Ветер пузырями надувал паруса «Тринидада», залетал в раскрытые окна капитанской каюты, где адмирал с офицерами праздновали освящение знамен, начало экспедиции. Подвыпившие матросы столпились на палубе, горланили песни, глазели на берега. Гвадалквивир, в переводе с арабского – Великая река, нес суда к выходу в море.

На баке возглавлявшего процессию флагмана, воздев ручки к небу стоял отец Антоний, страстно молившийся за страждущих и путешествующих. Палуба покачивалась под ногами францисканца, мелкая речная волна разбивалась о форштевень, дробилась о доски обшивки. «Святая Троица» кренилась бушпритом в воду, неторопливо исправляла дифферент. Сердце священника ликовало, резко стучало в рясу замирало от восторга, ручки падали вслед блинду (парусу под бушпритом) поднимались вверх за золоченой фигурой ангела на носу корабля. Антонию мерещилось, будто он летит за крыльями божьего посланника над блестящей от света, ожившей поверхностью Великой реки. «Спаси, сохрани, Господи! – просил Антоний. – Прикрой Своей дланью от напастей, укажи путь истинный. Не дай ослабеть, впасть в искушения, ожесточиться душам, умолкнуть совести. Продли дни наших близких, не дай умереть в ожидании и одиночестве. Позволь нам вновь увидеть Испанию, вознести хвалу Тебе в соборах Севильи!»

Чайки кружились над флотилией, с криком ловили брошенные за борт объедки. Люди смотрели на дерущихся из-за хлебных корок птиц, весело хохотали.

Отец Антоний не замечал их, разговаривал с Богом. Слова выстраивались в колонны, готовые выпросить прощение и покровительство. Когда они кончались, молодой человек повторял прежние, пока не появлялись новые, латавшие бреши в красноречии. Иногда провалы затягивались, тогда священник читал «Отче наш». Звучная латинская речь приносила воспоминания о римских многовесельных биремах и триерах, отправлявшихся на покорение Египта. В полусне молитвы и мечтаний монах наслаждался первыми минутами счастья. Вот она, настоящая служба во славу Господа нашего Иисуса Христа!

– Антоний! – раздался голос за спиной. У поручня бака стоял Пигафетта. – Куда ты запропастился? Почему не пошел к капитан-генералу? У него собрались офицеры, пьют херес, спрашивают о тебе.

– Сейчас, – спохватился францисканец. – Вы идите, я вослед, непременно…

Придерживаясь за привязанные к мачтовому кнехту канаты парусов, итальянец неуверенно пересек бак, спустился на лестницу, соединявшую крышу носовой надстройки с палубой.

– А, черт! – услышал Антоний шум падающего тела, брань ломбардца.

Священник стряхнул очарование молитвы, бросился на помощь Пигафетте. Будущий знаменитый летописец сидел на палубе, хохотал во все горло, разглядывал дыру на штанах.

– Что с вами? – Антоний помог ему подняться.

– Пересчитал задом ступеньки. Восемь штук, – удовлетворенно сообщил он. – На юте одной меньше.

– Вы и там?.. – осекся юноша.

– Третий раз спотыкаюсь, – радостно сказал он. – А у тебя с непривычки палуба из-под ног не уходит?

– Пить много вредно, – сокрушенно покачал головой монах. – Можно вывалиться за борт и утонуть. Вы умеете плавать?

– Нет, – посерьезнел итальянец.

– Я тоже, – посочувствовал францисканец.

– Зачем же лезешь на нос к бушприту? – удивился Пигафетта. – Ангел не спасет тебя.

– Там я ощущаю себя сильным и одиноким, как пророк в пустыне. Мне кажется, будто я веду корабль. Если сильно захотеть, то надо поднять руки, взмахнуть и полететь…

– Тебя нужно за ногу привязывать к мачте, чтобы не вознесся, – отряхивая штаны, пошутил ломбардец. – После службы обедал?

– Нет.

– Тогда пошли к капитан-генералу Слуги приготовили чудесную баранину!

