— А в био написал бы: «Ищу того, кто вызовет эрекцию в сердце, а не в штанах».

Аполлон обхватывает Гермеса за плечи, смеясь над всей сценой. Вскоре и я смеюсь вместе с ними. Гермес уже готов добавить ещё, но Хайдес наставляет на него палец:

— Только попробуй сказать ещё слово, и…

— И что? — провоцирует Гермес, наклоняя голову. — Запустишь в меня свою маску для волос с аргановым маслом? — Он обращается ко мне: — Банка огромная, тяжёлая. Весь шкаф в ванной занимает.

Пока всё не скатилось в очередную перепалку, я решаю вмешаться:

— Ладно, было весело, но мне нужно продолжать тренировку.

Аполлон подходит ко мне. Лицо его свободно от привычной рамки длинных волос — они собраны в низкий пучок. Он ослепительно красив.

— Тогда давай.

— Я её тренирую, — встревает Хайдес. — Отойди.

Аполлон даже не смотрит на него. Проверяет мои перчатки и подтягивает завязки.

— Наш отец сказал, что тренировать её должны мы оба. Один раз ты меня обманул — хватит.

— Перчатки и так были идеальны, пока ты к ним не полез, — бурчит Хайдес.

Но я застреваю на другом:

— «Обманул» в каком смысле? Когда?

Гермес широко распахивает глаза и довольно улыбается. И тут я понимаю: сейчас будет признание, от которого Хайдес покраснеет. Надеюсь. Сам Хайдес делает шаг вперёд:

— Аполлон, клянусь, если ты…

— На днях я спросил, когда моя очередь тебя тренировать, — объясняет Аполлон. Встаёт рядом с мешком и жестом подзывает меня ближе. — Хайдес сказал прийти сюда в девять, уверяя, что найду тебя готовой. Похоже, он перепутал время.

Я смотрю на Хайдеса. Он отворачивается, и лёгкий румянец заливает его скулы — хотя это может быть и от злости, которую он вот-вот выльет на брата.

— Чушь, — бормочет он. — Я сказал в шесть. Если у тебя уши дырявые, это не моя проблема.

— Конечно, Хайдес, — поддакивает Аполлон с иронией. Подмигивает мне, и я кусаю губу, чтобы не рассмеяться.

Задетый, Хайдес отходит в сторону и садится на ближайшую скамью у мешка. Аполлон сосредоточен на мне. Встаёт за спиной и кладёт тёплые ладони на мои открытые плечи, мягко и бережно поправляя стойку. Его пальцы скользят вниз по моим рукам.

— Вот правильное положение, — шепчет он.

Я тяжело сглатываю.

— Окей.

Краем глаза бросаю взгляд на Хайдеса. Гермес уже уселся рядом с ним, открыв пакет чипсов. Лицо Хайдеса — сама ярость. Поднятый подбородок должен был бы выглядеть равнодушием, но в его версии — пародия на равнодушие.

— Хейвен? — зовёт Аполлон. Я возвращаюсь к нему. — Ударь, давай.

Я поднимаю руку в перчатке — и в тот же миг Гермес с треском разрывает пакет чипсов. Мы все оборачиваемся. Он засовывает в рот чипс и таращится на нас, не жуя.

— Что?

Хайдес толкает его локтем:

— Герм.

Тот протягивает ему пакет:

— Хочешь?

Я вздыхаю, но на лице играет улыбка. Снова поворачиваюсь к мешку и бью, не задумываясь. Мешок остаётся на месте.

Гермес прыскает.

— Теперь понимаю, почему ты такой злой, — комментирует он, глядя на Хайдеса. — Она и правда никакая. Или это ты такой никчёмный тренер?

— Закрой, блин, рот, — чеканит каждое слово Хайдес.

Аполлон не обращает внимания. Снова поправляет мне руку:

— Само движение верное. Нужно лишь добавить силы, ладно? Думай о том, что бесит сильнее всего, и бей. Ты справишься.

Голос Хайдеса звучит в моей голове — сперва как шёпот, потом громче и громче, не давая от него отгородиться. Его колкие фразы всплывают одна за другой, и злость, которую я обычно давлю, прорывается наружу.

«Только что родившийся теленок бегал бы быстрее.»

Я бью.

«Даже на четвереньках я быстрее тебя.»

Ещё удар, сильнее. Но недостаточно.

И вот я переключаюсь с его злых «мотивашек» на другое. На то, что подавляю ещё сильнее: на свою дикую, изматывающую фрустрацию из-за Хайдеса и чувств к нему.

Я не знаю, чего хочу от него. Не знаю, чего он хочет от меня. Не знаю, что у нас. Не знаю, стоит ли это чего-то такого, чтобы давать определение. Не знаю, думает ли он обо мне, а потом сжимает кулаки, выгоняя мысль. Не знаю, просто ли я его эксперимент или нечто большее.

