Земля скрылась вдали. Небо огромным хрустальным куполом опустилось на воду вокруг флотилии. Куда ни глянь – живое переливающееся море, ежечасно меняющее цвет, спешащее с ветром на юго-запад. Над ровным бесконечным пространством, шевелящимся, кидающим с гребней волн пенные брызги вслед воздушным потокам, поднимается из воды скрывающее горизонт бесцветное дрожащее марево. Чистое небо наливается радостной голубизной, солнце жгучим глазом наблюдает за людьми посреди первозданной пустыни.

Широко раскинув ноги и распустив веревку штанов, отец Антоний лежал на палубе. Ныло ослабевшее тело, внутренности выворачивались наружу. Было жарко и больно смотреть на диск, поглотивший вокруг себя лазурь, опаливший рясу. У священника не нашлось силы уползти в тень от паруса.

«“В третий день Ты повелел водам собраться на седьмой части Земли, а шесть частей осушил, чтоб служили пред Тобою к обсеменению и обработайте… – наплывали слова из книги пророка Ездры. – В пятый день Ты сказал седьмой части, в которой была собрана вода, чтобы произвела животных, летающих и рыб, что и сделалось“. – Все вышло из моря, – подумал Антоний, – и теперь возвращается назад. А я? Я тоже его частица? Но я не умею плавать, мне страшно. – Он закрыл глаза, чтобы не видеть бескрайнего океана. Отовсюду слышались непривычные звуки. Монах почувствовал себя совсем беззащитным, разжал веки. – Я должен привыкнуть к морю, – успокаивал себя. – Вода есть пятая субстанция мира, по возрасту сродни земле, присутствующая во всем сущем. Вода имеется под землей, на земле, на небе. Вода… – ему захотелось пить. Антоний посмотрел по сторонам, позвал матроса, укладывавшего канат: – Хуан, принеси воды!»

Молодой парень из Куэрты бросил работу, спустился в трюм.

– Мутит? – протянул францисканцу жестяную кружку.

– Ужасно, – выдохнул священник.

– Пройдет. Еще день-два – и встанете на ноги. Когда я первый раз вышел в океан, думал – помру, а потом привык.

– Давно плаваешь?

– Десять лет. Я покорял Кубу с Диего Веласкесом. Мне тогда исполнилось пятнадцать лет, – похвастался Хуан Сантендерс.

– Тебя взяли юнгой?

– Да, но через год платили жалованье младшего матроса. Я был, как Педро с «Консепсьона», прислуживающий штурману Элькано. Вы помните, как в Сан-Лукаре озорника выдрали за насмешки над глухим Родригесом?

– Слышал… Скажи, ты раньше боялся воды?

– Чего ее бояться? Можно и в речке утонуть.

– Тебе не страшно?

– Нет. Это тем страшно, у кого есть семьи. Вон Антон Эрнандес волнуется… А мои полторы кинталады[10] мне одному достанутся. Два мешка пряностей! – у него от восторга захватило дух. – Если бы вы плыли не сверхштатным, то получили четыре кинталады!

– Сколько получают капитаны?

– Капитан-генерал – 60, капитаны каравелл – по 40, счетоводы, альгвасилы, нотариусы – 20, штурманы и кормчие – 14, боцманы – 10, лекари— 5, прочие— понемногу. Король в прошлом году издал указ о долях каждого из нас. Картахена обещал своим матросам увеличить жалованье.

– Зачем? – не понял монах. – Разве дон Карлос позволит распоряжаться кинталадами?

– Племянник Фонсеки очень богатый человек… Имеет особые полномочия.

– Кто тебе сказал?

– Я слышал, как Гаспар Кесада беседовал с Себастьяном Элькано.

– Они замыслили зло против капитан-генерала? – встрепенулся францисканец.

– Не знаю. Речь шла о жалованье. Если впереди много работы, офицеры обещают повысить плату, но потом забывают, а напомнишь – обвинят в мятеже! Лучше забыть слова Кесады. – Матрос заботливо подсунул под голову священника смотанные бухтой веревки. – Я попрошу вам у лекаря отвар.