* * *

В тесной капитанской каюте – четыре шага в одну сторону, четыре в другую, украшенной парчовыми драпировками, ореховыми панелями с растительными узорами, обставленной обитой малиновым бархатом роскошной мебелью и золочеными безделушками – было уютно. Ветер приносил в распахнутые настежь окна аромат цветов, запах скошенных трав прибрежных полей, тинную свежесть песчаных островков. За кормой тянулся зеленовато-серый след, треугольником разбегались волны. Невдалеке плыл серо-коричневый «Сан-Антонио», повторял маневры флагмана, избегал подводных камней и отмелей. За ним мелькали суда флотилии, растянувшейся на добрую милю. Адмирал сидел в кресле у окна в расстегнутом камзоле, важно смотрел на корабли, ловил долетавшие с юта команды лоцмана, взявшегося провести «Тринидад» по лабиринту реки до гавани Сан-Лукара.

За квадратным столом на кровати разместились родственники капитана – Дуарте Барбоса и Альваро де Мескита. Рядом с ними – кормчий Его Высочества, то есть лично назначенный королем, Эстебан Гомес, по требованию Фуггеров, в последний момент назначенный на флагман, а не на «Сан-Антонио», как желал Магеллан. Врач Хуан де Моралес, полный, средних лет, с русой бородой и жиденькими клочками волос вокруг розовой блестящей лысины, облокотившись на спинку кресла, стоял напротив адмирала и нежно, словно кошку, гладил ворсистую ткань обивки. В двух других креслах сидели штурман Хуан Буатисто де Пунсороль, нервный молодой человек, и альгвасил Гонсало Гомес де Эспиноса, крепкий, решительный испанец среднего роста. Нотариус Леон де Эсплета, ученый муж, цитирующий древних авторов не хуже Фалейры, жался на узком стуле, принесенном из штурманской каюты, где вместе с Пунсоролем обосновался Гомес.

– Прямая дорога от Канарских островов к Земле Святого Креста надежнее и короче, – убежденно доказывал Пунсороль, когда Пигафетта с францисканцем протиснулись в каюту. – Зачем спускаться на юг к африканскому материку?

Адмирал пальцем указал на кровать, родственники потеснились, уступили место вошедшим.

– Испанский путь в Новый Свет надежнее, – утверждал штурман, – охраняется Королевским флотом, по нему регулярно курсируют суда на Эспаньолу В случае непредвиденных обстоятельств нам окажут помощь. На островах легко запастись провизией, починить корабли, пополнить команды матросами. Мы будем находиться на кастильской территории, не дадим португальцам повода напасть на нас.

– Тогда плавание продлится три года! – перебил Эстебан. – Путь по двадцать седьмой параллели до Эспаньолы, затем в обратную сторону, вдоль побережья с подводными скалами и мелями, на юго-юго-восток за экватор до десятой параллели южной широты на тысячу лиг длиннее. Мы потеряем половину кораблей, порвем паруса, истощим запасы. Даже воду придется добывать с трудом, ибо земли населены воинственными людоедами. Когда достигнем центральной части материка, чтобы повернуть на юго-юго-запад, останется лишь закупить бразильское дерево, птиц, зверей, дешевый перец и вернуться в Испанию. Америго Веспуччи дважды пытался пройти вдоль материка, но после длительных вояжей у него не хватало сил спуститься еще на сотню лиг к Южной земле, найти искомый пролив. Мы повторим судьбу его экспедиций.

– Португальский путь опаснее! – настаивал Пунсороль. – Мы вторгнемся в их зону нарушим Тордесильянское соглашение.

– Отнюдь… – горячился Гомес— Оно регламентирует права пользования землями, не оговаривает запреты на плавания. «Моря принадлежат тем, у кого лучше суда и опытнее моряки!» – вспомнил он слова Себастьяна Кабото.

– Вы чересчур смелы, – осадил товарищей штурман. – Португальцы встретят нас у островов Зеленого Мыса и отправят корабли на дно, как флотилию Христофора де Ορο.

– Торговец не имел пушек и морской пехоты, – заметил Дуарте.

– Мануэл не осмелится напасть на прекрасно оснащенные суда и здоровых солдат, – поддержал родственника Альваро де Мескита. – Я плавал под его флагом, хорошо знаю характер короля. Вице-король Индии получит приказ перехватить нас на Тидоре и Амбоине, когда люди устанут, и отсыреет порох.

– Вы недооцениваете португальцев, – указывал Пунсороль. – Если они пытались сжечь суда в Севильской гавани, чего прежде не позволяли себе, то используют любой шанс погубить нас. Это лучше сделать в своих водах.