Я начинаю лупить мешок сериями ударов, настолько сильными, что руки горят от напряжения. Мышцы жгут, грудь тяжело вздымается, дыхание чаще, чем после круга по йельскому двору.

Аполлон отводит мешок с моей траектории, и я опускаю перчатки вдоль бёдер. В его лице — тревога, но и удовлетворение.

— Думаю… ты поняла, Хейвен.

Справа Гермес застыл с открытым ртом, чипс повис в руке.

Хайдес вскакивает. Если это возможно, он ещё более раздражён.

— Поздравляю, братишка, ты сделал из Хейвен бабулю, — язвит он, без намёка на добродушие.

— Может, если бы ты сменил стиль подбадривания, у тебя бы тоже получилось, — парирую я. Поднимаю руки в немой просьбе помочь снять перчатки.

Аполлон уже шагает ко мне, но Хайдес опережает его и бросает сердитый взгляд. Сдирает перчатки с моих рук резкими движениями и запускает их в Гермеса. Тот едва не падает, уворачиваясь. Ругается с набитым ртом, и крошки летят во все стороны.

Я иду к рюкзаку, беру полотенце и вытираю пот, струящийся по животу и спине. Чувствую себя так, будто по мне два часа катался танк. Хочу только душ.

— …тренируй её сам, раз у тебя выходит лучше, чем у меня, — доносится голос Хайдеса у меня за спиной.

Этого хватает, чтобы у меня проснулся запал. Я оборачиваюсь, держа бутылку.

— Что? Ты хочешь меня бросить?

Он даже не смотрит — в отличие от Аполлона.

— Если мои методы не подходят, а Аполлон лучше справляется, то зачем? Пусть дальше будет он.

Я ловлю ртом воздух, подбирая самые едкие слова, лишь бы признать, что не хочу. Аполлон понимает: уговорить его могу только я, и молчит, ожидая.

— Послушай, Хайдес, — начинаю, откручивая крышку. — Ты мне нужен. С твоими адскими пробежками я больше не задыхаюсь после лестницы. Это уже результат, не находишь?

Хайдес морщится:

— Отстой.

Я закатываю глаза и продолжаю. Отпиваю холодной воды, наслаждаясь секундным облегчением.

— Вы оба мне нужны. В разных вещах. Вы — ключевые. Я хочу победить, и для этого мне нужны двойные тренировки. Сейчас у меня слишком много на кону.

— Она права, — вмешивается Гермес. — Аполлон зверь, всё в силе. Хайдес — стратег, играет по правилам. Вы как две стороны одной печеньки, и…

Хайдес поднимает руку. Только теперь я замечаю, что он уставился на меня с нахмуренным лбом и прищуром.

— Хейвен. Что значит «слишком много на кону»?

Три пары глаз парализуют меня. Три брата Лайвли делают шаг вперёд синхронно. Я пятюсь, пойманная с поличным.

— Ничего.

— Чушь, — рычит Хайдес. Рука уходит в волосы, и он растрёпывает их ещё сильнее. — Немедленно скажи правду.

Я тяну время, делая глоток. Потом ставлю бутылку и сажусь. Говорю, не отрывая глаз от носков кроссовок:

— В ночь моего сюрприза я встретила вашего отца. Точнее… это он меня нашёл.

Молчание. Огромная, давящая тишина, полная напряжения и неверия.

— Невозможно, — шепчет Аполлон.

— Ты уверена, что это был наш отец? — спрашивает Гермес.

Я пожимаю плечами:

— Глаза психа и голос слишком вежливый для угроз?

— Да, звучит как он, — подтверждает Гермес.

Тень нависает надо мной — поднимаю взгляд. Хайдес стоит совсем близко.

— Что он сказал? Что случилось? Он тебя тронул? Хоть пальцем коснулся? Хейвен, ты должна рассказать всё.

— Хайдес, — мягко одёргивает Гермес. — Чтобы она всё рассказала, ей нужно рот открыть, а ты перестать её засыпать вопросами. — Он улыбается с видом человека, который понял кое-что раньше всех.

— Он сказал, что знает о долгах моего отца — о долгах, что оставила мама после смерти, — шепчу. — И что, если я выиграю вашу игру, в Греции, мой приз — тринадцать миллионов долларов.

— А, — откликается Аполлон, ничуть не поражённый. — Да, похоже на правду. Часто в играх разыгрывают большие деньги. Наши родители очень богаты.

Ага. Теперь я это уже усвоила. Не каждый предложит тринадцать миллионов за победу в бою без правил в Афинах, с парнем по имени «Хайдес».

