Весной Беатрис родила сына. В дом алькальда вернулось радостное оживление. Появился наследник рыцарского герба дворянского рода, упоминавшегося с XIII века в португальских хрониках. На севере в провинции Минью в окружении неприветливых мрачных лесов, гранитных утесов и скал, на краю селения Понти да Барка стоит Toppe ди Магальянш (Башня Магелланов) – полуразвалившийся четырехугольный замок, похожий на современную железнодорожную водонапорную десятиметровую башню. Ячменное поле со стадом овец – все хозяйство алькальда приморского городка Авейду, Руя Магеллана, последнего ближайшего родственника капитана. Фернандо часто возвращался в снах в эту провонявшую конским потом и куриным пометом каменную башню, ездил после Африки, но вернулся в Опорто раздраженным и одиноким.

Продолжатель рода тихо посапывал в плетеной корзине, изредка пищал, чмокал губами, искал материнскую грудь. Переполненная нежностью Беатрис качала колыбель со спящим младенцем, напевала любимые рыцарские баллады. Она баюкала Сида, короля Артура, маленького Моисея, царя Давида, пастушка Хуана, воплотившихся в ее сыне.

Иногда ей становилось страшно за него. Слезы лились из глаз, капали на белое покрывало, за окнами чудился колокольчик чумной телеги. Беатрис падала на колени перед золоченым распятием, быстро произносила молитвы, просила Спасителя сохранить ребенка, не забирать в сонм ангелов. Домашний Христос висел на перекладине, украшенной гранеными стеклянными камешками, равнодушно взирал на выросшую у Него на глазах женщину, ежедневно чего-то просившую и обещавшую всякую чепуху. Выйдя замуж, она забыла о Нем, и теперь опять стала набожна и суеверна. Ребенок чихал, постанывал. Мать обрывала псалом, бросалась к нему, оставляла Спасителя в одиночестве, решала в следующий раз стереть с Него пыль. Расшнуровывала платье, звала на помощь опытную Белису, имевшую замужних подруг. Вдвоем они успокаивали младенца, садились у корзины, мечтали о будущем. Обе хотели иметь здоровых детей и добрых мужей, осуждали экспедиционную суету, отнимавшую мужчин, обрекавшую на одиночество. Ожидаемые почести и богатства меркли перед хмурившимся во сне и чмокавшим беззубым ротиком маленьким тельцем.

Отец часто наведывался в комнату. Боялся разбудить сына, осторожно подкрадывался к колыбели, удивленно вглядывался в круглое личико, будто не понимал, откуда взялось это хрупкое существо. Беатрис протягивала младенца мужу, тот уклонялся, опасался повредить что-нибудь в крохотном живом комочке. Началась новая жизнь с другими радостями и печалями. Фернандо не закончил прежнюю, застрял посредине.

На крестины в церковь пригласили родственников и друзей. Под монотонное чтение молитвы отец созерцал старинную позолоту ретабло, размышлял о походе. В голову лезли счета товаров, забытые указания, обрывки разговоров с капитанами, просьбы матросов увеличить жалованье, угрозы сбежать на суда, уходившие в Средиземное море. Магеллан силился заставить себя слушать священника, думать о ребенке, но не мог. Он испытывал странную радость, будто стал солиднее, обрел прочное положение в обществе, словно ему повесили вторую орденскую ленту, дали последнее, чего не хватало человеку в его положении. Фернандо распрямил плечи под светлым орденским плащом Сант-Яго, откинул голову назад, сложил руки на животе, важно поглядывал на одухотворенную жену трогательно поддерживаемую старым отцом. Рядом стояли подвыпившие Дуарте с Серраном, скучающий астролог, вторивший молитве отец Антоний, двоюродный брат Мескита, отличавшийся спокойствием. Чуть поодаль тучный сонливый Элорьяга внимательно разглядывал свои стоптанные башмаки, Пигафетта любовался празднично одетыми женщинами. Приплывший из Бразилии Карвальо шепотом объяснял смуглому черноволосому сыну, унаследовавшему от матери раскосые глаза и непонятную индейскую речь, значение обряда. Собрались свыше двух десятков преданных друзей.