– Вы правы, – согласился Хуан де Моралес— В гавани Зеленого Мыса можно собрать десяток судов и выйти навстречу.

– Для этого надо знать планы экспедиции, перекрыть большое пространство, следить, как бы каравеллы не проскочили сквозь пальцы, гоняться за ними по всему океану. Заманчивое дельце, не правда ли? – усмехнулся Дуарте.

– Вероятность встречи с португальцами мала, – продолжал Мескита, – зато путь на сотню лиг короче. Поймаем у экватора муссон, расправим паруса и по ветру поплывем на запад. А течение снесет корабли к югу.

– Дай Бог… – усомнился нотариус— Вдруг вместо муссона угодим в штиль? Застрянем посреди португальского пути, маршрут экспедиции станет явным. Окружат нас весельными судами – и конец!

– У португальцев нет венецианских галер, – успокоил Мескита.

– Откуда вы знаете? – не поверил Эсплета.

– Плавал в Индию через африканские порты.

– Подтянут каравеллы лодками, – упорствовал нотариус.

– Вы пробовали? – улыбнулся Мескита.

– Нет, – сконфузился Эсплета.

– Чепуха! – заявил Пунсороль. – На канатах суда далеко не утянешь. Соперники в штиль также беспомощны, как мы. Но потом налегке могут догнать нас. Поэтому я за испанский путь в Новый Свет! – закончил штурман.

Все выжидающе посмотрели на Фернандо.

– Пунсороль прав, – заключил Магеллан, взглядом удерживая шурина, собиравшегося поспорить, – но и в доводах Гомеса много разумного… Время покажет, какой путь выбрать. – Адмирал неторопливо допил вино. – Сейчас нужно подумать о дисциплине. Матросы везут женщин до Сан-Лукара. Как бы не потащили в океан! Офицеры не следят за порядком, предаются распутству, – осуждающе посмотрел на Гомеса. – Дурной пример заразителен. А тебе, Дуарте, не хватило служанок? Думаешь, я не знаю, кого ночью спрятал в чулане? Где сейчас красавица?

– Спит на мешках.

– И не боится крыс?

– Она привычная…

– Завтра в гавани прогони на берег! Отец Антоний, – обратился к монаху, – меньше спорь с Гансом о немецкой ереси, больше занимайся командой!

– Матросы не слушают меня, – пожаловался юноша, – смеются.

– Привыкнут. Проследи, чтобы в Сан-Лукаре ежедневно ходили в церковь. Все ли составили завещания?

– Некоторые отказываются, – сообщил нотариус.

– Потом начнутся споры о дележе наследства. Пусть даже бездомные заранее распорядятся о своих вещах и доле в грузе! Я не желаю поножовщины. Эстебан, сообщи старшим офицерам световую сигнальную систему Васко да Гамы!

– Слушаюсь, капитан-генерал, – усмехнулся кормчий, подчеркивая свое зависимое положение. – Выдаете тайны испанцам?

– Мы служим дону Карлосу, – строго сказал Фернандо. Ему показалось, будто что-то неприятное скрывалось в вежливом почтении Гомеса. Бурной лиссабонской ночью, после изрядно выпитого вина и портовой драки, они грязным кухонным ножом порезали руки и побратались кровью, но в Испании прежнего единства не было.

* * *

Флотилия осторожно прошла мимо селения Сан Хуан де Аснальфараче, некогда опорного пунктов мавров, где Гвадалквивир пересекал каменный мост, связывавший берега и открывавший дорогу на Севилью. От него уцелели быки, упиравшиеся в дно реки и при малой воде препятствовавшие проходу судов. Здесь особое значение имела работа лоцманов. Они проводили тяжелогруженые корабли по мелкому извилистому руслу до большой воды по незаметным приметам. Судоходные знаки в те времена еще не существовали.

