— Душ? — переспрашивает Лиам. — Я тебя нюхнул в очереди на кассе — от тебя отлично пахнет. Душ не нужен.

Джек шлёпает его по затылку, он театрально стонет. Ничто не смешнее Лиама, у которого не получается жить; разве что дуэт Лиам+Джек.

Я киваю всем напоследок и уношу своё бешеное сердце из кафетерия. Единственная причина, по которой им заходят мои отговорки: каждый мой пятничный вечер — с ними. Я больше не пробираюсь на игры Лайвли. И да, они меня не зовут. Я не показываю интереса. Ньют знает, что я иногда разговариваю с Хайдесом, Гермесом и Аполлоном, но уверен: всё утихло, повода для тревоги нет.

Господи, я худшая сестра на свете. Но когда я выиграю партию и закрою семейные долги — мне простят всё. Иначе и быть не может.

Дверь кабинета кулинарного клуба открыта. Свет внутри горит. Чем ближе подхожу, тем отчётливее слышу шаги Хайдеса и звук того, чем бы он ни занимался.

— Привет.

Он оборачивается. Стоит у пустого стола. На дальнем краю — деревянный ящик с чем-то, что я не распознаю: цвета, формы.

— Привет, — отвечает спустя миг. — Закрой дверь на ключ.

Я так возбуждена, что, если бы сердце могло выскочить, оно уже размазалось бы по стене. Я послушно поворачиваю ключ. Выходит, дольше обычного: руки дрожат, и я сцепляю их, чтобы унять.

Хайдес ждёт. Он облокотился на стол и кивает на параллельный, пустой. Поверхность чистая — та самая, где Аполлон замешивал тесто для моего шоколадного торта.

— Садись.

Я снова делаю, как он говорит. Запрыгиваю. Ноги не достают до пола, и я болтаю ими, как ребёнок. Хайдес смотрит на это с маленькой улыбкой, но тут же берёт себя в руки. Из заднего кармана джинсов он вытаскивает кусок чёрной ткани.

Повязка на глаза.

Он медленно подходит и встаёт между моими ногами — как в ту ночь на Хэллоуин в кафетерии. На этот раз никаких зёрен граната. Завязывает повязку, но оставляет её на лбу.

— Ничего опасного, если ты об этом.

— Ещё чего. Я ничего не боюсь.

Я избегаю его взгляда. Слышу, как он впивается глазами.

— Можно опустить повязку, Хейвен? — шепчет.

— Да, — заикаюсь как идиотка. Нужно собраться. Это игра. А в игры играть я умею.

Чёрная ткань опускается на глаза — и мир исчезает. Хайдес отходит, что-то шарит, потом возвращается передо мной. Колени упираются в его бёдра.

— Игра на вкусы, — говорит. — У меня тут необычные фрукты. Будешь называть их. Сначала — на вкус, потом пойдём дальше… другими методами.

Я едва не захлёбываюсь слюной. Откашливаюсь как ни в чём не бывало и киваю, не в силах вымолвить ни слова.

— Открой рот.

Я приоткрываю губы, но вместо того, чтобы вложить что-то внутрь, Хайдес проводит плодом по нижней губе. Поверхность шероховатая. Я беру инициативу — откусываю. Во рту — сладость, как у клубники, а когда глотаю — тянет ананасом. Я морщу лоб, Хайдес тихо посмеивается. Сдаюсь сразу:

— Что это?

— Белая клубника. Из Чили. На вкус как обычная клубника, но с ананасным послевкусием. Чувствуешь?

— Да. Вкусная.

Жду следующий. Кончиками пальцев барабаню по столешнице, на которой сижу. Если срочно не успокоюсь — сердце взорвётся.

Вдруг его ладонь ложится мне на основание шеи и скользит вокруг. Он наклоняет мою голову, и горячее дыхание касается кожи.

— Этот ты могла бы узнать по форме. Но пользоваться ничем, кроме рта, запрещено, так что придётся выкручиваться, Хейвен.

