— Могу попросить собаку, — заявляет Лиам, размахивая бумажкой. — Нет-нет, лучше дрон! Буду доставлять девушкам цветы и покорю их всех.

Перси пристраивается рядом и дружески толкает меня плечом. Протягивает листочек, видно, взял два — себе и мне. Я улыбаюсь.

— Уже придумала?

Впереди Лиам бубнит свои варианты желаний, не замечая, что его никто не слушает.

— Допустим. А ты?

Он пожимает плечами:

— Надо хорошенько подумать. — Его взгляд уходит мне за плечо, и я прослеживаю траекторию.

У столика Лиззи разговаривает с Ньютом, одновременно подавая листок Джек. Та, едва получив, уносится большими шагами. Не догнать. Я тянусь ухватить её за рукав, но у Джек бесконечные ноги — и через пару секунд её уже и след простыл.

Хочется стукнуть брата по макушке, но в чём его вина? Если Джек не показывает ни намёка на интерес, выходящий за пределы дружбы, Ньют никогда не рискнёт. Естественно, он смотрит по сторонам. Господи, это так бесит.

— Братья Лайвли на тебя пялятся, — сообщает Лиам, вытаскивая меня из мыслей.

Я не выдерживаю — резко верчу головой, вправо-влево, пока не нахожу их. Стоят под деревом. Единственные, кто умудряется вокруг себя вырезать пустой пузырь, куда никто не суётся. У них тоже по бумажке.

Гермес машет рукой. Потом показывает на Хайдеса, строит вопросительное лицо и большим, и указательным складывает кольцо, в которое несколько раз проталкивает палец другой руки.

Афродита, стоящая позади, шлёпает его по затылку.

Я смеюсь и перевожу взгляд на Хайдеса — настолько голодный взгляд, что у меня подскакивает сердце. Волосы взъерошены, сильнее, чем обычно. Чёрная кожаная косуха обтягивает грудь, расстёгнута настолько, что видно белую футболку под ней. Он кивает, мотнув головой в сторону — мол, идём.

Передо мной, метрах в нескольких, длинная гирлянда огней, переброшенная между деревьями, полностью захватывает внимание. Кто-то уже вешает свои желания, кто-то ждёт, пока освободится место.

Я окликаю брата, и мы все вместе движемся туда. Лиам, назначенный хранителем ручек, раздаёт каждому по одной. Джек нигде не видно.

Лайвли подходят следом и как бы непрямо вливаются в нашу компанию, держась на расстоянии. Но Хайдес — как тень у меня за плечом; я и так знаю, что он рядом.

Мы ждём своей очереди, но, оказавшись перед огнями, я замираю. Я никогда не загадывала желаний. Просто потому, что у меня надежда умирает первой. Если я загадывала, это значило — оно не сбудется. Для меня это было «пусть кроссовки дотянут до следующей зарплаты отца». «Пусть счёт за свет в этот месяц упадёт, я же так старалась экономить». Мне не хочется снова просить о чём-то, что обернётся ещё одной отповедью от реальности.

Я срываю колпачок с ручки и зажимаю его губами, уставившись на белый квадратик в руке. Хайдес выравнивается со мной, приподнимая бровь. Он, похоже, уже написал своё — складывает лист и цепляет на гирлянду. Вместо того чтобы уйти, остаётся и смотрит на меня.

Я игнорирую его свежий запах и тихий шорох кожи его куртки, задевающей мою. Начинаю рисовать. Не знаю почему — выходит само. Рисую стакан воды, как могу, и закрашиваю его целиком, добавляю капли, переливающиеся через край и падающие на воображаемую поверхность. Складываю листок и вешаю рядом — прямо под бумажкой Хайдеса.

Я знаю, он увидел мой жалкий арт и знает, что он для меня значит. И он не комментирует. Впервые Хайдес Лайвли меня не подкалывает.

