Отец Антоний очень хотел посмотреть на гуанчей. Его влекли к ним апостольские обязанности и простое любопытство. Кто они, сотню лет воюющие с испанцами, не желающие принять Слово Божье? Почему упорно сопротивляются, отказываются от Рая?

Священник позвал Пигафетту, но тот не пожелал прервать рыбную ловлю. Удобно разместившись у бушприта на носу корабля, итальянец забрасывал в воду толстую суровую нитку для штопанья парусов с насажанным на стальной крючок мякишем хлеба и азартно наблюдал, как серебристые рыбки стайкой возились у поверхности, обгладывали наживку. Пигафетта в волнении дергал леску, но крючок оставался пустым. Францисканец покинул друга, предложил Франсиско Альбо прогуляться по острову. Штурман снисходительно улыбнулся, посоветовал заняться чем-нибудь другим. Врач Хуан де Моралес почесал вспотевшую на солнце лысину, сослался на усталость, отправился спать. Дуарте занимался хозяйственными делами, не пожелал беседовать на божественные темы, прогнал монаха подальше. Антоний воспользовался советом, сел в лодку, возившую дрова, уплыл на берег. Там тоже не нашлось желающих сопровождать миссионера в походе. Ощутив под ногами привычную твердую землю, священник уверенно отправился в лес разыскивать гуанчей.

Он с трудом продирался через колючие заросли, цеплявшиеся за рясу и не пускавшие вперед, уходил от берега, поднимался вверх, спускался в овраги. Позади него слышались звуки гавани, шум таящих на песке волн. Они придавали силу и смелость. Антоний бродил по лесу час или два, но туземцы не встречались. Разочарованный священник, с расцарапанными руками и припухшим лицом, исхлестанным колючими ветками, решил отложить встречу с гуанчами до следующего раза, вернуться на палубу флагмана. Он остановился и прислушался. Лес шипел, свистел, трещал, пел на разные голоса, издавал массу незнакомых звуков. Привычного шума волн и беззлобной матросской брани не слышалось. Антоний удивился тому, как далеко забрел, хотя ему казалось, берег должен быть рядом. Он повернул назад, вспомнил путь в последние пятьдесят шагов, но куда идти дальше? Попытался найти солнце, поднял голову, заметил обилие закрывавшей небо зелени. Он обиделся на лес, не пускавший его к людям, на себя, на птиц, голосами заслонявших шум моря, на отказавшегося пойти с ним Дуарте и, наверное, не заблудившегося бы в дебрях. Антоний сжал губы, нахмурил брови, надул щеки. Ему казалось, будто он прозреет, точно определит, куда двигаться, но озарение не приходило. Священник направился через кусты, не замечая новых ссадин, смахивая с лица обрывки паутин.

Зверушки стремительно убегали из-под ног, цветы превращались в бабочек, мохнатые страшные пауки шарахались в стороны. Пахло сыростью и гнилью. Теперь Антоний не просто хотел увидеть гуанчей, а страстно мечтал о встрече. Изумрудная зелень быстро начала темнеть, становиться серой однообразной массой, подкрадываться, цепляться за одежду. Она собиралась наброситься на него, заколоть колючками насмерть, разорвать, растащить по кусочкам. Антоний испугался. Злой воинственный лес окружил его кольцом, теснил, наступал, готовился ударить копьем, выпустить стрелу. Смолкли голоса птиц, что-то заскрежетало, заухало, злорадно засмеялось, раскатилось эхом, завыло. Впереди, сзади, сбоку зажглись тлеющие холодные синеватые огоньки. Они приближались к нему, бежали прочь, заманивали в овраги. Желтоватые светящиеся горошинки ползали под ногами, прятались в опавших листьях.

Антоний прижался спиной к шершавому стволу дерева, боялся пошевелиться, напряженно вглядывался в темноту, пытался задержать подстерегавшую опасность. Она не торопилась накинуться на него, издевалась над несчастным, переползала с одного места на другое, примеривалась, где будет удобнее расправиться с ним, швыряла в лицо жирных мотыльков, сыпала за шиворот колючие веточки. Монаха трясло от страха. Под ногами мерещились змеи с раскрытыми пастями и тонкими жалами. Их чешуйки вздрагивали, светились холодным мертвым блеском.