Что-то влажное упирается в мои губы. Я высовываю кончик языка и обвожу края плода. Хайдес двигает его, чтобы я ощутила весь контур и сложила картинку. Грани ровные и сходятся в несколько острых кончиков. Похоже на звезду. Он отводит плод. Палец несколько раз проводит по моим губам и исчезает. Слышно, как он втягивает сок. Я снова не угадываю.

— В некоторых странах его зовут «звёздный фрукт». Настоящее имя — карамбола. Обычно идёт как украшение, но по вкусу неплох, — поясняет он хрипло, и я отдала бы что угодно, чтобы сорвать повязку и увидеть его лицо сейчас.

Зато я точно знаю: я проигрываю. Дышу слишком часто и не могу это скрыть, тем более — сбить ритм. Жар пробегает по каждой клеточке, щеки наверняка пылают. Надо срочно отыгрываться.

К третьему раунду я поднимаю ладонь вверх — немой запрос. Предвосхищаю возражение:

— Знаю, руками нельзя. Доверься мне.

Хайдес колеблется, но кивает. Я не щупаю форму — вместо этого свободной рукой тянусь вперёд и упираюсь в его грудь. Провожу выше, к шее, притягиваю его. Ведя как могу, провожу плодом по его коже. Когда уверена, что оставила заметный след, кладу фрукт рядом на стол.

Тянусь к нему лицом. Руками цепляюсь за его плечи и касаюсь губами основания горла. Хайдес вздрагивает. Эта реакция даёт недостающую смелость довести задумку до конца.

Я высовываю язык и провожу им по всей длине его шеи. Увожу вправо — пока не ловлю другой вкус. Вкус еды, которую я намеренно «пометила для себя». Пробую шире, приоткрывая рот, позволяя языку лизнуть. Сладость смешивается со вкусом Хайдеса — и это сочетание превосходит всё, чего я ждала.

Он замирает, словно парализованный. А потом с его губ срывается стон — удовольствие, смешанное с болью. Стон, который дарит мне безусловную победу. Стон, который я хочу услышать ещё раз.

— Кажется, от фрукта не осталось ни следа, — шепчет он на выдохе, не забывая о своей заносчивости. — Понравилось?

Я медленно отстраняюсь — и сдёргиваю повязку вниз. Делаю это внезапно: Хайдес не успевает собраться. В его глазах — самый безумный голод из тех, что я когда-либо видела. Никто никогда так на меня не смотрел. Это новое и страшное чувство — будто несёшься сто восемьдесят в темноту. Там будет стена? Или ещё дорога?

— Потерял дар речи? — спрашиваю невинно.

Он вымучивает ухмылку:

— Знаю, ты думаешь, что выиграла. Но нет. Есть финальный раунд. И, поверь, ты проиграешь.

Он оборачивается за последним фруктом, но я окликаю:

— Ты не сказал, как назывался…

— К чёрту названия, Хейвен, — резко перебивает. — Мне плевать.

Я молчу. За его плечом вижу: он берёт ярко-пурпурный драконов фрукт. Разрезает пополам — белая мякоть с россыпью чёрных семечек. Никогда не пробовала, но знаю, как он выглядит. Если игра всё ещё «угадай, что за плод», я могу взять этот раунд и уйти в общагу спокойно. Но что-то подсказывает: Хайдес только что сменил правила.

Он отрезает дольку. Я задерживаю дыхание, когда он проводит ею по губам, пропитывая вкусом, который мне предстоит «снять». Чтобы не пропадало, он закидывает кусочек себе в рот, жуёт и проглатывает.

Поворачивается ко мне, пытаясь выглядеть торжествующе — выходит плохо. Серые глаза всё ещё пылают желанием, грудь ходит часто, слишком часто. Он упирается ладонями по обе стороны от моих бёдер, прижимая меня к себе. Наклоняется, выравнивается со мной и усмехается:

— Fílisé me, Persefóni mou, — шепчет.

Я не знаю, что именно он сказал, кроме одного: «Персефона».