– Не надо, – пробормотал Антоний, но Хуан побежал разыскивать Моралеса.

Монах закрыл глаза, подставил лицо солнцу. Теперь скрип снастей и шум волн не казались страшным.

«Вначале Бог создал небо и Землю, – услышал он над собой, будто кто-то читал Библию. – Земля была бесформенна и пустынна, погружена в вечный мрак. Всюду простирались только воды, а над ними носился дух Божий… – Юноша прислушался. В шуме ветра ему почудился мятущийся порыв животворящей силы. – Бог сказал: «Да будет свет!» – Антоний открыл глаза и сразу зажмурился от рожденного Творцом ослепительного потока. – Господь отделил его от тьмы, назвал днем, а тьму – ночью. На следующий день Он сотворил небесный свод посреди вод…»

Францисканцу стало спокойно и радостно на душе. Это для него Всевышний отделил воду от земли и свет от тьмы, это его Он сотворил венцом вселенной: «Под конец шестого дня создал человека по Своему образу и подобию, чтобы властвовал над землею, над всем, что жило и росло на ней».

* * *

Четвертый день дул попутный ветер, эскадра шла на юг к Канарским островам. По утрам с левого борта из океана выныривало солнце, описывало по небу дугу впереди кораблей и опускалось с правой стороны. По-летнему жаркие дни сменялись теплыми спокойными ночами. Черная пелена окутывала суда. Звезды плотным кольцом окружали флотилию. Впереди, в хаосе мелких холодных голубоватых точек, живым пламенем желтели смоляные факелы «Тринидада», указывали путь к африканскому материку. Порою каравеллы дрейфовали по ветру на запад. Из «вороньих гнезд» на мачтах раздавались предупреждения: «Вижу с левого борта огни флагмана!» Рулевые концом бушприта, как стрелой арбалета, целились в кормовые фонари адмирала. Ветер переходил от фордевинда к полному бакштагу, вымпелы на флагштоках сносило в сторону, к краям марсареев. Глубоко сидящие килевые корабли легко шли по курсу, не доставляли вахтенным особых хлопот.

Капитан «Сан-Антонио» Хуан де Картахена, главный инспектор флота, передал командование первой ночной вахтой боцману Диего Эрнандесу, молодому горячему испанцу, отправился в каюту. Взглянул последний раз на четыре огня вокруг адмиральского фароля (фонаря), означавшие у португальцев «Полный вперед на всех парусах!», спустился по лестнице с юта на шканец. У колокола его поджидал высокий крупный мужчина в рясе и плоской шапочке, прикрывавшей бритую тонзуру.

– Почему не спите, святой отец? – спросил Картахена. – Гадаете по звездам?

– Звезды? – усмехнулся Санчес де ла Рейна. – Нас ведут вон те огни, – он показал на «Тринидад». – Капитан-генерал не слушает разумных советов, не делится планами с капитанами.

– Магеллан – опытный моряк, – возразил инспектор. Неприятное чувство уязвленного самолюбия укололо его. – Вы знаете другой путь к Земле Святого Креста?

– Он слишком высокомерен… Окружил себя родственниками и глупыми мальчишками.

– Вы об отце Антонии? – догадался Картахена.

– Он извращает учение Христа, – низким грудным голосом выдохнул священник.

– Черт с ним! – отмахнулся капитан. – Францисканец погибнет в первой стычке с туземцами. Они не слушают проповеди, а драться он не умеет. Нам нужна сильная Церковь, – он с уважением посмотрел на огромные руки доминиканца. – Когда вы читаете «Отче наш», ваш голос слышен от носа до кормы, подобно иерихонской трубе.

– Магеллан приставил к вам португальцев, – посочувствовал де ла Рейна.

– Велика у него родня, – вздохнул Картахена, – как у деревенского кузнеца.