– Господи! – закричал он, – пронеси чашу сию мимо меня! Чужой хриплый срывающийся голос утонул в глуши, эхом хлестнул по нервам. Дьявольская нечисть завизжала, засмеялась.

– Во имя Отца, Сына и Святого Духа! – возопил он к Троице и торопливо осенил себя знамением.

– О, Боже… – остолбенел Антоний. Нательный крест исчез! На мгновение монах застыл от неожиданности, но вскоре нащупал распятие, выставил обеими руками навстречу опасности. Он простоял несколько минут, но ничего не изменилось. Огоньки вспыхивали, затухали, расползались. Однако теперь было не так страшно.

– Святая сила пребудет со мною! – повторил заклятие капеллан, очеркнул крестом полукруг, создал невидимое препятствие. – Помоги, спаси, Господи!

Слева отчетливо ударила пушка. Антоний поспешил навстречу Шипы врезались в лицо. Он упал на колени, громко заплакал навзрыд, всхлипывая и причитая. Слезы лились по окровавленному лицу, попадали в рот, из носа капали сопли. Пушки били через равные промежутки времени, звали домой на корабль. А лес не пускал.

Антоний уже не боялся темноты и мерцающих колдовских огоньков. Впереди ждали люди, искали его. Он успокоился, хотел закричать, но понял, что никто не услышит. Монах подполз к дереву, прижался спиной к стволу, сел к морю лицом. Он обхватил ноги руками, опустил голову на колени, стал ждать рассвета, счастливо улыбаясь, когда ухо ловило гулкое эхо орудийного выстрела.

Утром на берегу матросы «Виктории» подобрали грязного голодного Антония и доставили на флагман. В разодранной рясе, с кровоточащими царапинами, насквозь промокший в обильно выпавшей росе, священник понуро лез на палубу, путался одеревеневшими от усталости ногами в кольцах веревочной лестницы. Сверху сочувственно глядели Пигафетта с Барбосой.

– Если бы ты рвался к женщинам, я бы понял тебя, но тут… – развел руками Дуарте.

– Я думал, гуанчи близко, – переваливаясь через поручни, оправдывался Антоний. – Шел, шел… Потом заблудился. Спасибо, начали стрелять, а то страшно было, – сознался путешественник.

– Туземцы привиделись? – поинтересовался Пигафетта.

– Злые духи. Их там тьма-тьмущая. Горят, шевелятся… Ох, страсти!

– Не лезь, куда не следует, – наставительно произнес Дуарте. – Твое место у креста в окружении охраны.

– Пустынники проповедовали одни, – попытался возразить Антоний.

– Их птицы и звери кормили, а тебя чуть не съели, – перебил Дуарте. – Святости в тебе мало для великого дела. Это потому, что ты вечно сомневаешься.

– Я советовал ему позвать на вулкан де ла Рейну, – вспомнил Пигафетта. – Мы бы нашли их по святому сиянию!

– Не кощунствуй! – рассердился Дуарте. – Это у вас, в Италии, мудрецы развелись, как крысы в трюме, а у нас инквизиция быстро лечит от ереси. Вкусил страстей по скудоумию своему? – спросил монаха.

– Вкусил.

– Без меня не ходи на берег! Это приказ капитан-генерала. Понял?

– Понял.

– То-то.

Барбоса ушел, довольный тем, что не придется рыскать по лесу в поисках францисканца.

– Ночью я узнал много нового, – застенчиво поделился открытием с другом Антоний. – Правильно в Библии написано: «Человек – венец творения!» Даже демоны подвластны ему. Надо быть крепким духом, и они не подступятся.

– Тебя искушали черти? – черные глазки ломбардийца загорелись любопытством. – Расскажи, пожалуйста!

– Потом, – отмахнулся священник.

– Нет, сейчас, – упрашивал Пигафетта.

Он схватил Антония за руку и потащил в каюту.

* * *

«Среди Канарских островов есть один, – читал Пигафетта сытому и переодетому Антонию, – на котором нет источников воды, где в полдень с неба спускается облако, окутывающее дерево, после чего из его листьев и ветвей сочится большое количество воды. У подножия ствола лежит ров, напоминающий своим видом ключ. В него стекает вода. Только этой водой, и никакой другой, утоляют жажду обитающие тут люди, домашние животные, дикие звери»[13].

– Откуда ты узнал это, – удивился Антоний.