— Я попросил тебя поцеловать меня, — переводит.

Я судорожно сглатываю — слюна не проходит. Он отслеживает движение в горле и снова смотрит мне в глаза.

— Знаешь другой способ почувствовать вкус фрукта? — спрашивает. — Тебе остаётся только поцеловать меня, моя Персефона.

Я тянусь левой рукой — обвиваю его шею. Правая ложится на скулу. Большим пальцем глажу тёплую, гладкую кожу. На миг желание отступает, уступая место нежности, от которой он кажется маленьким и беззащитным.

— Я не могу тебя поцеловать, — признаюсь.

Разочарование вспыхивает у него на лице. Шрам перекашивается.

— Почему? Я недостаточно красив, как Аполлон?

— Я сказала, что не могу, — уточняю. — А не что не хочу.

Он остаётся с приоткрытым ртом и морщится лбом. Ждёт, наверное, что я расхохочусь и спишу всё на шутку, но этого не будет. Я не шучу.

— Наш первый поцелуй не должен быть таким, — объясняю.

Он шумно втягивает воздух. Его ладони скользят к моим бёдрам и едва касаются через джинс.

— Тогда либо находишь другой способ попробовать, либо сдаёшься и отдаёшь мне победу.

Такого варианта у меня нет. Я выталкиваю из головы всё лишнее, игнорирую его пальцы, скользящие ниже по моим бёдрам, и умоляю мозг выдать толковую идею.

У «поцелуя» много определений. Универсального нет, верно? Поцелуй с языком — поцелуй. «Чмок» — поцелуй. А если я…

Я резко дёргаю его к себе. Он таращит глаза и берёт себя в руки. Хочет что-то спросить — не даю. Снимаю нижнюю губу зубами и прижимаю к ней язык, втягивая вкус плода страсти. Хайдес рвёт дыхание, горячая струя ударяет прямо мне в рот. И мне безумно хочется по-настоящему поцеловать его — несмотря ни на что, несмотря на игру.

Он пытается превратить мой приём в поцелуй, но я кусаю сильнее — и он замирает. Когда вкуса не остаётся, переключаюсь на верхнюю губу и повторяю всё точь-в-точь. Его пальцы вжимаются в мои бёдра так властно, что я не удивлюсь, если сейчас штаны разлетятся. Больно не становится — наоборот.

Я отталкиваю его голову и облизываю губы, собирая остатки.

— Неплохо, — произношу. Не понимаю, как мне удаётся говорить спокойно, когда дрожит буквально каждый сустав.

Хайдес тоже не пытается держать вид:

— Про фрукт?

Я спрыгиваю со стола, но он не даёт пройти — прижимает меня корпусом. Я улыбаюсь, глядя из-под ресниц:

— Про твои губы, — поправляю.

Выскальзываю из его рук и, не оборачиваясь, оставляю его одного на кухне.

Глава 24

Ночь светлячков

У Эроса было три облика: Антерос — взаимная любовь, Имерос — вожделение, и Потос — недостижимая любовь, сопровождаемая сожалением. Люди чаще всего гонятся за последним — за «второй половинкой яблока», которая однажды сделает их целыми.

— Тебе бы стоило завязать волосы, Рапунцель, — первое, что бросает Хайдес Аполлону, едва переступает порог спортзала, а я — следом.

Аполлон криво улыбается, совсем не задетый подколом:

— Уже собирался, но спасибо за заботу.

— Доброе утро, Хайдес, — говорю я самым вежливым тоном, на какой способна.

В ответ Хайдес роняет на пол штангу. Блины на концах грохочут так, что дрожит пол.

— Привет, — отрезает он, даже не глядя на меня.

Я уже открываю рот, чтобы велеть ему прекратить корчить из себя придурка, пока я не выбила это из него пощёчинами, как Аполлон кладёт ладонь мне на плечо и качает головой:

— Оставь.