На низменных берегах лежали деревни с белеными кирпичными стенами, фруктовыми садами, желтеющими пшеничными полями. Стада спускались к водопою, стояли по колено в реке, наслаждались прохладой. Рыбаки у густого кустарника в заводях вынимали сети. Женщины, с подоткнутыми за пояс юбками, деревянными колотушками стирали белье. Чистые тряпки складывали в плетеные ивовые корзины. Голые конюхи купали лошадей, чесали мокрые гривы. Островками на берегу белели гуси, серели утки. Зарывшиеся брюхом в теплую жижу ила, свиньи подставляли солнцу грязные бурые спины. Упираясь жердями в дно, крестьяне на лодках возили сено, бочки, корзины. Собаки нюхали воду, лаяли на корабли.

Местами Великая река становилась совсем невеликой. На палубах наступала тишина. Матросы и лоцманы напряженно прислушивались, не чиркнет ли киль о грунт? Что-то мягкое тормозило движение, за кормой шлейфом всплывала муть, вскоре вода очищалась, судно набирало скорость. Матросы устали возиться с парусами. Из-за извилин реки ветер дул то справа, то слева, то вдруг прекращался. Приходилось ловить порывы, разворачивать тяжелые реи, тянуть и перевязывать на кнехтах канаты. Вахтенные с завистью поглядывали на свободных пьяных товарищей, дремавших на палубе и мешавших работе.

Помощник штурмана Франсиско Альбо, неторопливый аккуратный человек, пятый час не спускался с юта. Забыв об обязанностях, Гомес и Пунсороль завалились спать. Альбо не любил первые дни плавания, когда матросы плохо слушаются команд, дерзят, норовят сбежать в трюм, глотнуть вина из прихваченного в дорогу бурдюка. Вино быстро кончается, а вместе с ним – разгульные песни, ссоры, потасовки. Баталер цедит из общей бочки по кружке утром и вечером. Начинается размеренная жизнь. Ее монотонное однообразие нравится штурману. Вахты сменяют друг друга, ровными строчками ложатся записи в судовом журнале. Отведав палки, строптивые моряки делаются послушными. Альбо не заискивал перед капитанами, не сплетничал, честно получал жалованье по второй офицерской категории.

– Трави, Родриго! – кричит он палубному матросу, зажавшему в руках канат, – а ты, Педро, придержи!

Бизань, большой косой парус на задней мачте, заполоскался на ветру. Рей повернулся на оси, встал поперек воздушного потока. Парус выпятил «пузо», заработал. Альбо удовлетворенно посмотрел за корму, где следом шел «Сан-Антонио». «Попробуй, догони! – подумал он, мысленно обращаясь к вахтенному офицеру— Интересно, кто у них сейчас ведет? Кормчие Его Высочества, Хуан Родригес де Мафра и Андрее де Сан-Мартин, наверное, пьянствуют с Картахеной. Значит, толстяк Элорьяга или молодой боцман Диего Эрнандес».

«Тринидад» заметно пошел вперед, накренился вправо, миновал селение Корьи, славившееся гончарными мастерами. Посреди дворов подсыхали на солнце красноватые миски, кувшины, горшки, дымились печи для обжига. На берегу у мостков валялись битые черепки, стояли прикрытые соломой корзины с посудой. Крестьяне разгружали дрова с укрепленной на лодках широкой платформы, складывали поленья на высокие длинные повозки, толкали руками толстые спицы колес, помогали лошадям преодолеть песок.

– Сеньор Альбо, вы позволите подняться на мостик? – услышал штурман голос Антония.

– Разумеется, святой отец, – обрадовался Франсиско случаю поговорить.

Фрацисканец вскарабкался на ют.

– Какая красота! – изумился Антоний, оглядываясь по сторонам. – Солнце, вода, берега – все меняется. А как поплывем по морю, если опустим большой парус на грот-мачте? С кормы ничего не будет видно.

– У рулевого есть компас. На мачтах, в «вороньих гнездах», за горизонтом следят вахтенные, – объяснил кормчий. – Через год вы научитесь кожей лица и волосами замечать изменения ветра, чувствовать ногами крен судна, качку – животом. Не хуже собаки будете определять носом количество воды в трюме, состояние обшивки. С закрытыми глазами скажете, с какой стороны идет волна, какова ее сила, в порядке ли рангоут, крепок ли остов корпуса и многое другое. Хорошему матросу не надо ничего говорить, он все знает. Жизнь учит разбираться в запахах, звуках, читать звездное небо, изучать ремесла, метко стрелять, быстро плавать, голодать, отличать больную женщину от здоровой. Но вы не станете моряком и не умрете в океане.