– Я слышал, как Франсиско Альбо рассказывал о нем матросам, – усаживаясь удобнее на матрас приятеля, пояснил итальянец.

– Он видел источник?

– Не знаю. Разве это имеет значение?

– Нельзя пересказывать слухи, надо писать о том, что увидел. Я не встретил такого дерева.

– Наверное, ты не дошел до него. Альбо не лжет!

– Плиний писал о деревьях, собирающих листьями влагу из туманов, но они не способны напоить людей.

– Господь накормил тремя хлебами тысячи израильтян! – возразил итальянец.

– То – Господь, а не дерево… Если оно по Божественному Промыслу поит людей, так бы и написал.

– Альбо не поминал Всевышнего.

– Тогда зачем переписываешь сказки? – упрекнул Антоний. – В научных трудах и без тебя великая путаница.

Пигафетта надулся, отвернулся, стал рассматривать гавань, будто ему нет дела до разговоров.

В море белели паруса бригантины[14]. Пушинки парусов росли над горизонтом, обрастали рядами риф-сезней, шпрюйтами булиней, равномерно распределявшими силы натяжения полотнищ. Над ними появились трехцветные испанские вымпела, потянувшиеся языками к гавани. Низкий коричневый корпус, поначалу выглядевший маленькой щепкой под развернутым листом бумаги, ширился развалом бортов, гордо поднимал нос. В куче вздыбленных парусов Пигафетта различил два этажа добавочных лиселей, гусиные перышки кливеров, широкий нижний блинд, скрывавший золоченый растр. Судно спешило.

Пигафетта обернулся к приятелю. Уткнувшись поцарапанным носиком в матрас, священник заснул. Итальянец поднялся и отправился на бак, откуда лучше просматривалась гавань.

Крошечные фигурки засуетились на бригантине. Паруса поползли вверх, обнажили стройные мачты. Бригантина раздевалась, снимала ночную рубашку. Грянула приветственная пушка, якоря полетели в воду, загромыхали цепи. Ветер развернул судно кормой к берегу. Якоря процарапали грунт, вгрызлись намертво. Команда готовила шлюпку. Развлечение закончилось. Пигафетта намеревался вернуться, подремать рядом с товарищем, но заметил, как ялик направился к «Тринидаду». Любопытный Антонио спустился на палубу, приблизился к борту.

– Кто палил? – из капитанской каюты вышел Барбоса.

Летописец указал на подплывающую шлюпку.

– Испанцы, – определил Дуарте, внимательно рассматривая бригантину. – Далеко забрались на таком суденышке. Видать, судьба заставила. Вроде не рыбаки.

– Торговцы? – предположил Антонио.

– Сейчас узнаем.

Лодка подошла к флагману.

– Эй, на палубе! – закричал молодой моряк, с виду боцман или кормчий, с кожаной сумкой в руке. – Я привез письма для капитан-генерала!

– Давай сюда, – потребовал Дуарте.

– Кто вы?

– Дуарте Барбоса, шурин сеньора Магеллана.

– Мы с вами не знакомы. Проведите меня к капитану!

– Вот еще… – обиделся Барбоса. – С каких пор посыльные начали вести себя, как офицеры?

– Я кормчий Его Высочества, Диего Фастен, встречался с Магелланом в Лиссабоне.

– Португалец?

– Да.

– Тогда прошу подняться на борт.

Диего легко вскарабкался на палубу, поклонился. Барбоса взял его под руку повел в каюту. Пигафетта проводил гостя до двери.

* * *

Сухощавый подтянутый Гаспар де Кесада прогуливался по палубе «Консепсьона», выпятив грудь и высоко задрав голову, отчего торчавшая вперед ржавая бородка шевелилась, ибо капитан задумчиво жевал. Десять шагов от борта к борту, вдоль передней стены юта мимо двери в каюту, десять шагов – назад. Только здесь можно гулять, не сгибая спины. Нельзя пройти от носа до кормы через лабиринт грузов и паутины снастей, не склонив головы. Кесада предпочитал смотреть сверху на подчиненных.

Элькано на берегу грузил в лодку последние дрова. Дровосеки распиливали и кололи смолистые пахучие бревна на поленья величиною в локоть, толщиною в кулак. Матросы перевозили их на корабль, складывали в трюме на просушку рядом с печью. Кормчий Его Высочества, Жуан Карвальо, осматривал рангоут, крепление мачт, натяжение вант. Боцман Жуан де Акуриу гонял на четвереньках по палубе конопатчиков, проверявших швы между досками, затыкавших в щели паклю, чтобы вода не просачивалась в трюм, не портила товары.

