На нём фиолетовый спортивный комплект: майка и шорты до середины бедра. Под мышкой — свёрнутый фуксиевый коврик.

— Утро, ребятки. Как там тренировка у бабули Хейвен?

Я опускаю перчатки вдоль бёдер:

— Перестанете уже так меня называть?

— Перестанем, когда ты ударишь так, чтобы болело сильнее, чем если бы бабушка запустила нам в лицо свою вставную челюсть, — отзывается Хайдес.

Я слышу, что он запыхался, оборачиваюсь — и застываю. Он снял чёрную футболку и стоит по пояс голый. Каждый мускул подчеркнут потом, кожа под светом ламп будто блестит. Широкая грудь ходит часто. Я поднимаю взгляд к лицу — и давлюсь слюной: Хайдес смотрит прямо на меня. То есть он видел, как я разглядывала его тело.

— Что ты тут делаешь, Герм? — спрашивает Аполлон.

Тем временем Гермес раскатал коврик на полу и сел по-турецки. Ладони раскрыты, тыльной стороной на коленях.

— Йогой занимаюсь. — Закрывает глаза и улыбается. — Видали?

Аполлон с Хайдесом переглядываются. Отвечает второй:

— Похоже скорее на медитацию.

— Точно, это я и хотел сказать: «медитация».

— Гермес… — зовёт Аполлон.

Тот приоткрывает один глаз — и при этом серьёзен:

— Мне нужна уважительная причина присутствовать на этих тренировках и наблюдать, насколько Хайдес ревнует, пока ты помогаешь нашей маленькой Диве номер два, ясно? А теперь займитесь своими делами и продолжайте шоу. Я не просто так встал рано.

Да здравствует честность. Не то чтобы от Гермеса стоило ждать другого. Его братья, похоже, думают так же: больше вопросов нет, они просто игнорируют его присутствие.

— Не против, если я включу дзен-музыку, чтобы правдоподобнее медитировать?

— Да, — отвечаем мы хором с Хайдесом.

— Хейвен. — Тёплая ладонь ложится мне на плечо. Зелёные радужки Аполлона прибивают меня к месту. Он кивает на мешок: — Продолжим. Ещё четверть часа — и отпущу тебя.

— Наконец-то, — бурчит Хайдес достаточно громко, чтобы мы оба услышали.

Я начинаю бить по мешку. Прекрасно осознаю: на меня уставились трое Лайвли. Но только одна пара глаз заставляет кожу покрываться мурашками и вызывает дикое желание посмотреть в ответ. Я даже имени владельца думать не хочу — личное поражение.

Чем сильнее закипает мозг и тянется время, тем тяжелее становятся мои удары. До хрипа, до огня в бицепсах. Неплохо для той, кто едва таскал упаковку из четырёх бутылок воды.

— Хейвен, — останавливает Аполлон. Он держит мешок обеими руками. Я успеваю влупиться ещё раз и только потом замираю. — Достаточно. Отлично поработала.

Я благодарно улыбаюсь. Очень хочется повернуться к Хайдесу и сказать, что ему бы не мешало брать пример, но идея так себе. Я молчу и смотрю на Аполлона: он подходит к скамье и показывает на мой рюкзак.

— Можно?

Я киваю. Он расстёгивает молнию, достаёт полотенце и термобутылку. Я пытаюсь сама стащить перчатки — и вдруг прямо передо мной вырастает чья-то фигура. Я чуть не взвизгиваю, но удерживаюсь.

Руки Хайдеса быстро расправляются со шнуровкой и снимают с меня перчатки. Я не могу оторваться от его разбитых костяшек. С некоторых будто вот-вот сочится кровь. Он ловит мой взгляд — шрам на лице едва дёргается. Тут же пытается спрятать ладони и отходит, унося перчатки на место.

Аполлон всё это время стоит с полотенцем и водой, молча наблюдая. Я освобождаю ему руки и шепчу извинение — в ответ получаю лукавую улыбку.

— Увидимся сегодня ночью, — говорит он.