Он наклоняется и вытаскивает у меня изо рта колпачок. Берёт из руки ручку и защёлкивает. Он всё ещё не произнёс ни слова — и я не знаю, как долго он будет держать этот обет тишины.

И вдруг его пальцы переплетаются с моими. Он ведёт меня подальше от толпы, от друзей, от брата и от других Лайвли. Я иду покорно, поражённая тем, как сильно хотела, чтобы у нас было это «вдвоём».

Мы останавливаемся у дерева на другом конце сада. Тьма, тишина, ни людей, ни света. Он отпускает мою руку.

— Зачем? — спрашиваю.

Он мнётся:

— Хотел сказать, что завтра утром тренировать тебя буду я.

Я прищуриваюсь и киваю:

— Ладно.

— Если ты не против, — добавляет с лёгкой провокацией.

— Переживу, — отвечаю в тон.

Мы улыбаемся одновременно. И, уловив это, одновременно становимся серьёзными. Я давлю смешок. Почему я так нервничаю?

Наверное, потому что каждый раз, когда остаёмся наедине, нас заносит всё дальше. После фруктов и того, как я целовала его живот, страшно представить следующий уровень.

— Ну, — разрываю натянутую тишину я. — Тогда мне лучше идти спать. Завтра кое-кто ожидает, что я явлюсь в зал на рассвете.

Он не реагирует. О чём-то думает и тщательно прячет это от меня.

— Да, тебе стоит отдохнуть, — бормочет скорее себе, чем мне.

Я поворачиваюсь, полная сомнений и досады. Он взял меня за руку, отвёл в укромный угол — чтобы сказать то, что я и так знаю? И тут же, спустя пять минут, отправить меня восвояси? Я уверена: он хотел сказать ещё, но не находит смелости.

— Спокойной ночи, — бурчу.

— Хейвен?

Я замираю с ногой в воздухе, ставлю её на траву и стою к нему спиной:

— Да?

— Я утром в зале забыл сделать одну вещь, — голос у него дрожит.

Сердце молотит.

— Какую?

Сначала он молчит, и мне хочется упасть на землю и заорать от фрустрации. Но потом до меня долетает одно слово:

— Эту.

Я не успеваю повернуться — он сам меня разворачивает. Его пальцы намертво охватывают мой запястье — и мы оказываемся лицом к лицу. Я пытаюсь что-то сказать, но его ладони уже обрамляют моё лицо, и наши губы встречаются.

Глава 25

Богиня

Аид — владыка множества богатств, даров земли: драгоценные металлы, символы твёрдости и постоянства. Но у Аида есть и великая слабость — страсть к Персефоне.

Хайдес

В тот миг, когда мои губы касаются губ Хейвен, для меня всё кончено. Обратной дороги не будет. Я много раз пытался представить, как это — поцеловать её, и всегда приходил к одному ответу: чертовски прекрасно. В этом я не сомневался ни секунды.

Не помню, когда впервые задался этим вопросом. Может, в тот день, когда увидел, как она идёт в западное крыло Йеля, с бейджем первокурсницы на груди. Может, когда она напрямик спросила, откуда у меня шрам на лице. Может, в вечер открытия игр, когда была готова раздеться перед всеми, хотя и выиграла. А может, и не было «первого момента». Может, мысль о её поцелуе поселилась в голове сразу, как только мои глаза увидели это смешное, нежное лицо, прозрачную кожу и розовые щёки. Ее миниатюрное тело и тонкую талию, которая переходит в бёдра — туда, где я хочу прижать ладони и больше никогда не убирать.

Любая её провокация, каждое резкое слово, каждый наезд, каждая фраза, брошенная мне в лицо с яростью… ничто из этого не способно выбить из головы желание узнать вкус её губ. Желание коснуться каждого сантиметра голой кожи и целовать, пока не сотру до последней искорки терпения.