Вдали от капитанских глаз на баке цирюльник Эрнандо Бустаменте, грамотный, смышленый парень двадцати пяти лет, с ухоженными каштановыми кудрями, стриг жесткие прямые волосы Глухого. Рядом дожидались очереди Мастер Ганс и юнга Педро. Сын Карвальо со страхом наблюдал за ножницами. Он боялся цирюльников, не мог привыкнуть к тому, что белые люди стригут голову, и от этого не становятся больными и слабыми. Лысеющему отцу нравилась дикая грива Хуана. Черные блестящие пряди мягко щекотали мальчику голые плечи. По утрам Карвальо усаживал сына на табурет, осторожно вычесывал вшей частым костяным гребешком. Иногда тварей разводилось так много, что кормчий собирался побрить ребенку голову, но не осмеливался, зная, как силен в нем передавшийся от матери первобытный ужас. Изредка по ночам Карвальо стриг сына, когда тот спал, уткнувшись круглым индейским личиком в подушку.

Кесада издали заметил бригантину и не придал ей значения. Мало ли кораблей заходит на Тенериф! «Наверное, привезли заказанные капитан-генералом товары, опоздавшие в Сан-Лукар, – сообразил он. Время шло, а разгрузка не начиналась. – Почему командующий не торопится? Спорят о ценах?» – предположил Кесада и стал ждать окончания торга.

Десять шагов вперед, десять назад – мерили тонкие ноги. У левого борта капитан задерживался, внимательно наблюдал за флагманом. Ялик бригантины замер на привязи, матросы задремали на солнце. Десять шагов вперед… На мостике «Виктории» появился грузный Луис де Мендоса. Он облокотился на поручни, смотрел на «Консепсьон». Кесада приветливо помахал рукой, Мендоса ответил. Десять шагов вперед. На борту «Тринидада» тишина.

– Юнга! – не выдержал Кесада.

– Слушаю, сеньор капитан, – выскочил откуда-то Педро.

– Мигом на фок, следи за бригантиной!

Педро кинулся к вантам, за ним обезьянкой вскарабкался Хуан.

– Стоят на якоре, – послышался голос юнги из «вороньего гнезда».

– Грузовой люк открыт?

– Нет.

– На палубе есть груз?

– Пусто.

– Чем они занимаются?

– Разбрелись по делам.

– Странно, – пробормотал Кесада и направился к правому борту.

Мендоса ждал на прежнем месте. Кесада знаками пригласил казначея на «Консепсьон». Тот указал на спускавшийся с кормы пустой трос – лодка ушла на берег.

– Боцман! – раздраженно закричал капитан.

– Я здесь! – ответил из-за штабеля досок Жуан де Акуриу— Сейчас, ваша милость…

– Ты шпаклюешь палубу? – капитан обратил внимание на перепачканные дегтем штаны начальника вахты.

– Да, – сознался мужиковатый крепыш с длинными сильными руками.

– Матросы перестанут уважать тебя, – пояснил Кесада. – Плох командир, делающий чужую работу!

Жуан молчал.

– Когда Элькано вернется со шлюпкой, попроси его пригласить на ужин капитана «Виктории».

– С «Тринидада» отчалила лодка, – сообщил юнга, – идут на «Святой Петр».

Кесада вернулся к левому борту. Барбоса с Мескитой проводили офицера, испанцев с ними не было. Неприятное предчувствие испортило настроение капитана.

* * *

– Кормчий Его Высочества, Диего Фастен! – Дуарте представил офицера, вежливо пропустил вперед, прикрыл дверь капитанской каюты.

Магеллан сидел за столом посреди вороха бумаг и счетов. У входа на стуле Энрике стерег хозяина с крисом у пояса. Фернандо поднял голову.

– Я привез секретные письма от вашего тестя, – гонец протянул пакет. – На рассвете мы уходим в Севилью, можем доставить ответ.

– Мне не доверяет, – усмехнулся Барбоса, – требует подтверждения.

– Сын алькальда, мой шурин, – пояснил Фернандо.

