракона, то есть прилетавшего к Маргарите Дьявола, затмили описание аркадских долин.

* * *

После утренней службы отец Антоний опускал в трюм походный алтарь, уходил на нос корабля. С правой стороны за борт свешивали гальюн, люльку для отправления естественных надобностей. Дверка камеры хлопала, визжала потревоженной птицей, замирала, и тогда очередь наперебой упражнялась в проклятиях. Священник садился на палубу спиной к бушприту, лицом в сторону левого борта. На площади двух квадратных саженей в трех метрах от гальюна имелось свободное место. Матросы выпрыгивали из качалки, спешили на бак или среднюю часть корабля, где жили, спали на досках, подстелив длинные толстые плащи. Когда погода портилась, перебирались в трюм, заполняли проходы, жались к кухонной печи. Спрятаться, уединиться не представлялось возможности даже в хорошую погоду. Привыкший к келейному затворничеству, священник мучился от избытка общения с людьми. В поисках тихого уголка он обшарил весь «Тринидад», пока не обосновался на носу. Здесь он разглядывал море, думал о счастливой судьбе корабельных мышей, имевших норы. Молодой человек уставал от громких речей, хохота, жизни на виду. На своем пятачке он с наслаждением читал редкие книжки, взятые моряками в поход. От сладостных итальянских новелл Пигафетты о похождениях развратных монахов и матрон, рыцарских романов Жуана Карвальо о короле Артуре, Ланселоте, Амадисе, Тристане до крамольных еретических заповедей протестантов, распространяемых Гансом Варгом в рукописных тетрадках.

Особенно капеллану нравилось составлять памятки о своих прегрешениях. Бисерным почерком Антоний на клочках бумаги свинцовым карандашом записывал дневные провинности: желание в постный день съесть кусочек скоромного, чтение молитвы пять раз вместо десяти, плохие мысли о друзьях, искушения от сомнительных книжек и прочее. За неимением серьезных грехов, он выдумывал новые и страстно молил Бога о помиловании. Так поступали блаженный Петр Люксембургский, Игнатий Лойола, прочие праведники. Первоначально писание листочков предполагало их частый просмотр с целью не повторять грехи в будущем, но скоро вылилось в мелочность и формализм.

Антоний любил поздними вечерами молиться и плакать у бушприта. Он делал это с особым наслаждением, ибо Господь не смеялся, скорбел, проливал слезы. От искренних сердечных рыданий священник спал крепким сном. Порою Пигафетта подкрадывался к другу, проделывал непристойные шутки. Монах не обижался, с удовольствием записывал новые грехи. Когда за день ничего примечательного не происходило, францисканец переписывал старые проступки. Постепенно у него выработалась потребность писать. После ночного разговора о звездах и первородном грехе Антоний решил исследовать последствия женской легкомысленности.

«Первородный грех (вкушение плода с Древа Познания) извратил телесную и духовную природу человека, – записал священник аккуратным мелким почерком, – дал преобладание дурным наклонностям, удалил человека от Бога, заключил под власть дьявола, навлек на него праведный приговор суда Божия. – Получилось складно и красиво, будто Антоний проповедовал перед паствой. Тогда он захотел осудить Еву, из-за которой человечество постигли ужасные кары, подсчитать грехи и напасти. – Во-первых, у нее обнаружились эгоистические стремления к чувственному наслаждению: похоть плоти и очей, – решил он. – Во-вторых, потемнело сознание смысла жизни, так как назначение человека заключается в стремлении уподобиться Богу через покорность Ему, а у Евы появилось гордое желание сравняться с Ним. В-третьих, помрачился разум первых людей: они возымели намерение спрятаться от всеведущего Бога. В-четвертых, извратились нравственное чувство и совесть – люди сделались неискренними, перекладывали вину друг на друга: Адам на жену, жена на змия, а тот… – Антоний задумался, но не припомнил, на кого жаловался искуситель. – В-пятых, следствия грехопадения распространились на природу. „Проклята земля в делах твоих“, – вспомнил он слова Господа Адаму— Земля утратила плодородие, стихии начали враждовать между собой и с людьми, животные вышли из повиновения, тело человека стало подвержено болезням и смерти. Это произошло из-за женщины!» – зло закончил Антоний.

Он не знал своей матери, вырос в монастыре, с детства боялся женщин как исчадия порока. Постепенно гнев на Еву прошел, первопричина плохой погоды вызвала сомнения. Она не соответствовала трактатам латинян и греков.