– Элорьяга настраивает матросов против вас, кормчий Хуан Родригес де Мафра потворствует ему. Я слышал, как Элорьяга высказывал сомнения по поводу обещания повысить людям жалованье.

– В уме и смелости ему не откажешь, – заметил инспектор. – Матросы скорее поверят слову Божьему, чем иностранцам. Я надеюсь на вас.

– Я позабочусь о душах моряков, чтобы они не покрылись скверной.

– Поговорите с нотариусом, – посоветовал Картахена, – Херонимо Герра заслуживает доверия. И с Антонио де Кокой, счетоводом…

– А звездочет?

– Андрее де Сан-Мартин получил должность и карты от Фалейры. Он смышлен, изворотлив, прекрасно осведомлен в навигации, близок к Магеллану.

– Он испанец!

– Не спешите… Спелое яблоко само упадет.

– Если дерево тряхнуть – свалится быстрее.

– Для этого необходимо разрешение садовника.

– Разве у вас нет его? В Севилье говорили о ваших особых полномочиях.

– Возможно, – уклонился от ответа Картахена. – Мой долг – наблюдать за точным выполнением королевских указов. Пока капитан-генерал не нарушал их.

– Вы правы, – согласился де ла Рейна. – Не надо торопиться.

Они расстались. Инспектор спустился в каюту, снял камзол и долго лежал на кровати, глядел на вздрагивающий огонек светильника. Он взвешивал силы своих сторонников, но не собирался устраивать мятеж, как потом упрекнет его Магеллан, а за ним – историки. Хуан де Картахена помнил клятву верности адмиралу, желал лишь стать «равноправной персоной», как обусловлено соглашением с Индийской палатой. Португалец первым бросил вызов, не пожелал советоваться в решении важнейших вопросов, унизил самолюбие дворянина, по некоторым сведениям, незаконного сына второго человека империи – кардинала Фонсеки.

* * *

Вторую ночную вахту, называемую средней или полуночной, на «Виктории» стоял кормчий Его Высочества, португалец из Галисии, Вашко Гальего.

Ветер усилился. На флагмане погасили четвертый огонь около фонаря. Это был приказ убрать лиселя – летучие дополнительные паруса, устанавливаемые на передних и средних мачтах в помощь прямым полотнищам, по их сторонам при полных попутных ветрах.

Молодой баск гипускоанец Педро де Толоса и Николай Грек, родом из Неаполя, растолкали спящих вповалку матросов, бросились к мачтам. Наверху у румпеля удерживали корабль на курсе Диего Кармона из Галисии и Мигель Санчес из Родоса.

– Хуан, – закричал Гальего, – что видно на картушке?

– Компас заклинило, – послышался из темноты голос юнги. – Нас сильно болтает, – надвигается шторм?

– Чепуха… Небо чистое, – успокоил он четырнадцатилетнего парня. – Следи за часами, не забывай отбивать склянки!

– Песок сыплется неровно, – пожаловался юнга. – Наверное, отсырел.

– Колбы запаяны, тебе так кажется. Придвинь свечу!

Огни «Тринидада» заплясали слева от носа «Виктории»: более легкая каравелла сильнее дрейфовала в океан.

– Диего, держи на фароль! – приказал штурман рулевым. – Не виляй хвостом.

– С правого борта не убрали лиселя, – ответил Санчес, – нас разворачивает в сторону.

– Николай, поторопи ребят! – велел кормчий неаполитанцу, карабкавшемуся с матросами по вантам грот-мачты.

Через несколько минут сняли паруса, выправили курс, пошли в кильватере за флагманом. Гальего на глаз определил скорость: судно «сползало» с попутной волны. «Полторы лиги[11] в час, – решил он. – Если ветер не стихнет, через два дня придем на Канары». Вашко прекрасно знал путь, мог без карт и компаса привести судно к островам. Он плавал в Африку, сражался в Индии, торговал рабами в Лиссабоне. За опыт и знания император внес штурмана в списки кормчих Его Величества. На флагмане с адмиралом шел его сын, старший матрос Вашко Гомиш.