– Для вас у меня тоже есть письмо, – обрадовался Диего. – Извините, не имел права передать в чужие руки.

– Давай, – отмахнулся Дуарте. – Отцу вечно мерещится измена.

– Вот именно, – подтвердил кормчий. – Дон Диего очень волновался, что мы не догоним эскадру на Канарах. Дальше мы бы не пошли, – сказал он, вынимая из сумки скрученное трубочкой послание.

Родственники отправили Энрике за дверь покараулить, чтобы рядом никого не было. Почтальона усадили за стол, взломали печати. Дуарте первым закончил чтение.

– Подумаешь, семейная тайна! Чепуха! Мария с Белисой забеременели. А я тут при чем? Стоило ради этого гнать бригантину к Канарским островам? На то они и женщины! Будет у отца больше слуг. Чего ругается? Послушай, Фернандо, – Дуарте хотел показать письмо, но Магеллан прервал его. Тогда он вполголоса прочитал португальцу: «Дорогой сын, сообщаю тебе неприятнейшую новость, бросающую тень на мое честное имя…» Чего волнуется?! Никому в голову не придет винить старика.

– Замолчи! – прервал Фернандо. – Тут дело серьезное.

– Мария сама напрашивалась, а Белиса… Черт ее знает, со всеми путалась.

– Вы знакомы с содержанием письма? – не обращая внимания на шурина, спросил Магеллан посланника.

– Да.

– Откуда сведения?

– Уж весь город знает, – фыркнул Дуарте. – Брюхо не спрячешь.

– От господ офицеров.

– Не стыдно вам заниматься этим делом? – упрекнул обоих Барбоса. – С голоду не помрут.

– Замолчишь ты или нет? – разозлился Фернандо. – Тебе бы только баб чесать… Думаешь, я не знаю, чем ты занимался в Сан-Лукаре вместо вечерней мессы?

– Антонио донес?

– Он тебя любит и защищает.

– Тогда де ла Рейна, – решил Барбоса, – больше некому.

– Матросы пожаловались. Ты у них отбил девку, а они заплатили ей.

– Я не знал.

– Получишь болезнь святого Ионы (сифилис), помрешь на острове! – Магеллан в сердцах швырнул письмо тестя на стол. – Когда это произошло? – обратился к Диего.

– Две недели назад в Индийской палате. Доверенный алькальда узнал о заговоре от испанцев.

– Заговор? – изумился Дуарте.

– Возможно. Пьяные Мендоса и Кесада хвастались, будто после выхода в море испанцы захватят корабли, их поддерживает кардинал Фонсека.

– Ого! – присмирел Барбоса. – То-то я смотрю, де ла Рейна наглеет, а Кесада ругается с португальцами. Торопятся гранды.

– Дон Диего не отважился писать обо всем, просил передать на словах, – продолжал Фастен. – Вас хотят убрать, как только увидят тайную карту. Вы не показывали портулану капитанам?

– Нет.

– Тогда впереди достаточно времени…

– Прикажи всех арестовать! – возмутился Дуарте.

– Зачем? – возразил Фернандо. – Теперь нас не застанут врасплох, а незаметно схватить капитанов в испанском порту нельзя.

– Не медли, – потребовал Барбоса.

– Не надо спешить, – поддержал Магеллана португалец.

– Кесада с Мендосой – нижние весла на галере, – рассудил командующий. – Нужно рубить мачту с флагом. Хуан де Картахена – вот голова, без него не поднимутся на мятеж.

– Вели схватить главного инспектора, – упорствовал шурин.

– За что? Он не делает ничего предосудительного, имеет равные со мною права. Подчиняется как капитан, стоит рядом как контролер.

– Вероятно, Фонсека прочит его в адмиралы. Ходят сплетни, будто Картахена незаконный сын кардинала.

– Пусть Элорьяга с Мафрой наблюдают за ним. В крайнем случае, в море закуем в цепи.

– Хорошо, – согласился Барбоса.

– Переходите ко мне на службу! – предложил Магеллан посланнику— К сожалению, могу предложить лишь место сверхштатного.

– Благодарю, у меня высокое жалованье, – отказался Диего. – Что передать вашему тестю?

– Подождите немного, я напишу ему. И он тоже.

– Я? – удивился Дуарте.

– Сообщишь, на ком женишься.

– По какому праву ты решаешь за меня? – возмутился Барбоса.