– Пишешь? – мимоходом поинтересовался Барбоса, намеревавшийся скрыться в гальюне.

Антоний безразлично взглянул на него и не ответил.

– Развелись тут писари… – обиделся кормчий. – Альбо на юте диктует Пигафетте небылицы. Шел бы к ним… – открывая дверцу посоветовал Дуарте.

– Солнце утром поднялось ближе к носу— продолжал вслух свои мысли Антоний.

– Ты не ошибся? – насторожился Барбоса.

– Вопреки приказу капитан-генерала, Эстебан Гомес изменил курс, – решил францисканец.

– Ты начинаешь разбираться в навигации, – изумился Дуарте.

– А вы этого не заметили, – равнодушно закончил священник.

– Заметили, – поправил Барбоса.

– Но на прежний курс не вернулись. Почему не доложили сеньору Магеллану?

– Так надо, он знает, – скороговоркой промолвил Дуарте.

– Зачем? – выведывал Антоний.

– Ты становишься чересчур любопытным!

– Вы не доверяете мне, – грустно вздохнул монах.

– У командующего есть секреты, в которые он не посвящает даже кормчих.

– Почему ты испугался, когда услышал об изменении курса? Думал, капитаны не заметят?

– Ничего я не думал… На кораблях есть компасы, пилоты засекли их показания, – оправдывался Дуарте.

– Я никому не скажу, – пообещал Антоний и углубился в созерцание Евиных пороков.

* * *

Дуарте мигом выскочил из гальюна, поспешил в каюту капитана. У двери на стуле сидел Энрике. Втянув голову в плечи, грузно навалившись на стол, Фернандо вел дневниковые записи. Шурин без приглашения опустился в кресло напротив командира.

– Поругался с Пунсоролем? – спросил Магеллан.

– Хуже, – махнул рукой Дуарте.

– С Эспиносой?

– Нет.

– Чего нахохлился?

– Антоний заметил изменение курса! Мы надеялись, что два-три дня об этом никто не узнает. Зачем вахтенным сверять маршрут, если ночью плывут за фонарем, а днем – за флагманом?

– Зря вы с Гомесом посчитали себя умнее других. Если священник заметил изменение курса, то кормчие давно уткнули носы в компасы, – решил Магеллан.

– Теперь жди неприятностей.

– Почему? Они покорно поплывут за мной. Отойдем от Тенерифа, возьмем круче к югу. Разве ты не готов?

– Готов.

– Вот и прекрасно. Иди успокой команду если кто-нибудь заподозрит подвох. А коль тайное стало явным, прикажи Альбо повернуть к югу еще на десять градусов!

– Может, сразу взять на юго-юго-запад?

– Рано.

Дуарте направился к выходу.

– Где сейчас Мескита? – вспомнил Фернандо.

– Играет в кости с Моралесом.

– Позови ко мне!

– Думаешь, испанцы используют такую мелочь как предлог для мятежа?

– Осторожного человека – Бог бережет! – закончил адмирал.

* * *

Первая утренняя вахта на «Консепсьоне» шла спокойно. Сытый, разомлевший на солнце Ганс Варг жмурил от удовольствия глаза, сопел носом, втягивал запах табака, оставлял белую струйку дыма. В воздухе плавала длинная тонкая трубка, окуривала канонира американскими «благовониями». Наступил час душеспасительных бесед. Упершись спиной в лафет пушки, рядом сидел Глухой. Юнга Педро с завистью следил за полетами трубки в ожидании, когда Мастер Ганс позволит пососать мундштук. Канонир медлил, выбирал тему.

Вдоль передней стенки юта Гаспар Кесада мерил шагами палубу. Он гордо смотрел вдаль, как бы возвышаясь над корабельной суетой, непонятной и чуждой офицеру охраны севильского архиепископа. У бортов Кесада резко оборачивался, словно чучело еретика на жерди, избегал встречи взглядом с матросами, бросал взор в море, хмурился, будто решал важную задачу, продолжал прогулку. На самом деле капитан беззаботно дышал воздухом, радовался теплому осеннему дню.

В каюте кормчих в одежде, широко раскинув руки и уткнувшись лицом в подушку, после ночной вахты спал Элькано. Тараканы бегали по мятой желтой рубахе, спускались на тонкую загорелую шею, подбирали с кровати хлебные крошки. На постель Карвальо забралась мышь, деловито обнюхивала простыни. На столе, под окном, по грязным тарелкам с объедками завтрака ползали отправившиеся в путешествие севильские мухи. Их не вылавливали, не били, – скоро ветер выдует крылатых спутниц.