— Надеюсь, ты прогнал её по стадиону, прежде чем тащить сюда, — облаивает Хайдес. И только теперь замечаю: на руках у него никакой защиты, даже бинтов.

Аполлон остаётся непоколебим:

— Конечно. Я бегал с ней, за компанию.

— Какой благородный жест, — произносит Хайдес фальшиво-растроганным голосом. — Что дальше — поедешь копать колодцы в Африке?

Аполлон его игнорирует и машет мне к мешку. Руки у меня уже забинтованы, один перчатка надета. Он помогает натянуть вторую, подтягивает завязки и отпускает только убедившись, что всё сидит как надо.

— Почему он сегодня в таком мерзком настроении? — шепчу. — Кто-то оставил злой коммент в его блоге на Tumblr?

Губы Аполлона еле сдерживают улыбку:

— Он злится, потому что тренирую тебя я, а не он.

Я замираю с открытым ртом:

— Не может быть.

— Ещё как. — Он кивает на мешок — сигнал начинать.

Я бью вяло. Глубоко вдыхаю, пытаюсь собраться, но опять расслабляю корпус и оборачиваюсь к Аполлону:

— Это очередная его «дивность»? Он считает себя лучше тебя и потому хочет быть единственным тренером? Как вы это терпите?

Взгляд Аполлона нечитабелен. Что бы ни мелькнуло у него в голове, он ловит мой вопросительный взгляд и отодвигает мысль в сторону:

— Не совсем так, Хейвен. Сфокусируйся на тренировке.

Краем глаза замечаю: Хайдес застыл, хмурясь, и уставился на нас. Стоит нашим взглядам встретиться, как он резко отворачивается и врезает по другому мешку на противоположной стороне. Я улыбаюсь про себя. Он такой ребёнок в своей обидчивости, что меня это не бесит — меня это уморяет.

Я поднимаю руку — и тут Аполлон цокает языком. Замираю, ладонь в воздухе. Он подходит, встаёт за спиной. Одна ладонь ложится на мой бок, другая — на открытое плечо. Пальцы скользят к плечевой кости и локтю, поправляют стойку.

Его лицо почти у моего, подбородок едва касается моей кожи.

— Вот так, Хейвен, — шепчет он.

Хотя он вспотел после пробежки, от него пахнет восхитительно. В отличие от Хайдеса с его «свежестью», Аполлон пахнет цветами и ванилью. Этот аромат заполняет лёгкие, и я совершаю самую глупую вещь — закрываю глаза на пару секунд, смакуя.

Грохот удара по мешку заставляет вздрогнуть и меня, и Аполлона. Хайдес смотрит на нас, готовя новый удар:

— Ты её тренируешь или просто лапаешь?

Аполлон нарочито покашливает:

— Так вот, я говорил…

Ещё один зверский удар.

Аполлон убирает от меня руки и отступает на несколько шагов, глядя на брата.

Хайдес бьёт снова — уже мягче.

Аполлон проводит ладонью по волосам, забыв, что они стянуты в низкий хвост, и избегает моего взгляда:

— Положение правильное. Пробуй ещё.

Вторая попытка выходит куда лучше первой — это замечаю даже я, всё ещё плохо разбираясь. Аполлон удовлетворённо кивает и велит продолжать. Хайдес с той стороны не удерживается от комментария:

— Молодец, бабуля Хейвен.

Я фыркаю и снова в стойку. Каждый раз, когда у меня получается сделать что-то правильно — когда я держу дыхание, когда дольше не сдыхаюсь на пробежке — я чувствую, как сила разливается по венам. Это даёт азарт — ехать в Грецию и выдержать этот нелепый поединок Лайвли. И да, ещё мысль, что на кону — тринадцать миллионов. Возможно, это даже важнее остального.

Я наношу ещё серию ударов — и знаю, что прогресс есть. Хайдес не язвит, Аполлон не поправляет ноги и руки, и на миг я верю: у меня получится.

Дверь распахивается — и меня обрывает. Гермес вваливается так беззаботно, будто его ждали и так, и надо.