Священник крестит воду, кропит раскричавшегося младенца. Беатрис забеспокоилась, подбежала Белиса. Магеллан вспоминает детство, покойных родителей, рано умершего старшего брата, вместе с ним обучавшегося при дворе королевы Элеоноры, вчерашний отказ повиноваться капитана «Виктории» Луиса де Мендосы, буйный скандал на пристани, и опять в голове счета на сухари, изюм, вино… Надо привезти десять возов строевого леса и закрепить на палубах для ремонта судов в океане; простучать доски молотком, чтобы не попала гниль; заказать для плотников пилы, топоры, стамески, сверла, рубанки, гвозди, скобы… Господи! Разве можно все запомнить, удержать в голове?

– Пойдем, Фернандо, – трогает за локоть жена.

– Уже закончилось? – спрашивает капитан.

К ним подходят друзья, радостно поздравляют, желают счастья, а он пересчитывает бухты тросов, соображает, как умудриться засунуть в трюм лишнюю тонну провианта. Магеллан видел обезображенные распухшие тела, знает голод.

Веселье продолжается в доме алькальда. Накрыт стол, суетятся слуги, поднимают из погреба вино. Беатрис с младенцем ушла наверх, заперлась со служанкой. Пьяные мужские голоса разносятся по комнатам.

Фрукты рассыпались по столу, полетели на пол кости собакам, разлилось вино по скатерти, раскраснелись лица. Пигафетта вскочил на ноги, размахивает бокалом, рассказывает фривольные новеллы Бокаччо, эротические истории Апулея. Монах Антоний краснеет, навострил ушки, впитывает слова. Дуарте врет взахлеб о похождениях в южных морях, божится и клянется Девой Марией. Элорьяга задиристо размахивает кулаком, грозит испанцам, отнявшим у басков свободу. Мескита таращит глаза, соглашается со всеми. Мрачный и раздраженный в последние дни Фалейра потеплел, оскалил желтые зубы, качает сухим, распухшим в суставах пальцем, что-то доказывает деду новорожденного. Алькальд, привыкший к тирадам ученого и находящий в спорах удовольствие, блаженно пытается разжать слипающиеся веки, кивает головой.

Вечером слуги разнесли гостей по комнатам, уложили на кровати, а кого и просто на ковры, подсунули под головы подушки, потушили свечи.

* * *

В пору весеннего равноденствия астролог составил себе гороскоп. Хандра последних месяцев, происки агентов Алвариша, естественный страх человека перед морской пучиной окрасили творение в черные тона. Звезды обещали Фалейре смерть в дальней дороге на дне моря. Перепуганный бакалавр немедленно отправился в Торговую палату к Магеллану, но тот уплыл в Триан. Фактор Хуан де Аранда позвал звездочета к себе. Приглашение правителя удивило астролога, ибо снаряжением экспедиции занимался Фернандо, а он, как главный королевский смотритель, наблюдал за приготовлениями. Но еще больше изумился астроном, когда представительный судовладелец, лениво разжевывая слова и дополняя многозначительными паузами, предложил ему возглавить собственную экспедицию, которую Его Величество желает послать вслед за первой.

Я? растерялся Фалейра. – Я должен возглавить эскадру? Вы не оговорились? Вы шутите, сеньор Аранда?

– Ваши знания, ваша должность капитан-генерала, – веско подчеркнул фактор, – послужат залогом к успеху.

– Я никогда не бывал в море!

– С вами пойдут доблестные испанские офицеры, плававшие к берегам Нового Света, – уговаривал правитель. – Вам не придется прокладывать курс и управлять парусами – это занятие кормчих. Вам достанется общее руководство, вы будете советоваться с капитанами. Одна двадцатая часть прибылей мала для двоих. Вы получите ее целиком. Добавьте доходы с открытых вашей экспедицией островов, долю в торговых сделках, и сомнения исчезнут.

– Что вы скажите Магеллану?

– Ничего, – равнодушно ответил Аранда. – Дайте ему копии своих карт и расчетов, сошлитесь на плохой гороскоп, – он насмешливо посмотрел на сверток в руке ученого, – откажитесь от похода. Он не должен знать о нашем разговоре.

– Почему? – не понял звездочет.