– Почему? – заинтересовался Антоний.

– Вы слишком добры и неосторожны. Вас съедят туземцы. Вы отправились к дикарям проповедовать Слово Божие, а они признают только силу. Индейцам нельзя доверять. Сегодня они принимают крест, опускаются на колени, завтра – сжигают на нем пастыря!

– Сеньор капитан-генерал говорил иное… – робко возразил Антоний.

– Он повторит ошибки Колумба. Итальянец возомнил себя мессией, искал Рай на Земле, мечтал сделать краснокожих христианами. Однако это не помешало ему торговать верноподданными, истребить население Эспаньолы.

– Магеллан не намерен продавать рабов.

– Еще бы, – согласился Альбо, – для этого нужна сильная флотилия.

– Христос призывал любить ближнего, мы должны исполнять заповеди, – сказал Антоний.

– Вот и любите нас, а не индейцев, – повторил офицер. – Расспросите штурмана «Консепсьона» Жуана Карвальо о туземцах Бразилии, у него была жена дикарка. Я не удивлюсь, если мальчишка сбежит на материке в племя матери.

– Хуан привык к нашей жизни.

– Свинья рождает свинью, голубь – голубя.

– Слуга сеньора Магеллана разве не пример достойного христианина?

– Он раб, покорен до времени. Неизвестно, как поведет себя на островах среди родственников.

Русло реки круто повернуло влево. Встречный ветер заполоскал паруса, полотнища облепили мачты. Проклиная реку, матросы полезли на реи. Штурман стремился скорее проскочить неудобное место, торопил вахтенных. Отец Антоний отошел в сторону и с интересом наблюдал, как ожил корабль, засуетились люди. Священник впитывал массу сладостных, упоительных звуков. Счастливое путешествие продолжалось.

* * *

К вечеру второго дня флотилия пришла в Сан-Лукар, бросила якоря у замка герцога Мединосидонии, построенного героем Реконкисты, Альфонсо Пересом де Гусманом. Здесь смешивались воды Гвадалквивира и, как тогда говорили, моря-океана. Теплый соленый ветерок щекотал ноздри, дурманил головы моряков, засидевшихся в городах, соскучившихся по ровной зеленовато-голубой волне. Шум прибоя эхом отзывался по побережью, поднимался вверх по реке. Десятки судов покачивались на рейде, отдыхали после длинной опасной дороги, готовились отправиться в Севилью или вернуться в Новый Свет, поплыть на север Европы, спуститься в Средиземное море.

Расположенное рядом с замком маленькое селение разрасталось, превращалось в город. Чуть поодаль лежало второе – Баррамедской Богоматери, с каменной церковью, окруженной низкой кирпичной стеной. Адмирал велел морякам слушать в ней мессу. Свободные от вахты матросы пешком отправлялись по пыльной дороге с вечнозелеными деревьями и кустарниками возносить хвалу Деве Марии.

Опасаясь происков шпионов, эскадра на рейде ожидала подвоза продовольствия из южных областей. В порту было тихо и спокойно. Когда приехали телеги с провизией, корабли подошли к берегу, дабы скорее переправить грузы в трюмы.

Дни проходили быстро. С восходом солнца начиналась работа по доставке на лодках продовольствия, оснащению каравелл.

Ученые спорят о том, почему в гавани Сан-Лукара корабли провели полтора месяца? Зачем потребовалось много времени для окончания подготовки экспедиции? Я думаю, они ждали сбора нового урожая, запасали в дорогу свежие овощи и фрукты.

К середине сентября расходы на снаряжение достигли 8,5 млн мораведи. Из них 6,5 млн вложил в предприятие король, прочие средства принадлежали частным лицам. Если перевести мораведи в золото, а золото – в полновесные царские рубли начала XX столетия, то общая сумма составит 85 тысяч рублей. Для сравнения проделаем аналогичную операцию с затратами Колумба. На основании расходной книги судовладельцев и капитанов братьев Пинсонов, возглавлявших «Пинту» и «Нинью», снаряжение трех кораблей для первой экспедиции через Атлантику обошлось в 36 тысяч песет. В том числе: 14 тысяч на подготовку судов и 22 тысячи на жалование матросам и офицерам, что соответствовало 12 тысячам рублей. Расходы Магеллана в семь раз превысили затраты Колумба. Это подчеркивает значение предприятия для Испании, стремившейся любой ценой найти кратчайшую дорогу в Азию.