На юте командовал судном Жуан Карвальо, на баке следил за направлением португалец Франсишку Родригеш, одним своим видом раздражавший Кесаду. Маленький Хуан суетился у длинных ног отца, мешал матросам поворачивать рукоять румпеля.

– Флагман – слева! Флагман – справа! – раздавался голос Родригеша.

– Право руля! – четко приказывал матросам Карвальо, ему вторил высокий звонкий голосок сына, возомнившего себя капитаном.

От резкого детского крика Кесада вздрагивал, недовольно глядел на корму, но прогнать мальчика с мостика не решался, вспоминал своего Диего, оставшегося с матерью на континенте.

Матросы добродушно посмеивались, величали помощника штурмана «вашей светлостью», «вашей милостью». Хуан вошел в роль, принялся командовать самостоятельно. Палубные вахтенные, привыкшие к точным повторам приказов отца, полезли на ванты убирать паруса. Карвальо мягко оттолкнул сына к нактоузу, велел помолчать. Малыш не хотел расставаться с должностью капитана, и тогда отец предложил ему стать юнгой, вслух вести счисления компаса. Хуан согласился, выпросил позволение забраться в «воронье гнездо» на грот-мачту.

Первое сообщение о координатах курса Карвальо пропустил мимо ушей, а Кесада не понял. Вскоре Хуан вновь громко выкрикнул градусы на компасе и невпопад преждевременно пробил склянки. В ожидании очередного сюрприза, отец велел матросам ничего не давать ребенку. Хуан в третий раз назвал курс корабля. Карвальо равнодушно отметил «ошибку», решил после вахты объяснить сыну, как правильно снимать показания стрелки. Хуан помнил об обязанностях. Когда песчинки на часах сбежали в нижнюю колбу, и юнга правильно пробил склянки, он громко сообщил направление судна. Отец недовольно поморщился, надумал немедленно заняться обучением сына, приказал ему взять компас, подняться на ют.

Хуан вскарабкался по лестнице с громоздкой коробкой в руках, степенно уселся на палубу, на щель в досках. Используя ее как дополнительную стрелку, указывающую движения корабля, назвал градусы. Отец удивился, забрал компас, повторил счисления. Все точно, Хуан не ошибся. Карвальо похвалил сынишку, велел юнге уточнить курс по второму компасу. Показания подтвердились.

Нагулявшись по палубе, Кесада начал прислушиваться к приказам вахтенных, разговорам матросов. Он хотел уйти в каюту, но тут юнга сообщил градусы. Кесада не понял сути открытия, однако, насторожился: почему Карвальо проявляет интерес к компасу? Разве ему недостаточно указаний с бака Родригеша о направлении «Тринидада»? Испанец величественно поднялся на ют. Пилот сидел на полу рядом с сыном, пытался обмануть стрелку компаса, загнать ее левее по шкале.

– Изменили курс? – догадался капитан.

– На двадцать градусов, – вскочил на ноги штурман.

– Давно?

– Не знаю. В начале вахты я не обратил внимания, мы ведь плывем за флагманом.

– Полчаса назад шли этим курсом, – доложил Хуан.

– Неужели они не замечают? – удивился Карвальо. – Не может быть! Вероятно, на то есть причины?

– Хотел бы я знать их, – холодно заметил Кесада. – Юнга, – закричал он вниз, – позови Элькано!

Педро выдохнул едкий дым из трубки канонира, побежал в каюту. Вскоре появился заспанный баск, наспех засовывавший рубаху в штаны.

– Что случилось? – спросил пилот, растирая рукой глаза.

– Каким курсом следовали на рассвете? – поинтересовался Кесада.

– На юго-запад.

– Вы уверены?

– Таков приказ капитан-генерала.

– Знаю. Вы проверяли?

– Нет.

– Мы изменили курс, – пояснил Карвальо.

– Выстрели из пушки, предупреди, – посоветовал баск.

– Вы полагаете, Магеллан, Гомес, Барбоса, Мескита и полдюжины офицеров не умеют пользоваться компасами? – зло усмехнулся Кесада.

– Бывают случаи… – припомнил Элькано.