– Ваш приятель мнителен, – нехотя пояснил Аранда, – заподозрит интриги, пожалуется королю, а дону Карлосу надоели распри. Убедите его, будто я лишь согласился с вами! Двойное увеличение прибылей быстро утешит капитан-генерала.

Фалейра задумался над неожиданным предложением.

– Вот и прекрасно! – решил за него фактор. – Мы не сомневались в вашем здравомыслии. Приказ подписан, может быть в любой момент обнародован.

Не искушенный в интригах ученый-фантазер почувствовал, как его увлекает неведомая сила. Если он не последует за ней, она раздавит его. «Судьба ведет покорных и гонит палкой упирающихся!» – вспомнил бакалавр латинскую пословицу.

– Я согласен, несите бумаги! – воскликнул Фалейра, засовывая за пазуху гороскоп. – Я разыскивал Магеллана, чтобы показать плохое расположение звезд.

Аранда вяло усмехнулся над слабостью человеческой натуры.

Напрасно Фалейра подсовывал Магеллану гороскоп, предсказывал трагическую гибель, тот не слушал его. Отказ плыть вместе принял за предательство. Из-под контроля адмирала уходила важнейшая должность главного королевского контролера, наделенного властью, равной полномочиям самого Магеллана. Вне всяких сомнений, теперь ее займет испанский офицер. Левая рука будет действовать вопреки правой. Каковы бы не были раздоры между Магелланом и Фалейрой, они не шли в сравнение с нависшей над адмиралом опасностью потерять власть, разделить ее с другим.

Вскоре стало известно о назначении вместо Фалейры родственника кардинала Бургосского, доверенного лица Фонсеки, Хуана де Картахены. Разве можно сопоставить этих двух совершенно разных людей? Фалейра – прекрасный ученый, постоянно чувствовал сословное превосходство рыцаря Магеллана, человека с голубой кровью, предназначенного рождением повелевать. Даже в пылу ссор астролог сохранял уважение к нему. Картахена – представитель высшей знати, презирал португальского выскочку, хотя до отплытия экспедиции не выказывал это открыто. Напрасно поздние исследователи говорят о желании Магеллана устранить Фалейру от участия в походе. При сопоставлении фактов легко убеждаешься, кому оно принесло больше пользы.

Иногда высказывается предположение, будто Фалейра поругался с королем. Звездочет не понимал, почему затягивается снаряжение экспедиции, волновался, досаждал Карлу письмами и жалобами на нерасторопность подчиненных. Он не знал о событиях в Мексиканском заливе, о трагической судьбе испанских капитанов. Из Нового Света долетали отрывочные вести, Королевский совет не спешил приподнять завесу таинственности, рассекретить карты своих владений. Это создавало обстановку подозрительности и недоверия. Будучи человеком экспансивным, обидчивым, неуступчивым, самонадеянным, ученый невольно вызывал к себе враждебность со стороны окружающих. Вероятно, этот факт тоже послужил поводом для почетной отставки, хотя были более серьезные причины.

Разгневанный король не стал бы устраивать комедию со служебным повышением астролога, выгнал бы несостоявшегося адмирала из Испании, сделал подарок Мануэлу и лиссабонской инквизиции. Впрочем, так оно и произойдет. Никому не нужный, забытый двором Фалейра, отчаявшись возглавить вторую флотилию и поддавшись уговорам Алвариша, вернется в Португалию в надежде получить корабли, отправиться по пути Магеллана к южной оконечности американского материка. Вместо роскошной капитанской каюты он увидит сырые каменные стены узилища. У Мануэла достаточно талантливых отважных капитанов, ему не нужны изменники. Король не простит Фалейре математические расчеты, неправильно доказавшие расположение островов в испанской зоне владений.

Астролог выйдет из казематов тюрьмы, отправится в Испанию требовать выполнения пунктов «Капитуляции». Королевский совет даст ему пожизненную пенсию. Он проживет долгую жизнь и умрет в 1556 году, лишившись рассудка и возомнив себя адмиралом на кораблях. Он станет буйным. По свидетельству современников, «пятеро мужчин не могли скрутить его».

* * *

После сухой весны наступило жаркое лето. Днем в комнатах становилось душно, пахло пылью, прокисшим молоком. Беатрис с ребенком уходила в патио, забивалась в дальний угол за кадку с розами, где было тише и прохладнее. Дворик дома превратился в хозяйственный склад. Под навесами галерей второго этажа громоздились ящики с навигационным оборудованием, различные инструменты, дожидавшиеся погрузки на корабли. Над клумбой тянулись канаты с развешанными, словно флаги, пеленками наследника адмирала.