Гермес уже свернул коврик и делает пару растяжек. Подпрыгивает:

— О да, сегодня ночью!

Я хмурюсь:

— А что сегодня ночью?

Гермес разочарован моей неосведомлённостью:

— Не знаешь, Хейвен? Сегодня — Ночь светлячков!

Я облизываю губы:

— Я должна знать, что это?

— Светлячки — это насекомые со светящейся попой, — поясняет он.

Аполлон коротко смеётся и хлопает его по спине:

— Думаю, вопрос был не про светлячков, а про саму ночь. — Он поворачивается ко мне: — Это студенческая традиция Йеля. Ночью все собираются в саду и загадывают желание на текущий учебный год. На восточной стороне кампуса между деревьями натягивают длинную гирлянду тёплых огней. Каждый пишет желание на бумажке и вешает туда. Говорят, это к удаче.

Вот почему Лиам расписывает мне меню кафетерия на неделю вперёд, а про такое молчит? Серьёзно, этот парень — вечный раздражитель.

— У каждого универа свои странности, — продолжает Гермес. — Например, знаешь, что в одном из римских, если посмотреть в глаза статуе Минервы — то есть нашей Афины, — это к провалу сессии?

— Чем дальше, тем точнее имя нашей сестры, — бурчит Аполлон.

Пока Гермес не пустился по списку всех универских суеверий мира, я возвращаю разговор к сути:

— Я приду. Без вариантов.

Они прощаются: Аполлон — своей тихой, сдержанной манерой; Гермес посылает воздушный поцелуй и смотрит мне за спину, туда, где Хайдес:

— Надеюсь, он не придёт меня бить после этого, — шепчет так, чтобы слышала только я.

Я всё ещё глупо улыбаюсь, когда зал проваливается в тишину.

Хайдес прибирает снаряды, не говоря ни слова. Я кидаю полотенце на скамью, откручиваю крышку:

— Знаешь, похоже, я серьёзно продвинулась, — начинаю. — На следующей неделе хочу попробовать выйти против тебя. Хватит этого тупого мешка.

Он замирает на секунду и продолжает наводить порядок:

— Самоуверенна. Ты вообще не готова.

Я прикусываю губу — то ли задеть его и проверить, то ли уйти и оставить всё как есть. В итоге выбираю худшее:

— Аполлон — отличный наставник. Со мной случился гигантский скачок.

Хайдес роняет гантель с надетым блином. Удар о пол — и я едва не прикусываю язык.

— Хейвен, хватит. У меня сегодня нет ни грамма терпения на тебя.

— Правда?

— Да, — резко. — Так что сделай доброе дело и помолчи. Если можешь.

Я закатываю глаза и делаю пару маленьких глотков — как он сам вечно орёт: пить медленно. Пока я пью, он обходит зал кругом, убеждаясь, что всё на местах.

— Можешь уже идти, Хейвен.

Это как внезапно выбило пробки — и ты в темноте. То же самое с моей терпеливостью. Но на этот раз я не огрызаюсь. Я подхожу с мирной улыбкой и плескаю ему в лицо содержимое бутылки, заодно заливая волосы. Капли бегут по его прессу, смешиваясь с потом.

Хайдес распахивает рот — видимо, чтобы заорать. Я снова играю на опережение. Заряжаю удар, но слишком долго выверяю стойку — и он, несмотря на внезапность, уходит на долю секунды.

В его глазах вспыхивает злость. И вместе с ней — возбуждение. Он облизывает нижнюю губу, и я залипаю на кончик языка.

— Давай, мелкая бестия, — шепчет.

Я бью ещё раз. Он принимает кулак на раскрытую ладонь. Звук — хлёсткий, а виду — будто не больно вовсе. Улыбка на его розовых губах расползается ещё шире.

— Ещё раз, Хейвен, — подзадоривает он. — Докажи, какой Аполлон мастер. Докажи, что от него ты учишься больше, чем от меня.