– Сеньор Гальего, – позвал Хуан, – стрелка компаса сползла на пятнадцать градусов. Нас несет в океан?

– Боишься проскочить мимо вулкана?

– Я хочу посмотреть на него, – признался юнга. – Капеллан говорил, там мучаются души грешников! Если кто-нибудь пытается подняться наверх, черти выбрасывают в небо раскаленные камни с пеплом, травят склоны вонью из задов. Никто не достиг вершины. Только апостол Павел заглянул внутрь.

– Ты много болтаешь, – усмехнулся штурман, вспоминая, как первый раз проплывал мимо огнедышащего вулкана.

– Черти способны утащить моряка с палубы корабля, – не унимался юнга, радуясь возможности поболтать с командиром.

– Бывает… – согласился Гальего. – Лучшее средство от них – непрерывно читать молитву, пока не проплывешь мимо горы, или бросить монетку в воду, чтобы откупиться.

– Я и сейчас читаю молитвенник, – похвастался юноша, – иначе бы заснул.

– Хорошее дело, – похвалил кормчий, – помогает от напастей. В тишине резко ударил колокол.

– Вот видишь, – заметил Гальего, – весь песок пересыпался, а ты говорил – отсырел. По ночам всем так кажется, пока не привыкнут. – Ему хотелось крикнуть в темноту что-нибудь приятное Хуану, выросшему без отца в портовом городе у корыта изрытой оспой прачки, но на ют поднялся слуга капитана.

– Сеньор Мендоса просит не стучать в колокол! – важно произнес Мартин.

– Юнга пробил склянки, – пояснил кормчий, презрительно разглядывая полного парня, напоминавшего рождественского гуся.

– Обойдемся без них, – решил Мартин.

– Таковы традиции. Капитан-генерал наказал соблюдать вахты и порядок на кораблях.

– Вы плывете под командой сеньора Мендосы, – назидательно промолвил слуга. – Он сам устанавливает законы на «Виктории».

– Послушайте, – возмутился кормчий, – с каких пор сверхштатные слуги начали указывать офицерам, как вести корабли?

– Меня послал сеньор Мендоса, – веско повторил Мартин.

– На флагмане потушили огонь! – долетел с бака голос Николая. – Требуют лечь в дрейф!

– Этого не может быть! – излишне громко воскликнул штурман. – Он сам погас. Запроси повтор команды! А вы, – обращаясь к Мартину— убирайтесь вниз и запомните – сюда нельзя подниматься без позволения вахтенного офицера! Хуан, – раздраженно закричал в темноту, – каждую минуту сообщай показания компаса!

– Стрелку заклинило, – тихо ответил юнга.

– Не слышу! – рявкнул старик.

– Заклинило… – громче сказал Хуан, опасаясь капитана.

– Плетки захотел, щенок?

– Компас сломался, – воскликнул юнга.

– Вот так, как положено… – довольно произнес кормчий. – Вынь из нактоуза, возьми в руки.

– Может, мне подняться наверх?

– Твое место у колокола! – оборвал Гальего.

– Зачем нам компас? – улыбнулся Диего. – Мы плывем за фаролем.

– А если у них тоже заклинит? – возразил Вашко, и они захохотали.

– На флагмане три огня! – сообщил с бака Николай.

– Так держать! – скомандовал штурман. – Юнга, курс?

– Три полоски на юго-юго-запад, – четко донеслось из темноты.

– Ну, моряк, – подивился Педро. – Это что за полоски?

– Градусы, – догадался Диего, и они вновь назло Мендосе громко засмеялись.

* * *

К утру ветер ослабел. На кораблях цветами распустились лиселя. Сносивший эскадру в океан полный бакштаг сменился фордевиндом, погнал в корму корабли к Африке. Вымпела потянулись красными и синими змеиными языками на юг. Каравеллы оседлали гребни и вместе с волнами проходили по 4–5 узлов[12]. После молитвы и завтрака на судах занялись привычными делами.