Спокойный на людях Магеллан горячился дома. Потрясая в застывшем воздухе бумагами, проклинал поставщиков и нерасторопных помощников, кричал Дуарте, упаковывавшему вещи в сундуки, для прочности обитые узкими полосами железа:

– Двадцать одна тысяча триста восемьдесят фунтов сухарей на сумму в триста семьдесят две тысячи пятьсот мораведи! Этого не хватит и на половину пути. Они уморят нас голодом! Куда ты смотрел, когда подписывал счета?

– Хватит… Не помрем, – защищается Барбоса. – Там еще пять тысяч семьсот фунтов солонины, двести бочонков сардин, девятьсот восемьдесят четыре головки сыру, мука, рис, фасоль, чечевица[8]…

– Зачем купил тысячу пятьсот двенадцать фунтов меда, три тысячи двести фунтов изюма, тысячи фунтов миндаля, сахара, корицы, уксуса…? – удивляется Фернандо. – Лучше бы загрузил больше мяса.

– Набьем зверя по дороге, – возразил Дуарте, – а меда и винограда не увидим до Индии.

– У нас есть сладкое вино! – напомнил Фернандо. – Четыреста семнадцать мехов и двести пятьдесят три бочонка.

– Не испортится… – парировал Барбоса. – В Сан-Лукаре пригонят на пристань десять коров, будет свежее мясо для перехода по Атлантике.

– Ох, подведут тебя поставщики! – опасается Фернандо. – Сколько кур обещали торговцы?

– Не знаю. Пигафетта привезет их из Монтеро, закупит в Алькале окорока.

– А паруса? – спохватился адмирал. – Эстебан купил штормовые комплекты?

– Французские, самые лучшие, прочные, толстые… Третий день подгоняют к реям, крепят гитовы и гордени.

– Ладно, – успокаивается Фернандо. – Напомни Антонию взять для туземцев дешевые Библии с тремя ящиками медных крестиков!

– Не влезут в трюм, – сомневается Дуарте.

– Принайтуем к палубе.

– Где людям спать?

– Потеснятся ради святого дела, – обрывает Магеллан. – Энрике говорил, будто Антоний вчера поругался с де ла Рейной? Чего они не поделили?

– Кто их знает… Один – францисканец, второй – доминиканец. Антоний кричит: «Опроститься надо, отказаться от имущества. Иисус нищим ходил по Галилее…» А тот в ответ: «Христова Церковь – богатства мира!» И пошли… Чуть не подрались! Зря ты берешь их на один корабль: перессорят моряков, разделят на два ордена, дойдут до германской ереси. Главный канонир «Консепсьона» Ганс Варг поносит святых, отрицает таинство непорочного зачатия, не признает индульгенций, не причащается. Прогнал бы его от греха подальше.

– Нельзя, где мы найдем такого бомбардира? Он со ста шагов попадает в лодку ядром! Посадим де ла Рейну к Картахене, пусть змеи возятся в клубке. Распорядись загрузить на «Сан-Антонио» больше продовольствия взамен пороха!

Фернандо заметил женщин, спустился в патио, подошел к ним, издали поглядел на сына. Глупая, счастливая улыбка растеклась по лицу адмирала. Вспомнив о счетах, заспешил в Атарсанас, на корабли.

* * *

В Триане заканчивалось снаряжение судов. Пахло смолой, дегтем, дымом жаровен. Желтые мачты, серые ванты, золотистый блеск пушек, коричневые туши каравелл, красные платки на головах матросов, черные фартуки конопатчиков замелькали перед глазами адмирала. В зеленых штанах, лимонной рубахе с расстегнутым воротом и закатанными рукавами, Элькано суетился возле телег.

– Храни вас Господь и Дева Мария! – издали закричал баск Магеллану.

– Благодарю, сеньор штурман, – ответил Фернандо. – Завербованные вами гетарийцы довольны кораблем?

– Да, сеньор капитан-генерал, все одиннадцать.

– Чем занимаетесь?