Уместно отметить, что офицеры Магеллана получали жалованье в полтора раза выше заработка кормчих и капитанов Колумба. К ним предъявлялись особые требования.

В гавани Сан-Лукара, Пигафетта сделал в дневнике первые записи, хотя ничего особенного здесь не произошло. Ежедневные прогулки на мессу скрашивали ожидания выхода в море. По настоянию адмирала моряки исповедались, привели в порядок земные дела, оформили завещания.

История сохранила для нас завещание Магеллана. Стефан Цвейг исследовал документ, отметил существенные черты характера адмирала. Хочется привести полностью его замечания относительно духовной записи мореплавателя:

«Это завещание нельзя читать без глубокого волнения. Обычно завещатель знает, хотя бы приблизительно, размеры своего состояния. Но как мог Магеллан прикинуть и оценить, какое оставит наследство, сколько он оставит? Пока одному только небу известно, будет ли он через год нищим или одним из богатейших людей на свете. Ведь все его состояние заключается лишь в договоре с королем. Если задуманное предприятие удастся, если он найдет легендарный пролив, проникнет на Молуккские острова, вывезет оттуда драгоценную кладь, тогда, выехав бедным искателем приключений, возвратится с Севилью Крезом. Если он откроет в пути новые острова, его сыновьям и внукам, в придачу ко всем богатствам, достанется еще и наследственный титул наместника. Если же расчет окажется неверным, если суда пойдут ко дну – его жене и детям, чтобы не умереть с голоду, придется стоять на церковной паперти с протянутой рукой, моля верующих о подаянии. Исход – во власти высших сил, тех, что правят ветром и волнами. И Магеллан, как благочестивый католик, заранее смиренно покоряется неисповедимой воле Господней. Раньше, чем к людям и правительству, это глубоко волнующее завещание обращается ко „всемогущему Господу, повелителю нашему, чьей власти нет ни начала, ни конца“. Свою последнюю волю Магеллан изъявляет, прежде всего, как верующий католик, затем – как дворянин и только в самом конце завещания – как супруг и отец.

Но в дела благочестия человек Магелланова склада никогда не вносит неясности или сумбура. С тем же удивительным искусством все предвидеть он обращается мыслью к вечной жизни. Все возможности предусмотрены и старательно подразделены. „Когда мое земное существование завершится и начнется для меня жизнь вечная, – пишет он, – я бы хотел быть похороненным в Севилье, в монастыре Санта-Мария де ла Виктория, в отдельной могиле“. Если же смерть постигнет его в пути, и нельзя будет доставить тело на родину, то „пусть праху моему уготовят место последнего успокоения в ближайшем храме пресвятой Богородицы“. Благочестиво и вместе с тем точно распределяет этот набожный христианин суммы, предназначенные на богоугодные дела. Одна десятая часть обеспеченной ему по договору двадцатой доли всех прибылей должна быть разделена поровну между монастырями Санта-Мария де ла Виктория, Санта-Мария Монсерра и Сан-Доминго в Опорто; тысяча мораведисов уделяется севильской часовне, где он причастился перед отплытием и где после благополучного возвращения, с помощью Божией, надеется причаститься снова. Один реал серебром он завещает на Крестовый поход, другой – на выкуп христианских пленников из рук неверных, третий – дому призрения прокаженных, четвертый и пятый – госпиталю для чумных больных и приюту святого Себастьяна, дабы те, кто получит эту лепту, „молились Господу Богу за спасение моей души“. Тридцать заупокойных обеден должны отслужить у его тела и столько же – через тридцать дней после похорон в церкви Санта-Мария де ла Виктория. Далее он приказывает ежегодно „в день моего погребения выдавать трем беднякам одежду: каждому из них камзол серого сукна, шапку, рубаху и пару башмаков, дабы они молились за спасение моей души. Я хочу, чтобы в этот день не только троих бедняков кормили досыта, но еще и двенадцать других, дабы они молили Господа за мою душу, а также прошу жертвовать золотой дукат на раздачу милостыни за души томящихся в чистилище“.