Я выбираю финт. Делаю вид, что пущу кулак, и в последний миг бью ногой. Хайдес не такой дурак, как мне хотелось бы. Он ловит мою голень в воздухе, удерживает поднятую ногу, резко тянет меня к себе — и наши тела сталкиваются. Я пытаюсь оттолкнуться и вернуться к своему жалкому «бою», но свободная рука соскальзывает мне на бёдра и прижимает к нему.

Между нашими грудными клетками — только тонкая ткань моего спортивного топа.

— Докажи, что тебе больше нравятся руки Аполлона, — шепчет в лицо. — Что ты предпочитаешь, чтобы это он в миллионный раз правил твою стойку. Что ты выбираешь его запах, а не мой. Что, лупя тот мешок, думаешь не обо мне. Докажи, Хейвен.

Я с трудом сглатываю; он следит за движением, явно довольный тем, как меня заклинило. Подушечки его пальцев вжимаются в мой бок глубже.

Не зная, как перехитрить, пользуюсь секундной его расфокусировкой — и толкаю вперёд, пытаясь уронить. В который раз забываю: он тренированнее. И быстрее. Он переворачивает ситуацию — и уже я опасно заваливаюсь на спину.

Хайдес не даёт мне удариться: пол мягкий, с амортизацией, и я позволяю нам рухнуть. В последний миг его ладонь охватывает мой затылок — голова не бьётся. Другая рука, всё ещё на моём боку, принимает на себя часть удара спиной.

Дыхание перехватывает. Не от боли. От него. Всегда от него.

Он смотрит зло. Я уже жду привычную колкость, но слышу:

— Ты цела?

Киваю.

— В следующий раз, когда решишь вытворить дурь, подумай лучше. — Вот и прежняя ухмылка. Потому что Хайдес как я: он любит играть. Любит провоцировать и быть спровоцированным.

Я просовываю руки между нами и упираюсь, пока мы оба не переворачиваемся — теперь Хайдес на спине, а я верхом на нём. В его взгляде разом загорается свет.

— Мне нечего тебе доказывать, — говорю. На его лице мигом появляется трещина в настроении. — Потому что прошлым вечером, в кулинарном кабинете, когда я облизывала тебе губы, ты попытался превратить это в настоящий поцелуй. Я это почувствовала. И ты это знаешь.

Он серьезнеет. Обе его ладони надёжно держат мои бока, и будь я не столь гордой, велела бы им скользить ниже. Или выше. Каждая клеточка моего тела молит о наглости — проиграть хотя бы разок.

— Мне нечего тебе доказывать, — продолжаю, — потому что, когда ты лупишь мешок, бесишься как шакал, ты мечтаешь оказаться на месте Аполлона. И мечтаешь, чтобы я снова неправильно ставила руку — лишь бы был повод меня трогать.

Я осаживаюсь ниже, оказываясь у него на коленях, обхватив бёдрами его талию. Между нами — мои шорты и его. Как только мой лобок упирается в него, кадык у него дёргается. Дважды подряд. Серые глаза мутнеют от желания — и от этого моё только разгорается.

— Ты зверски ревнуешь, Хайдес, — подвожу итог с довольством. — Ревнуешь до смерти. И хоть ты этого никогда не признаешь, твоих поступков более чем достаточно.

Он хмурит брови:

— Я не… — сдаётся.

Я барабаню пальцами по его прессу. Он следит за каждым движением, гадая, что я выкину. И не угадывает. Потому что у меня есть опасная черта: как только чувствую, что партия в руках, начинаю рисковать больше, чем следует.

Я наклоняюсь вперёд — и скольжу вниз. Прикладываю губы к его ещё влажной коже, чуть ниже пупка. Провожу ими вверх по кубикам, туда-сюда, мучая, и, кажется, больше себя, чем его. Приоткрываю рот, подключая кончик языка.

Хайдес стонет — громко, на весь зал. Звук зависает между нами, лишая меня слов.

Теперь дрожат руки. Я хватаю его предплечья — удержаться и унять дрожь. Поднимаюсь к груди. Провожу губами по ключице и добираюсь до финальной цели — шеи.

— Хейвен… — выдыхает молитвенно.