– Прибыли восемь возов строевого леса. Ума не приложу, куда его засунуть?

– Пошлите пять телег на «Сант-Яго», Серран меняет перекрытия в трюме, остальные распределите между «Тринидадом» и «Консепсьоном»! Где ваш капитан?

– Играет с Картахеной в карты на «Сан-Антонио». Сеньор Кесада говорил, будто вы получили приказ поторопиться с отплытием?

– Кардинал Фонсека боится, что португальцы опередят нас.

– Не думаю, – усомнился штурман. – Им сейчас не до нас. Арабы пиратствуют в Красном море, венецианцы снабжают пушками индусов, китайцы и японцы теснят у Малакки… У короля не хватает судов затыкать дыры.

– Они стерегли Колумба у Канар, – напомнил Фернандо.

– Пять заново оснащенных кораблей – мощная флотилия! Мануэл не рискнет устроить сражение, постарается захватить эскадру на островах рядом со своими базами.

– Вы правы, на Тидоре и Амбоине нас встретят пушками, поэтому надо спешить.

Загрохотали башмаки по настилу, матросы «Консепсьона» принялись разгружать телеги, перетаскивать доски на палубу, складывать вдоль люков у грот-мачты. Элькано убежал наверх проверить крепеж, адмирал отправился на «Сант-Яго».

Капитан самой маленькой каравеллы следил за матросами, ставившими фиши на фок-реи. Толстую среднюю восьмигранную часть корабельного дерева, в месте трения с мачтой, обивали толстой воловьей кожей. В трюме уплотняли груз, ожидали подвоза продовольствия. У открытых пушечных портов канониры крепили талями бомбарды, пропускали через боковые стенки лафетов толстый трос, привязывали его к скобам у стен, вбивали под станки клинья.

– Есть вести от Франсишко? – спросил Магеллан у полного низкорослого капитана.

– Молчит, – огорчился Серран. – Боюсь, как бы дикари не убили его. Сегодня туземцы друзья и союзники, завтра – людоеды. В последнем письме брат писал о стычках с соседними островами. Если враги захватят его в плен…

– Перестань! – Фернандо перекрестился. – Скоро заберем капитана с собой или сделаем губернатором острова. Король велит выйти в море не позднее августа. Из Лиссабона сообщили: шпионы Алвариша получили приказ сжечь в гавани корабли. Индийский совет предлагает увести суда в Сан-Лукар, закончить погрузку продовольствия на безопасном рейде.

– Давно пора, – согласился Жуан. – Матросы разбегаются, пьянствуют, заманивают женщин в трюмы, просят разрешения взять на борт проституток. К осени не досчитаемся трети команд.

– У тебя все готово к отплытию?

– Да.

– А у других?

– Элькано заканчивает, Мендоса с Картахеной тянут. Ждут, когда отстранят второго капитан-генерала.

– Знаю, Пигафетта рассказывал.

– Замени их португальцами!

– Король не позволит.

– Не нравятся мне их разговоры.

– Потерпи, в море образумятся, а нет – так Сам Господь не указ!

– А если сбегут? Уплывут на Эспаньолу?

– Не отважатся – дон Карлос не простит.

– С первым кораблем пришлют золото, замолят грехи.

– Не сбегут! – уверенно повторил Фернандо. – Распусти слух, будто у Канар нас ждет флотилия Мануэла. Возьмем курс южнее испанских путей в Новую Индию. Картахена не осмелится уйти на север.

– Попробую, – согласился Жуан. – Лучше бы ты сместил их.

– Испанцы поднимут бунт. Вспомни, как матросы «Санта-Марии» чуть не выкинули Колумба за борт! Ты собираешься на своей скорлупке с восемью пушками подавить мятеж? Это все равно, что бросать камни по воробьям. Сколько у тебя кастильцев?

– Пятеро.

– Тебе легко рассуждать. У меня их двадцать, на других судах еще больше!

– Тогда…

– Хватит! – оборвал Магеллан. – Так мы передеремся на берегу до отплытия.

Серран обиделся, но спорить не стал.

– Присмотрись к Эстебану! Не пойму я, с кем он?

– С портовыми девками, – проворчал Жуан. – По ночам таскает шлюх в каюту.

– Точно знаешь?