– Бывают, – оборвал Кесада, – но не с лучшими капитанами Королевского флота!

– Никто не застрахован от ошибок, – настаивал баск.

– Флагман взял влево! – раздался с бака голос Родригеша.

– Влево? – удивился Элькано.

– А вы ожидали вправо? – съязвил Кесада. – Они намерены идти португальским путем. Непонятно, зачем Магеллан сыграл комедию с юго-западным курсом?

– Еще десять градусов к югу, – определил Карвальо, когда рулевые выверили курс по «Тринидаду».

– Пальнем из пушки, или вы уже не сомневаетесь? – обратился Кесада к штурману.

– Хитрит капитан-генерал, – задумчиво ответил Элькано.

– Вахтенный, каждые полчаса докладывайте мне курс! – приказал Кесада, покидая ют вместе с баском.

* * *

К вечеру корабли поменялись местами. Тяжеловесный «Сан-Антонио», плавучий склад, доверху набитый продовольствием и снаряжением, пропустил вперед легкие суда. На первое место за «Тринидадом» вышел маленький «Сант-Яго», за ним «Консепсьон» и «Виктория». Согласно распоряжению адмирала, на закате солнца флагман убрал паруса. Прочим каравеллам следовало проходить мимо него по очереди не далее полета стрелы для получения распоряжений на завтра. Приветствовать Магеллана, рапортовать о прошедшем дне полагалось капитанам. Для обращения адмирал ввел специальную формулу: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и добрую команду!», нарушать которую не позволялось.

Белое ослепительное солнце пожелтело, сползло с небосклона к серо-голубой воде. На «Тринидаде» раздалась команда приготовиться к поверке. Адмирал взошел на капитанский мостик в плаще с лентой ордена Святого Иакова Компостельского. Барбоса занял место у закрепленного на поручнях юта фальконета. На палубе распоряжался Эстебан Гомес, на баке укрепился Мескита. Внешне ничего не выдавало боевой готовности. Порты пушечных люков закрыты, жерла стволов на верхней палубе заткнуты пробками. О возможном столкновении сообщено лишь доверенным офицерам да нескольким канонирам, как бы случайно занявшимся осмотром орудий.

Не успели зарифить паруса, как на кормовую волну флагмана лег «Сант-Яго», догнал «Тринидад». У борта в светлой рваной рубахе стоял весело улыбавшийся Жуан Серран.

– Добрый вечер, Фернандо! – приветливо закричал капитан. – У тебя все в порядке?

Магеллан опешил от неожиданности. Потоптался с ноги на ногу, обернулся к Барбосе, словно не заметил приветствия.

– Дуарте! Вы оглохли? – продолжал Серран. – Как здоровье Мескиты? Я не вижу его. Где Пигафетта, Антоний?

– Обратитесь по форме, сеньор капитан! – насупившись, приказал Фернандо. – Вы подаете матросам плохой пример!

– Ты чего, Фернандо? – растерялся португалец. – Мы за тебя выведем любую измену!

– Обратитесь по форме, – настойчиво выкрикнул адмирал, – или я отдам вас под суд за неповиновение!

– Меня? – изумился капитан.

– Вас! – раздраженно ответил Магеллан.

– Простите, сеньор капитан-генерал, – спохватился Серран. – Да хранит вас Господь от напастей, да заступится святая Дева Мария за вас и вашу команду! – на миг он задумался, чего еще полагалось сказать.

Фернандо недовольно поморщился.

– Ну, забыл я, забыл… – развел руками Серран. – Вчера вечером помнил, а сегодня забыл!

– Выучи! – простил адмирал.

– Какие на завтра указания?

– Следуйте за мной! – велел Магеллан, провожая уходящую вперед каравеллу.

– Эй, Мескита, курс специально изменили? – послышался голос штурмана «Сант-Яго» Бальтасара, по прозвищу Генуэзец.

Пояснение Альваро утонуло в шуме приветствий и криков моряков обоих судов. Люди облепили борта, радостно махали руками, смеялись, шутили. «Сант-Яго» уступил место «Консепсьону». Кесада возвышался на юте в бархатном черном кафтане.

– Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал, кормчих и добрую команду! – без запинки по-военному вымолвил испанец.

– Вам желаю того же! – сурово произнес Магеллан.

– Что прикажете на завтра? – поинтересовался Кесада.

– Следовать прежним курсом! – отрубил Фернандо.

– Сеньор капитан-генерал позволит задать вопрос?