– По праву старшего родственника. Жена пишет, служанки ругаются, спорят, кого ты предпочтешь.

– Не знаю, – растерялся шурин. – У Марии грудь хороша, а Белиса задом богата.

– Задом… – повторил Фернандо. – Ты бы чаще думал головой, а не… – он хотел закончить, но смутился гостя.

* * *

Вечером на «Консепсьоне» Кесада принимал капитана «Виктории». В коридоре у двери каюты дежурил Луис де Молино, красавец слуга из нищих дворян, прославившийся в эскадре преданностью господину наглостью и находчивостью. Весельчак и балагур ужасно скучал в темноте и от безделья прислушивался к разговорам в каюте.

– Напрасно беспокоитесь, – мягким приятным голосом говорил гость, обгладывая баранью ножку и запивая хересом. – Магеллан получил обычную семейную почту, устроил шурину скандал, обвинил в том, что перепортил служанок жены. Это слышал Пунсороль.

– Может, специально подстроили? – сомневался Кесада.

– Не думаю, – утешил Мендоса, облизывая пальцы. – Они не могли заранее предвидеть, в какой момент у двери окажется штурман. Да и слугу выгнали, чтобы никого не подпускал. – Рукавом синего бархатного кафтана казначей отер пот с румяного полного лица. – Если бы португальцы хотели надуть нас, то устроили сцену на палубе. Когда Пунсороль спросил Барбосу о семейных делах, тот скрыл неприятности с девственницами.

– Вы правы, – согласился Кесада, – доводы звучат убедительно. Однако мы должны быть осторожными.

– Вы предостерегаете меня? – усмехнулся казначей, принимаясь за крупный жемчужный виноград. – Кто бьет палкой моряков? Кто поругался с лучшим канониром эскадры? Он перейдет на «Святую Троицу» и разнесет нас в щепы.

– Вы тоже хороши… – упрекнул Кесада Мендосу.

– Не будем ссориться, – предложил казначей. – Потерпим, зато потом… – мечтательно зажмурил глаза и сложил на животе руки. – Но почему вы торопитесь? Пусть Магеллан приведет нас в пролив и покажет дорогу. Если он не найдет прохода, вина ляжет ему на плечи, а если мы выйдем в Южное море, то…

– Он уничтожит нас до Южного моря! – заявил Кесада.

– Пока мы живем хорошо. Двойное жалованье, свежие продукты… Не часто плаваешь в таких условиях.

– Я не об этом.

– О чем?

– Арестует, назначит капитанами своих родственников.

– Вряд ли, – покачал головой казначей. – Нужно согласие инспектора Хуана де Картахены, а он не даст его! Рыцарь мечтает убрать португальца.

– Вы думаете?

– Не сомневаюсь.

– Капитан-генерал схватит его.

– Король уравнял Картахену с ним в правах.

– Я не заметил, чтобы Магеллан советовался с ним.

– Подождите, придет время, и португалец станет просить у доверенного Фонсеки позволения на все.

– Вы полагаете?

– Безусловно.

– Магеллану подчиняется флагман с мелким судном.

– У Серрана есть пушки.

– Восемь штук малого калибра.

– Я знаю, как они палят! – задиристо воскликнул Кесада.

– О, Боже! – казначей поднял рыхлые белые руки к потолку— Почему вы готовитесь воевать? Неужели нельзя мирно устранить португальца? В Индийской палате смену власти воспримут как мятеж. Представляете, что нас ждет по возвращении в Севилью?

– Почет и слава! – выпалил капитан «Консепсьона».

– Виселица с тюрьмой, – поправил казначей.

– Вы предлагаете ждать, пока нас схватят?

– Плод должен созреть, – загадочно повторил Мендоса слова инспектора.

– У него есть полномочия?

– Безусловно.

– Надо прямо спросить Картахену, что нам делать?

– Вам мало проповедей де ла Рейны?

– А… – понял Кесада.

– Учитесь понимать намеки. Инспектор не сообщит нам об особых инструкциях кардинала.

– Вдруг капеллан мутит воду в одиночку?

– Разве он глуп?

– В уме ему не откажешь.

– Церковь ничего не делает «вдруг» и «в одиночку», – произнес казначей. – Она исполняет чьи-то желания или объединяет силы. Если Картахена не препятствует священнику, значит, действует с ним заодно.