– Моряки рассказывали.

– Я поговорю с ним.

– Запретишь? – усмехнулся Серран. – Плевал он на указы! Как бы от обиды не переметнулся к испанцам!

– Подождем.

– Жди-жди, пока тебя сместят.

– Тьфу! Опять ты за старое!

Магеллан с досадой взглянул на товарища и ушел на флагман.

* * *

В День святого Лаврентия, 10 августа 1519 года, празднично гудели колокола Трианской церкви Санта-Мария де ла Виктория, сзывали прихожан на проводы флотилии Магеллана. Густой мелодичный перезвон растекался по монастырю, переваливал за стены, спускался на пристань верфи к обновленным и подкрашенным кораблям. Моряки в ярких одеждах спешили к церкви, где поджидали родственники и друзья. У входа столпились офицеры, обсуждали вчерашнее следствие по делу адмирала о нарушении запрета найма иностранцев, злоупотреблении «служебным положением». Выступавший свидетелем в пользу Магеллана, Хуан Себастьян Элькано, повторял вопросы следственной комиссии, ответы приглашенных моряков. Адмирал виноват, нарушил указ, взял больше шести португальцев, но разве сейчас можно что-нибудь изменить?

Из Торговой палаты от басков Элькано получил секретные сведения о подготовке еще двух флотилий к островам Пряностей. На двух кораблях под командой Андреса Ниньо к Панамскому перешейку доставят в разобранном виде три бригантины водоизмещением по 60–80 тонн. Шпангоуты, доски, такелаж погрузят на мулов, на плечи рабов и перенесут на побережье Южного моря. Там суда соберут, оснастят, отправят на запад к желанным островам. Вторую флотилию снаряжает Христофор де Ορο, она последует через пролив, как только придет сообщение от адмирала о благополучном достижении западного берега американского материка. Сорок процентов прибыли достанется королю, шестьдесят – поделят учредители консорциума во главе с судовладельцем. Экспедицию возглавят Руй Фалейра и его брат Франсишку человек достойный во всех отношениях[9]. Вот тебе и сумасшедший астролог, посмешище офицеров!

В светлом атласном камзоле, окруженный родственниками и друзьями, появился адмирал. Моряки почтительно приветствовали португальца. Слегка прихрамывая, Магеллан поднялся на паперть, чинно перекрестился, вошел в церковь. Колокола учащенно забились, словно заволновались при виде почетной процессии.

В прохладе каменных стен чиновники Индийской палаты ожидали начала службы. В первом ряду стоял Христофор де Ορο, вложивший в экспедицию свыше полутора миллионов мораведи, потеснивший в конкурентной борьбе за ожидаемые барыши Хуана де Аранду и обеспечивший королю заем в 10 тысяч золотых дукатов. Рядом с судовладельцем – второй по величине пайщик, казначей Севильи, Алонсо Гутьеррес, собравший у банкиров полмиллиона мораведи. Вдвоем они съели Аранду, ведут против фактора судебное разбирательство. С ними тихо беседует душеприказчик адмирала доктор Санчо Матьенсо, обещавший исполнить по завещанию его последнюю волю. Благодаря помощи и заступничеству доктора, чиновники следственной комиссии закрыли вчерашнее дело, отклонили жалобы офицеров, согласились не менять составы команд. На судей благоприятно подействовали подношения Магеллана, составившие за полтора года 45 тысяч мораведи. Что же касается королевского указа, то им можно пренебречь. Дон Карлос в прошлом месяце стал германским императором Карлом V, забыл о склоках в Андалусии, не интересуется подобными мелочами. В империи властелина возникли религиозные распри, грозившие захлестнуть Европу потоками крови. Какое ему дело до тридцати португальцев, вряд ли способных вернуться домой?

Толпа заполняет церковь. Выстроились певчие, кантор у органа разминает вспотевшие от волнения пальцы. Офицеры проходят вперед, женщины теснятся в боковых пределах, слуги столпились у дверей. У ретабло поставили знамена, сегодня окропят стяги святой водой, поднимут на мачтах.