Магеллан помедлил с ответом, соображая, не уронит ли это его достоинства? Испанец учтиво ждал, тогда Фернандо решил:

– Спрашивайте.

– Кормчие заметили изменение маршрута, это ведомо сеньору Магеллану?

– Разумеется! – не терпящим возражение голосом рявкнул адмирал.

У испанца пропало желание продолжать разговор. Он вежливо поклонился и остался гордо неподвижным, пока «Консепсьон» проплывал мимо «Тринидада». От глаза испанца не ускользнули ни Дуарте с Мескитой у фальконетов, ни Гомес с матросами у борта, ни возня пушкарей у орудий. «В следующий раз нельзя подходить близко к кораблю», – подумал Кесада и вызвал в каюту Элькано.

Луис де Мендоса с «Виктории» не утруждал себя вопросами, понадеялся на авторитет Картахены и опыт Кесады. Казначей флота рассудил, что не надо вмешиваться в навигационные вопросы, от коих финансовое положение экспедиции не зависит, а его – тем более. Он не сомневался, что в случае необходимости, Кесада сообщит, как поступить в той или иной ситуации. Мендоса по форме приветствовал адмирала, спокойно выслушал указания и сразу скрылся в каюте, не дожидаясь, пока каравеллы разойдутся бортами.

Последним подплыл «Сан-Антонио». Хуан де Картахена стоял на юте в окружении офицеров и слуг. На площадке кормовой надстройки собрались: счетовод Антонио де Кока, нотариус Херонимо Герра, кормчий и звездочет Андрее де Сан-Мартин, штурманы Хуан де Мафра и Хуан де Элорьяга, священник Санчес де ла Рейна. Сторонники и противники капитана теснились на одном пятачке в ожидании объяснений адмирала.

Картахена не спешил с приветствием, спокойно глядел в глаза Магеллану. Молчание затягивалось, офицеры почувствовали неловкость. «Сан-Антонио» двинулся вперед, оставляя позади адмирала. Будто вспомнив, Картахена, не снимая берета, как равному, с простодушной улыбкой пожелал: «Да хранит Господь вас, сеньор капитан-генерал…» Магеллан напряженно выслушал обращение до конца, махнул рукой в знак приветствия.

– Я полагаю, вы сознательно изменили курс, – непринужденно продолжил Картахена. – Мы потеряем минимум две недели, если пойдем вдоль побережья Африки. Не так ли, сеньор капитан-генерал? – и в ожидании поддержки посмотрел на Сан-Мартина.

Фернандо плотно сжал губы, нахмурил брови.

– Вы не поняли меня, сеньор Магеллан? – мягко обратился Картахена. – Я выражаю общее опасение, что…

– Я подумаю, – глухо промолвил адмирал. Затем вскинул голову и, чеканя слова, произнес: – Приказываю впредь, до принятия решения, следовать за мной!

Картахена обернулся к офицерам, сделал разочарованное лицо, развел руки в стороны, будто капризный приятель отказался разговаривать с ним. Учтиво поклонился командующему и через свиту прошел к лестнице.

Адмирал угрюмо глядел с отставшего «Тринидада».

– Он ужасно хитер или – дурак! – заявил Фернандо, когда «Сан-Антонио» отошел в сторону.

– Тебе не кажется, что он очаровал наших португальцев? – спросил Дуарте. – Ты заметил, как Мафра с Элорьягой преданно смотрели на него?

– Тебе показалось, они тоже интересовались, почему я изменил курс.

– Надо было честно сказать: уйдем от эскадры Мануэла на юг, где у берегов Гвинеи поймаем пассат до Земли Святого Креста. Зачем нам лишние секреты?

– Придет время – объясню, – упорствовал Магеллан.

– Мы заставили их подчиниться – это главное, а в мелочах нельзя обострять отношения, – посоветовал Дуарте.

– Ты с ними заодно? – возмутился Фернандо.

– Ты зря наживаешь врагов, а Картахена приобретает друзей.

– Я солдат, не привык к дипломатии, – раздраженно ответил Фернандо.

– Прочие тоже не девушки…

– Боцман! – избегая ссоры, закричал адмирал, – вели Антонию начать мессу! Пойдем, Дуарте, приготовимся к вечерней молитве, – дружелюбно предложил шурину.