Меня ничто не заводит сильнее, чем решимость. А эта девчонка — самая решительная из всех, кого я знал. До упрямства, до глупой гордости. И я такой же идиот: знаю, что каждый раз, когда она вляпается, буду рядом, чтобы вытаскивать.

Но я ошибался. «Чертовски прекрасно» — это оскорбление для её мягких, горячих губ, которые двигаются навстречу с той же жадностью, что и мои. Это гораздо больше.

В жизни я целовал много. Поцелуи были только ступенькой к сексу: не интересовали, а иногда раздражали. Но Хейвен… Чёрт, я мог бы целовать её часами, не дотронувшись больше ни до чего.

Её руки обнимают меня за шею, мои ладони ложатся на бёдра — тяну её ближе, пока наши тела не слипаются, будто я хочу вмонтировать её в себя. Прижимаю к шершавой коре дерева, не отрываясь от её губ.

Первым прошу разрешения — язык легко находит дорогу внутрь, и Хейвен жмётся ко мне ещё сильнее. Я рычу, как зверь: не думал, что она хочет того же, что и я, — до такой степени. И теперь я хочу лишь сорвать с неё одежду и дать то облегчение, которого она так отчаянно просит.

Запускаю руки под её худи, нахожу горячую гладкую кожу — ту самую, к которой уже прикасался, поправляя её на тренировках. Сейчас можно дальше. Играю с краем спортивного топа, пропуская под него только указательный. Касаюсь подушечкой соска — Хейвен стонет, прямо мне в рот. Так громко, что ей приходится прервать поцелуй и откинуть голову.

Я замираю, чтобы смотреть. Чтобы жадно разглядывать. Щёки пылают, губы распухли от моих поцелуев, дыхание рвётся, медные пряди беспорядочно обрамляют лицо. Она — богиня. Моя богиня, которая просит, чтобы её трогали и поклонялись ей.

— Не останавливайся, — шепчет без тени стыда, без тормозов, ослеплённая желанием.

Я целую её шею долго, с нажимом. Кожа покрывается мурашками.

— Хейвен, если бы мы не были в саду кампуса, я уже стоял бы на коленях между твоих ног.

Так и поступают с богинями: преклоняешься и поклоняешься. И я хочу сделать это с Хейвен — пока её ноги не задрожат, а она не кончит мне на язык, едва держась на них.

Глаза Хейвен распахиваются. То ли рефлекс, то ли осознанно, но она сильнее прижимает таз ко мне. Я подхватываю движение, расстёгиваю две верхние пуговицы на её джинсах, просовываю ладонь и хватаю её за ягодицу. Тяну ещё ближе — она захлёбывается воздухом.

— Так лучше? — шепчу в ухо. — Или отвести тебя в комнату и снять их сразу?

Не знаю, как далеко она хочет зайти. Сегодня утром мы метались между руганью и тем, что чересчур интимно. Поцеловал первым я — и она не отстранилась. Но чего она от меня хочет? Мне нужно, чтобы она сказала. Вслух. Я хочу слышать её сбивчивый голос, когда она попросит запереть дверь и доводить её всю ночь снова и снова.

— Я… — сбивается она. Тело продолжает тереться обо мне, отчаянно вымаливая удовольствие, которое я дал бы ей бессчётно — только скажи «да».

Скажи «да», Хейвен.

— Хейвен? — зову.

Она не отвечает. Берёт мою руку, всё ещё прижатую к её ягодице, и неловко ведёт её вперёд. Я ищу в её глазах подтверждение тому, что она просит, — и получаю его в поцелуе. Жадном, напористом.

Моя ладонь тонет в тепле её кожи и ложится на мягкий лобок. Стоит опуститься на пару миллиметров, Хейвен кусает мне губу и снова стонет. У меня коротит мозг. Я перестаю думать. Веду указательным по всей длине её влажной щели, пока она запрокидывает голову и стукается затылком о кору. Один раз шепчет моё имя. Она настолько мокрая, что я готов послать к чёрту приличия и закончить прямо здесь, в саду, в нескольких десятках метров от толпы студентов, которые вешают свои тупые желания на деревья.