Отдельной кучкой слева от адмирала разместились священники, среди них отец Антоний. Ему легко уходить в море. Последователь Франциска Ассизского, отрицавшего собственность и воспевавшего идеалы нищенства, Антоний не собрал богатства, не обзавелся домом. Согласно уставу ордена, он продал книги, одежду, случайные предметы, роздал деньги нищим и теперь испытывал душевное облегчение, – начинал неведомую жизнь, истинное служение Богу.

Звучал орган. Аккорды густо ложились друг на друга, не успевали затихнуть под стрельчатым сводом. Нестройно вступили хористы. Следуя посоху капельмейстера, отбивавшему такт, запели канон в два голоса. Зазвенели детские голоса «Возрадуйся, Господи!», поспешили вдогонку теноры, замерли в ожидании очереди баритоны и басы.

Слезы залили глаза Беатрис, затуманили выстроившихся у алтаря певчих и служек-подростков, воздевшего руки к небесам епископа. Женщина старалась скрыть слезы, широко открывала глаза, чтобы просохли, но они ползли по щекам, капали на платье. Только сейчас Беатрис в полной мере ощутила неизбежность расставания, страх за маленького Родриго, остающегося без отца, боязнь потерять мужа. За два года подготовки экспедиции она привыкла к нему и не задумывалась, что все кончится, и мужчины покинут Севилью. «Возрадуйся, Господи!» – потребовали басы, а ей хотелось закричать в отчаянии, чтобы Он задержал флотилию, дал родить второго ребенка, сосавшего из нее соки, отнимавшего молоко первенца. Беатрис опустила голову, чтобы муж не заметил слез, заставила себя вынести пытку. Она знала, когда кончится пение и стих – нет мучитель орган, ей будет легче переносить прощание.

Адмирал не замечал страданий жены. Гордо вскинув голову и расправив плечи, он смотрел на разноцветные лучи, льющиеся через витражи на знамена флотилии. Настал непередаваемо счастливый победный день, сравнимый лишь с триумфом возвращения. Четырнадцать лет он мечтал возглавить флотилию, пять лет готовил экспедицию. Господь знает, сколько пришлось пережить за прошедшие годы: доказать, переубедить, выпросить, проследить за исполнением, сломать сопротивление. За спиной стоят испанцы. Они присмирели после вмешательства короля, выговора заносчивому Мендосе. Надолго ли? В этот чудесный момент он вынужден думать о них, подсчитывать незагруженное продовольствие, дожидающееся кораблей в Сан-Лукаре. Магеллан спокоен за семью, она остается у тестя. В доме алькальда достаточно слуг, способных защитить ее от происков португальских шпионов. Когда флотилия вернется, Беатрис встретит его на пристани с двумя малышами. К сожалению, он не узнает, кто родится через полгода, но таков удел моряков.

Нет, не к сожалению – к счастью, Фернандо не услышит об ужасных родах мертвого ребенка и скорой смерти Родриго. О том, как в марте 1522 года, оплакав детей и не дождавшись возвращения единственного полусгнившего вымершего корабля, сойдет в могилу жена, не вынесет унижений алькальд, что из 265 собравшихся в церкви моряков пройдут вокруг света и приплывут в Севилью 23. Но если бы он знал, то все равно ушел в океан.

Запущена огромная машина, она влечет за собой, диктует суровые правила игры, ломает непокорных людей. «Возрадуйся, Господи! – повторяет адмирал. – Я пойду за солнцем на запад и не вернусь назад, пока не найду пролив или не удостоверюсь в его отсутствии! Я уничтожу всех, кто встанет на пути! Я привезу Тебе золото и благовония, воздвигну надраны, поставлю кресты на новых землях, окрещу язычников! Твое слово воссияет над миром! Возрадуйся, Господи!»

Улетели под купол последние звуки, кантор вытер потные руки, закашляли певчие. Священник вышел вперед, воздел длани к пастве и старческим голосом, подобно покойному кардиналу Хименесу де Сиснеросу, провожавшему войско в Африку, воспламенился страстью к порабощению, воззвал христиан на святое дело во славу Господа и короля. «Смело идите в морскую пучину! – призывал он. – Да расступятся волны пред вами, и пройдете по ним, яко Моисей с народом Израиля. Да не причинят вреда океанские страшилища, исторгнут вас из пасти живыми, как Иону из чрева кита! Да поможет вам святой Николай, заступник пред Иисусом Христом за всех страждущих и путешествующих! И развеете тьму, принесете свет язычникам, откроете врата истины и спасения…»