Главный канонир «Консепсьона» Ганс Варг, всеми уважаемый человек, по прозвищу Маэстре Ане (Мастер Ганс), обходил орудия, проверял крепление талей. После мессы у него появлялось желание поговорить на божественные темы, особенно после сытной трапезы, когда доставал из мешка длинную тонкую трубочку, дымил зловонным зельем. Священники просили пушкаря уйти подальше, но Мастер Ганс возражал: «Черти боятся табака, как ладана. Если капелланы не верят, могут попробовать закурить». Моряки чихали, кашляли, разгоняли нечистую силу. Дьяволы упорно сопротивлялись, скапливались в голове, разрывали ее болью, либо в желудке вызывали тошноту. Сторонников борьбы с чертями посредством табака у канонира на «Консепсьоне» не нашлось, как и желающих обсуждать догматы католической Церкви.

Единственным слушателем был глухой от рождения старший матрос Хуан Родригес. Обделенный вниманием, Глухой привязался к канониру. Между ними завязалась странная дружба: с немотою одного и многословием другого. Хуан внимательно следил за речью Ганса, будто понимал смысл монологов. Канонир не сомневался, что Господь наставит немого на праведный путь, сделает протестантом.

Иногда к друзьям присоединялся смуглый черноглазый юнга Педро де Чиндарса из Бермео, жадный до запретных знаний.

– Когда Мартин Лютер написал правила, открыл глаза миру на творимые священниками Папы беззакония, только слепые и глухие не пожелали заметить истины, – ворчал канонир. – Они поклоняются расписным доскам, курят перед ними благовония, а кто видал Деву Марию? Какой она была? В каждой церкви – свое изображение. Попробуй, разберись, где Богоматерь, а где распутницы? У нас Дева – черная, на «Виктории» – блондинка. Может, они молятся на Магдалину? У той златые власы сводили мужчин с ума. Как молиться на грешную проститутку? Какой пример она дает молодым? Выходит, в молодости позволено грешить, а в старости надо подумать о праведности? Нельзя почитать иконы, писанные человеком с неизвестных лиц, – попыхивая трубкой, делал вывод Мастер Ганс. Глухой чувствовал, что наступило время соглашаться, одобрительно кивал головой, крупной и грубой, как его фигура. Смышленый парнишка молчал в ожидании крамолы. Канонир проверял натяжку строп, крепивших орудия к скобам на косяке бортов, пробовал упругость сковавших лафеты талей, подбивал ногой клинья под колесами.

– Бог в каждом из нас. Во мне, в тебе, – касался красной рукой с рыжими волосами плеча подростка, – в Хуане. Зачем нам посредники в общении с Господом – ангелы, пророки, церковники? Они не спасут нас на Страшном суде. Только вера дает человеку надежду— Мастер Ганс сел на лафет, снял вязаную шапочку, подставил круглую голову лысеющей макушкой к солнцу, сложил трубочкой тонкие розовые губы, затянулся дымком. Канонир довольно зажмурил белесые глазки, прислушался, как табак внутри борется с демонами, удовлетворенно выдохнул. Полные отвислые щечки округлились яблоками. Здоровенный немой скривил нос, отмахнул лапищей сизый дымок. – У нас в Германии, – неторопливо продолжал оружейник, – прихожане сами выбирают пастора, чтобы читал Евангелие и Апостольские послания, совершал богослужения. Наши священники не являются посредниками в общении с Богом, не требуют разорительных даров. Папа строит дворцы, украшает палаты картинами, а мы – храмы Иисусу Христу. Так, где пребывает Господь: в роскоши и разврате или в сердце человеческом?

– В сердце! – без колебаний отвечает Педро. – Отец Антоний с «Тринидада» тоже ругал жадность доминиканцев.