После того, как Церкви уделена столь значительная доля его наследства, невольно ждешь, что последние распоряжения коснутся, наконец, жены и детей. Но, оказывается, этот глубоко религиозный человек трогательно озабочен судьбой своего невольника Энрике. „Со дня моей смерти пленник мой и невольник Энрике, уроженец города Малакки, двадцати шести лет от роду, освобождается от рабства или подчинения и волен поступать и действовать, как ему заблагорассудится. Далее, я хочу, чтобы из моего наследства десять тысяч мораведисов были выданы ему во вспомоществование. Эту сумму я назначаю ему потому, что он стал христианином и будет молиться Богу за спасение моей души“.

Только теперь, отдав дань заботам о загробной жизни и предуказав „добрые дела, которые даже за величайшего грешника явятся заступниками на Страшном суде“, Магеллан в своем завещании обращается к семье. Но и здесь заботам о житейских делах предшествуют распоряжения, касающиеся нематериальных вопросов: сохранения его герба и дворянского звания. Вплоть до второго и третьего поколения указывает Магеллан, кому быть носителем его герба, на тот случай, если его сын не переживет отца (вещее предчувствие). Он стремится к бессмертию не только как христианин, но и как дворянин. Лишь после этих заветов Магеллан переходит к распределению своего, пока еще носимого ветрами по волнам, наследства между женой и детьми; адмирал подписывает документ твердым, крупным, таким же прямым, как и он сам, почерком: Фернандо де Магелланес».

Не следует преувеличивать религиозность мореплавателя. Документ составлен в традициях эпохи торжества инквизиции, в расчете на то, что будет прочитан посторонними людьми. Щедрые дары монастырям и церквам, представлявшие десятую часть ожидаемого дохода, все равно были бы выплачены наследниками. Писанные вилами на воде суммы легко завещать и дарить. Пять серебряных реалов на Крестовый поход, один золотой дукат на раздачу ежегодной милостыни, одежда для трех бедняков и прочее – отнюдь не щедрые дары даже для захудалого дворянина, а не то, что для адмирала, кавалера ордена Святого Георгия. Будущий Крез жертвует ежегодно на помин души не более двух золотых монет!

Завещание говорит о скупости и купеческой расчетливости. Торговец и воин – характерные черты рыцаря эпохи Великих географических открытий, человека новой формации, несущей в себе элементы капиталистического способа производства.

* * *

Заканчивалось снаряжение экспедиции. Трюмы кораблей доверху набили продовольствием, а на берегу вновь и вновь появлялись крестьянские повозки. Пастухи пригоняли скот. Флотилия закупила семь коров, дюжину овец и распределила по крупным кораблям. Из жестяных отстойников потянуло смрадом, запахло хлевом. По утрам матросов будили крикливые петухи, кудахтали куры, высиживавшие яйца. Гулко мычали из утробы каравелл коровы, визжали свиньи. В тесноте проходов собаки поджимали хвосты, гадили на палубы. Вахтенные смывали нечистоты, но въедливый запах глубоко проникал в доски. Крупные коты вылезали на воздух, жмурились на солнце, шипели, делили территорию. Матросы от безделья стравливали кошек, наслаждались дракой.

Офицеры торопили адмирала с отплытием, желали скорее разбогатеть, позабавиться на островах. Магеллан сдерживал нетерпеливых соратников, заготавливал провиант впрок. В отличие от Колумба, доверившего снаряжение экспедиции братьям Пинсонам, он сам вникал в мелочи. Шлюпка «Тринидада» под адмиральским флагом шныряла между судов, денно и нощно следила за исполнением приказов. Иногда командующий не гнушался зуботычинами, демонстрировал редкое умение мгновенно подавлять сопротивление. Однако чаще наказывал через боцманов и штурманов, назначал количество ударов плетьми.

Приближалась середина сентября, Магеллан не спешил поднять паруса. Испанцы негодовали, ломали головы над планами адмирала. Португальские капитаны догадывались о намерениях командира. Они думали, будто он выбрал путь Эстебана Гомеса, ждет осенних муссонов. То была вторая причина, по которой флотилия долго стояла в Сан-Лукаре.

19 сентября Магеллан велел очистить корабли от женщин, «не допускать на эскадру ни одной, ввиду важности предстоящего предприятия». На следующий день суда покинули гавань, вышли в устье Гвадалквивира.