Засовываю всю ладонь в её трусики — Хейвен вцепляется мне в волосы у шеи. Трётся о мою ладонь, её тело дрожит так сильно, что я подстраховываю — удерживаю, чтобы она не рухнула.

Я не свожу с неё глаз, пока она старается не шуметь и кусает собственные губы. Я любуюсь ею, как самый верный своей вере человек — своим божеством. И во мне растёт, ширится желание обладать — всеми способами. Видеть её голой в моей постели и прижимать к себе, пока я вхожу в неё и дарю все оргазмы, которых больше ей никто не даст. Хочу, чтобы она умоляла кончить. И хочу, чтобы она кончала столько раз, чтобы в итоге умоляла о передышке.

— Ты — богиня, — вырывается. — Единственная женщина, которой я позволил бы усесться на моё лицо и использовать меня столько, сколько, блядь, ей вздумается, — рычу и ввожу средний палец.

Хейвен закатывает глаза от удовольствия и бросается мне на шею, оставляя дорожку поцелуев, от которой я рискую окончательно лишиться рассудка.

— Пойдём отсюда… — шепчу, собирая волю в кулак, чтобы не застонать. — Пойдём в комнату. Хейвен, дай мне…

И тут из ниоткуда взлетает голос Бритни Спирс — …Baby One More Time. Мы каменеем, а я всё ещё с пальцем внутри неё. Только через несколько секунд отстраняемся, и Хейвен выдёргивает телефон из кармана куртки.

— Это брат. Чёрт. Сколько нас нет?

Я не знаю и знать не хочу. Знаю одно: брат не брат, я бы с удовольствием заехал ему в челюсть за то, что он прервал, возможно, лучший трах в моей жизни.

Хейвен принимает звонок, выдержав паузу, чтобы выровнять дыхание. Пока она объясняет, что отошла «на минутку», я застёгиваю ей джинсы и поправляю свои. Настроение у меня такое, что капитан «Титаника» на их фоне проживал лучший день в карьере.

— Ладно. Тогда я с Джек вернусь в комнату. Увидимся завтра, — заканчивает она.

Сжимаю кулак, только бы она не заметила.

— Всё в порядке? — голос меня сразу сдаёт. Жалкий.

Она уже выровняла дыхание. И явно соображает лучше меня, который до сих пор думаю о своих пальцах, скользивших по её…

— Да. А ты? Ты как-то не очень.

Когда она наконец встречается со мной взглядом, у меня нехорошее предчувствие.

— Как думаешь, Хейвен? У меня в трусах эрекция размером со столб и картинка тебя голой в голове. А ты хочешь уйти. Как мне должно быть?

Она замирает с открытым ртом; если бы не темнота, я бы точно увидел, как она краснеет. Заправляет волосы за уши — без надёжи на порядок.

— Мы поддались моменту, Хайдес. Так не должно было быть.

Больно сильнее любого удара, что я ловил в жизни.

Я прикрываю глаза; злость подступает, ломится наружу.

— Наоборот — должно. И должно повториться, — говорю.

Она улыбается — и это сводит меня с ума.

— Хайдес.

Я внимательно её изучаю. Пары секунд хватает, чтобы понять: она бежит от страха. Она тоже хочет. Хочет вернуться туда, где нас оборвали. Я вижу это по тому, как избегает меня взглядом, по сцепленным пальцам и плотно сжатым бёдрам — будто пытается не замечать, насколько там сыро.

— Ладно, — соглашаюсь, готовясь поддразнить и довести до края. — Ты права. Не стоило. И больше не будет.

Её глаза впиваются в мои. Удивление вспыхивает и тут же прячется.

— Прекрасно.

Я киваю на ближайшие двери:

— Я провожу тебя до комнаты.