– Отец Антоний – хороший человек, – согласился канонир и призвал в свидетели Хуана. Глухой старался понять причину спора, важно кивал головой, поворачивался то к одному, то к другому— Но капеллан заблудился в дебрях учености, – решил Мастер Ганс— Пустая голова запоминает Библию на всю жизнь, каждую страницу, каждое слово, а умная забита дюжинами книг. Мысли в ней перемешиваются, расползаются по уголкам, возникают сомнения, пропадает твердость в убеждениях. Отсюда до отступничества недалеко… – поучал немец, кусал пожелтевшими крепкими зубами костяной мундштук, сплевывал слюну за борт.

Канонир многозначительно замолчал, дал представить юнге мрачное будущее францисканца. Хуан обнял подростка, затерявшегося у него под мышкой, поднял толстый заскорузлый палец в сторону немца и, подтверждая пророчество, утвердительно протянул: «м-м…».

– Постой, Хуан, – высвободился Педро. – Нотариус Санчо де Эредья учит меня грамоте, говорит, будто знания рождают истинную веру.

– Ты считаешь меня необразованным и глупым? – нахмурился канонир.

Глухой утвердительно кивнул.

– Нет, нет… – поправился юнга.

– Я читал священные книги, – похвалился Мастер Ганс, – могу поспорить с любым капелланом!

– Не надо, – возразил Педро и на всякий случай отступил на шаг, – а то де ла Рейна опять побьет вас палкой. Он грозился утопить еретиков.

– Не дотянется… Господь покарает его за спесь и скудоумие. «Не судите, да не судимы будете, – наставительно произнес он, – ибо каким судом судите, таким же будете судимы; какою мерой мерите, такою и вам отмерят», – победно закончил немец.

Юнга не осмелился усомниться в Божьем благоразумии. Если Глухой замечал раздражение канонира, то хватал парня за шиворот, давал затрещины. Хуан для Ганса был львом святого Августина, первым слушателем проповедей богослова и пугалом для язычников. Друзья посидели молча, насладились покоем и хорошей погодой. Мастер Ганс докурил трубку, поковырял в ней гвоздем, сунул в болтавшийся у пояса мешочек. Он получил удовольствие от своей мудрости и красноречия, пора приниматься за дела. Немец позвал младших канониров, велел исправить замеченные упущения. Пятнадцатилетнему юнге доставалось больше всех. Даже в свободное от вахты время его гоняли то за тем, то за другим. Педро прятался в трюме за мешками или присоединялся к Глухому, не дававшему приятеля в обиду.

* * *

В маленькой каюте под декой корабля разместились кормчий Его Высочества, Жуан Лопиш Карвальо, с сыном и вольнонаемный баск Хуан Себастьян Элькано, прозванный просто – Элькано. В узкой каморке помещались две кровати с сундуками под ними да пара полок с навигационными приборами. Над низкой дверью повесили черный крест. Между деревянными лежанками на полу краснел толстый ворсистый ковер, служивший постелью сыну Карвальо. Днем каюту освещало оконце с неровными мутноватыми стеклами, словно по ним текла вода, ночью – прибитый к стене фонарь, с тонким фитилем и герметичной банкой под масло. Коричневые просмоленные стены хранили сумрак. Со средины ковра долговязый Карвальо дотягивался руками до обеих стен каюты. На тесноту не жаловались, штурманам «Консепсьона» повезло. Офицеры на «Сант-Яго» жили в матросском кубрике.

Элькано лежал на кровати в желтой свободной рубахе и наблюдал, как Карвальо учил сына арифметике. Влетавший в окно ветер шевелил темные волосы баска, задувал прохладу под полотно сорочки.

– Одна, две, три, четыре, – Карвальо передавал сыну медные монетки.

Десятилетний крепыш, с густыми черными прямыми волосами, карими раскосыми глазами, круглым лицом, складывал мораведи в кучу возле себя на краю отцовской кровати.

– Сколько? – спросил кормчий.