— Скажи это, — приказываю. — Скажи, что ревнуешь. И что мне нечего доказывать.

— Нет. Потому что, если скажу — ты перестанешь меня трогать.

Моё сердце спотыкается на этой фразе. Он это слышит. Чувствует микропаузу — ту самую секунду, когда партия грозит снова качнуться в его сторону. И я этого не позволяю.

Я атакую выемку у его шеи, веду от плеча к основанию горла. Правая ладонь Хайдеса вцепляется в мой затылок, левая ложится на бедро. Пальцы ныряют под резинку шорт, едва касаясь ягодицы. От внезапного движения я задыхаюсь ему в кожу.

— Хейвен, Хейвен, Хейвен, — мурлычет моё имя, жалобно и жадно. — Хейвен.

Его ладони обрамляют моё лицо и поднимают, уравнивая нас. Он смотрит на мои губы с одержимостью — я в упор на его, как загипнотизированная.

Миллиметры. Нас разделяют лишь миллиметры.

— Я ревную, — признаётся он, и наши губы едва соприкасаются. По позвоночнику стреляет дрожь. — Я ревную, потому что ты огромная жуткая заноза. Но моя жуткая заноза. И я хочу, чтобы ты изводила меня — а не кого-то другого. — Он закрывает глаза, будто берёт разгон, чтобы закончить: — Потому что в следующий раз, когда кто-то положит руки тебе на бёдра, этот «кто-то» останется без рук.

С тех пор как мы знакомы, это первый момент, когда мне хочется бросить фишки, отдать ему победу — если это будет значить поцеловать его.

Потом дверь на этаж спортзалов хлопает — и доносится шум голосов студентов, направляющихся к нам. Партия снова на паузе. Мы с Хайдесом поднимаемся и раскладываем фишки на исходные места.

***

— Ребята, я не могу решить, какое желание загадать. — Мы с Лиамом всего пять секунд, а он уже говорит. — Я отношусь к Ночи светлячков максимально серьёзно, вы же знаете. Нужно разыграть правильно.

Джек закрывает дверь нашей комнаты и молча «читает» губами буквы алфавита, с выражением крайнего раздражения. Я хихикаю и беру Ньюта под руку.

— Что ты загадывал в прошлом году, Лиам? — спрашиваю.

Ньют, Перси и Джек дружно стонут.

— Я загадал высший балл по уголовному праву, — сообщает Лиам. — И в итоге всё сбылось. Поэтому я верю.

Джек нарочито кашляет и толкает его локтем.

— Да, на четвёртой попытке, — уточняет Лиам. — Но сдал же. Так что не бурчи, Джек.

Ньют вздыхает. Иногда я не понимаю, как он подружился с таким, как Лиам. Впрочем, и как у Лиама вообще есть друзья? И тут внутренний голос шепчет: «Ты — одна из них». Ужас.

Мы ещё на середине коридора, а шум из йельского сада уже слышен как на ладони. Стоит распахнуть дверь — и у меня отпадает челюсть. Я не сдерживаю улыбку, рвущуюся наружу. Ньют смотрит на меня с тем же счастьем, что и у меня на лице.

— Красота, да?

Я киваю.

Сад переполнен студентами. Справа — ряд столиков. На каждом — корзины с маленькими листочками бумаги. За столами волонтёры раздают бумажки и следят, чтобы каждому досталась одна.

Мы с ребятами становимся в очередь к столику, где дежурит Лиззи. Она встречает нас восторженно, но глаза задерживаются на моём брате дольше, чем на остальных, и дарят улыбку, в которой трудно ошибиться. Джек — она, как и я, всё заметила — отворачивает голову, чтобы я не прочитала ничего на её лице.

В груди сводит. Лиззи милая; не скрою, я бы радовалась, если бы у брата была такая девушка. Но Джек — это Джек. Мы не болтаем часами и не шепчем секреты под сериалы, чаще просто сидим каждая на своей кровати и читаем. И всё равно она — как тихий свет рядом. И такая уж у неё порода: если мне понадобится помощь, она будет. Она могла бы дать Ньюту так много, а он не видит.