Взволнованный Элькано тянулся на цыпочках из-за спины Картахены, старался увидеть, услышать, запомнить каждое слово праведника. Старик потрясал усыпанным кровавыми камнями посохом, епископская митра качалась на сморщенной голове, разбрызгивала холодное сияние. Он был страшен. Из уст старца извергались проклятия изменникам, стяжателям, прелюбодеям, клятвопреступникам, еретикам. Вдыхая с запахом свечей праведный гнев, штурман верил, будто не деньги и желание получить прощение за прошлые грехи влекут его в океан, а великая миссия борьбы с неверными на их землях, что ему и сотням попутчиков уготована особая роль, – завершить Крестовые походы, освободить пленных христиан. Он не замечал, как проповедь освободительной борьбы превращалась в благословение захвата чужих земель. Весь мир – Христов! Их обязанность – спасти его от скверны!

Наверное, прочие моряки тоже забыли о своих интересах, поверили в важность предстоящих свершений. Дело Господне спаяло, возвысило их единым порывом. Правильно говорит старик: у них одна забота, одна печаль, одно счастье на всех. Они поклянутся быть преданными королю и адмиралу. «Верую!» – радостно выдохнули певчие. «Верую!» – поддержали хриплые грубые голоса. «Верую!» – болью разлуки застонали женщины.

«Верую!» – неистово крестился Эстебан Гомес. Магеллан и Картахена обошли его, но что они пред вечностью? Смертные травинки! Наступит час, он встанет у алтаря впереди всех. Сегодня его долг – повиноваться, а завтра? Эстебан с завистью смотрит на адмирала, с ненавистью – на племянника Фонсеки. Откуда взялся этот аристократ? Моряки не знали его, не ждали в составе экспедиции. Пусть Фернандо украл у Эстебана флотилию, но он не станет вредить ему, ибо испанцы еще опаснее. «Верую! – молится кормчий. – Верую только в тебя, Господи, и в свой разум! Не отступись, помоги, Всевышний!»

Адмирал положил руку на Библию, громко, чтобы слышали все, клянется твердым голосом в верности королю Кастилии, обещает заботиться о благополучии судов, о здоровье команды, исполнении законов и прочем, зависящем от него. Стихла толпа, ловит слова командира, сейчас каждое из них – надежда, гарантия для моряков, уверенность в благополучном исходе предприятия. Перебирают в уме, все ли сказал, не забыл ли чего? Все сказано и обещано командующим, теперь очередь за ними. Но прежде епископ освящает знамена.

Взметнулся ввысь белоснежный стяг Кастилии с алым крестом святого Яго. Холодок восторга сдавил грудь красавца испанца. Это родной флаг Хуана де Картахены. Он видел его над войсками отца, сражавшимися в Италии и Африке; над стенами королевского замка, где сам командовал охраной императора. Теперь второй стяг флотилии будет храниться на его корабле. С завистью и трепетом следит он, как португалец принял древко из рук епископа, как поднял над головами народа, как люди волной опустились на колени, вторили словам священника, присягали на верность адмиралу.

Хуан клялся искренне и восторженно, но не стоявшему над толпой человеку, а кресту святого архангела, поразившего дракона во имя христиан, и Карлу V, олицетворявшему Испанию. Хуан де Картахена, родственник и доверенное лицо «морского министра», не позволит оступиться морякам, погубить кастильское знамя. У него есть тайные инструкции, надежные офицеры и слуги. Он исполнит приказ кардинала Фонсеки.

«Клянусь!» – в последний раз прозвучало в церкви. Вновь заиграл орган, запели хористы. Просветленные и очищенные моряки поднялись на ноги. Общая клятва связала их, подчинила адмиралу. Он будет распоряжаться их жизнью и смертью, имуществом и наследством на корабле. Свершилось таинство единения, признания покорности и власти.

Торжественно выходят моряки, расстаются с родными, поднимаются на палубы кораблей. Приветствуя жителей Севильи, флотилия с приспущенными флагами отходит от причала. Грянули бомбарды, зашипели в воде упавшие пыжи.

Прощай, Андалусия! Прощай, Испания! Прощай, Европа и прежняя жизнь!