– Двадцать, – ответил Хуан, сгреб монеты в ладошку и с удовольствием взвесил.

– Правильно, – похвалил отец. – Теперь отдавай по одной и считай вслух!

Мальчишке не хотелось расставаться с сокровищем. Он переложил монеты в другую смуглую ручонку, потряс кулачком возле уха, прислушался. Потом положил мораведи на кровать, стал расставлять в две шеренги, как солдат перед сражением.

– Считай с конца свой отряд, – Карвальо угадал желание сына. – Сколько у тебя пик?

– Двадцать, – радостно вспомнил Хуан.

– Сколько останется, если убьют одного, а затем второго?

– Девятнадцать.

– Дальше?

– Восемнадцать.

– Откладывай в сторону, чтобы не сбиться, – посоветовал отец.

– Шестнадцать… – неуверенно сказал Хуан и посмотрел на Элькано в ожидании помощи.

– Неправильно, – возразил Карвальо.

Мальчик насупился, отчего глаза сузились, совсем как у индейцев, начал пересчитывать пухлыми пальчиками монетки.

– Вчера Кесада опять ругал Франсишку Родригеса, – заметил Карвальо.

– За что? – поинтересовался баск.

– Не знаю. Капитан не терпит португальцев. Дай ему волю, он бы выгнал нас с корабля.

– Он не трогает тебя.

– Еще бы! Хотя меня пригласил адмирал, но кормчим назначил король. Думаю, он и вас, басков, не уважит.

– Нас тут пятая часть команды, – произнес Хуан Себастьян угрожающим голосом.

– Баски обычно преданы испанцам, – осторожно заметил Карвальо.

– Что нам с ними делить?

– Семнадцать, – подсчитал Хуан.

– Молодец! – похвалил отец.

– Шестнадцать, пятнадцать, – медленно соображал и растягивал слова малыш, – одиннадцать…

– Стоп! Давай сначала, опять про себя. Не дождавшись ответа, баск продолжил:

– Я обязан повиноваться.

– Кому?

– Капитану.

– Над ним Магеллан.

– А на верху испанский король! – закончил Элькано.

– Ты полагаешь, Кесада служит дону Карлосу, а Магеллан – Мануэлу?

– Я не говорил этого. Защищай своих португальцев, а меня не тронь.

– Четырнадцать, – сообразил Хуан.

– Верно, – согласился отец.

– Тринадцать, двенадцать…

– Кесада обругал Родригеса? – вдруг не выдержал Элькано. – Да его надо пороть! Вчера ночью на вахте Родригес заснул в корзине фок-мачты. Знаешь, что бывает за это?

– Одиннадцать, десять, девять, – громко за сына произнес Карвальо.

– Черт с вами! – выругался баск и отвернулся к стене.

Португалец закончил считать, велел сыну повторить. Хуан построил «солдатиков» в колонну по трое, выдвинул вперед «командиров».

– Зачем ты взял ребенка с собой? – спросил успокоившийся Элькано.

– Некому оставить, – пояснил Карвальо. – В церковном приюте его будут бить, он сын рабыни.

– У тебя в Португалии нет родственников?

– Да.

– Почему не привез мать из Бразилии?

– Она не носила платьев.

– Жалеешь ее?

– Нет. Она забыла о малыше. – Кормчий ждал, когда сын продолжит учебу, но тот увлекся игрой, забыл о счете. – Сбегай в трюм к печи и спроси, когда приготовят ужин? – велел ему отец.

Хуан нехотя отодвинул монетки, слез с кровати, неторопливо обул башмаки. Жуан сгреб мораведи в кошель, затянул узлом, бросил под подушку.

– Не беспокойся, приберегу для тебя, – успокоил сына.

– Ты обещал купить мне нож, – как бы случайно напомнил Хуан.

– Возьми мой.

– Ты не передумаешь? – обрадовался мальчишка.

– Бери! – подтвердил отец.

Счастливый Хуан схватил старый кортик и выскочил из каюты.