* * *

На следующий день адмирал круче повернул на юг. Всем стало ясно, что эскадра обойдет острова Зеленого Мыса не с запада, как было объявлено, а с востока. Что это? Упрямство португальца, привыкшего на пути в Индию прижиматься к побережью, или хитрый маневр, попытка избежать встречи с кораблями Мануэла, курсирующими за островами с целью захвата флотилии? Историки не нашли ответа. На Канарских островах Магеллан провел талантливую операцию по дезинформации противника. Если существовали две эскадры, направленные из Португалии для ареста испанцев, то, получив сведения от шпионов о последнем распоряжении адмирала, обязательно блокировали бы море с западной стороны островов. В таком случае Магеллан получал шанс незаметно проскочить на юг, где на огромном пространстве океана открывались большие возможности для маневров. Если мое предположение правильно, то надо отметить дерзкую смелость капитана. Не всякий адмирал отважился бы ломиться напролом по столбовой португальской дороге, где каждый день грозит встречей с возвращающимися из Индии кораблями.

Все это подтверждает запись в конце дневника Пигафетты. На Молуккских островах итальянец встретился с португальским офицером Педру Афонсу ди Лорозой, дезертировавшим со службы и сообщившим испанцам: «Король Португалии, раздосадованный тем, что португалец посмел пойти против него, послал несколько судов к мысу Доброй Надежды и столько же к мысу Святой Марии, где живут людоеды, с целью воспрепятствовать продвижению флота Магеллана, но они не нашли его. Узнав, что капитан перешел в другое море и находится на пути в Молукку португальский король немедленно написал своему главному капитану в Индии, дону Дьогу Лопишу ди Сикейре[15], приказ направить шесть судов в Молукку. Последний не мог это сделать, так как в то время турецкий султан направлялся в Малакку и он был вынужден послать ему навстречу 60 весельных судов к проливу Мекки в стране Джуда.

На побережье могучего и красивого города Адема они нашли только малое число поврежденных галер и сожгли их. После этого главный капитан выслал навстречу нам (т. е. экспедиции Магеллана) большой галион с двумя рядами пушек, но он не мог двинуться дальше из-за мелей и течений вблизи Малакки, а также противного ветра. Капитаном галиона был португалец Франсишку Фарья[16]».

Непонятно, почему такие точные сведения упускаются или подвергаются сомнениям? Их особая ценность заключается в том, что получены задним числом от человека, поплатившегося жизнью за откровения с врагами. Они никоим образом не могли повлиять на события годовой давности, что-либо объяснить или оправдать, так как испанцев на Молуккских островах совершенно не волновало, почему в начале плавания они обошли острова Зеленого Мыса с востока? Их беспокоило другое: Мануэл не забыл о Магеллане, пытался перехватить эскадру на обратном пути.

«За несколько дней до нашего прихода на Молукки, – пишет Пигафетта со слов ди Лорозы, – в этих местах появилась каравелла с двумя джонками, чтобы добыть о нас сведения. Джонки с семью португальцами прибыли в Бакьян принять груз гвоздики. Так как португальцы отнеслись без должного уважения к женам раджи и его подданным, отказывались повиноваться правилам, то их убили. Когда весть дошла до ожидавших на каравелле, они решили немедленно вернуться в Малакку, покинув джонки с 400 бахарами гвоздики и немалым количеством товаров для закупки дополнительно 100 бахаров».

Когда Магеллан плыл вдоль африканского побережья, он знал, что уже десять лет португальцы секретно пользуются островами. Мануэл имел разведанную дорогу до конечного пункта, поэтому адмирал правильно решил: его попытаются задержать в начале пути или на островах.

На мой взгляд, сообщение ди Лорозы о посылке судов к мысу Доброй Надежды имеет несколько объяснений: во-первых, португальцы блокировали основную дорогу к островам Пряностей; во-вторых, предполагали, будто флотилия пойдет путем первооткрывателей Земли Святого Креста – вдоль континента за экватор, затем резко на запад; в-третьих, не найдя пролив, испанцы направились бы к островам восточным путем и наткнулись на португальцев.

Если корабли Мануэла поджидали Магеллана у южной оконечности Африки, то предосторожность адмирала принесла одни неприятности, ибо осенью самый удобный путь в Бразилию лежит западнее островов Зеленого Мыса. Но если эта флотилия, или другая, стерегла испанцев у Западной Африки, а затем перешла в Экваториальную и Южную, то капитан принял верное решение: незаметно обойти противника с востока, где его не ожидали.