Трое братьев перешёптываются, но я снова проваливаюсь в спираль мыслей про тринадцать миллионов и даже не пытаюсь подслушать.

Хлопок закрывающейся двери заставляет меня поднять взгляд. Я удивляюсь: Аполлон и Гермес ушли, оставив меня наедине с Хайдесом. Интересно, зачем?

Он молча убирает перчатки на место. Опускается на одно колено, чтобы снять с моих рук эластичные бинты поверх перчаток — дополнительную защиту. Сворачивает их и встаёт.

Я не даю ему уйти:

— Хайдес.

Он останавливается:

— Да?

— Я хочу эти тринадцать миллионов больше, чем хотела когда-либо что-то в жизни, — признаюсь, чуть смутившись. — Обычно осуждают тех, кто придаёт деньгам слишком большой вес. Люди любят повторять пустые фразы вроде «деньги не приносят счастья». Верно. Иногда. В моём случае деньги облегчили бы жизнь моему отцу. И мне тоже. Это было бы как вынырнуть после лет, проведённых с головой под водой.

Хайдес долго меня изучает. Его взгляд обводит каждый сантиметр моего лица, останавливается на губах, кадык заметно дёргается.

— Я понимаю.

— Но это не та игра, на которую я надеялась, — продолжаю. — Я хороша в играх. В любой другой, кроме борьбы, я могла бы обыграть тебя и всех твоих братьев. Ты знаешь, вы знаете, мы оба знаем.

Он наклоняется ближе. Поддевает мой подбородок указательным пальцем — легко, чтобы лучше видеть меня. И снова задерживается на моих губах.

— Не нужно объяснять. Я знаю, о чём ты. Ты — как я. Как мы. Ты любишь игры. Любишь чувство победы. Любишь даже те секунды паники, когда почти проигрываешь и вынуждена искать выход. Я понимаю. Я уважаю это. И мне жаль, но единственная партия — на ринге, против меня.

Я резко выдыхаю, и всё тело пробивает озноб, который он, конечно, замечает.

— Окей, — бурчу и кривлю глупую гримасу. — Ненавижу игры с физическим контактом.

Лицо Хайдеса озаряется озорством:

— Все игры с физическим контактом, Хейвен?

Я мну плечами:

— Ну, я не так много их знаю.

Чёрный вихор падает ему на лоб, он прикусывает губу:

— Приходи в кабинет кулинарного клуба Аполлона сегодня в девять. Поиграем вместе. Без ударов и пинков. Увидишь, некоторый физический контакт делает игры интереснее.

Предложение застает меня врасплох, хотя не должно — Хайдес такой же импульсивный, как и я.

— Ладно, — выдыхаю тоненько. Любопытство, смешанное с предвкушением новой игры, уже захватывает меня. — Я согласна.

Ещё как согласна.

Впервые за сегодня — с того момента, как он, как обычно, ждал меня у двери комнаты, — Хайдес позволяет себе улыбку. Улыбку только для меня. Первую за день — и её вызвала я. Невероятно.

Я собираю свои вещи, а он готовится к своей персональной тренировке. Он всегда так делает. Заметив, что он даже не собирается наматывать бинты и хочет бить по мешку голыми руками, я меняю курс. Беру белый рулон. Едва я открываю рот, Хайдес резко мотает головой.

Я кладу ладонь ему на грудь — кожа горячая, и от этого у меня перехватывает дыхание. Толкаю, пока его дивская задница не плюхается на скамью. Делаю по-его: опускаюсь на колени, беру одну руку, затем другую. Наматывать бинты я уже научилась — подтверждение тому его молчание и внимательный взгляд, без ядовитых комментариев.

Закончив, я не решаюсь поднять на него глаза. Встаю, тщательно избегая любого лишнего касания. Разумеется, Хайдес не даёт мне так просто улизнуть.

Он перехватывает моё запястье, но не разворачивает меня силой:

— Я знаю, что вам действительно нужны эти тринадцать миллионов. Но я надеюсь, что однажды самой желанной вещью для тебя будут уже не они.

***

— Клянусь, — таращит глаза Лиам. — Клянусь, профессор назвал моё эссе «блестящим и трансцендентным»!

— Хотя бы знаешь, что это значит? — спрашивает Джек, проглотив кусок салата.

Лиам улыбается — будто ждал именно этого вопроса:

— Конечно. Блестящее — это…

— Не «блестящее». «Трансцендентное», — перебивает она.

Лиам хмурится:

— А. Нет.

Мы с Перси переглядываемся, едва сдерживая смех. Брат, сидящий рядом, качает головой — раздражённо, но уголки тонких губ тянутся в улыбку.

С той ночи, с моего «сюрприза», у нас идиллия. Я уже начинаю думать, что можно и не посвящать его в будущую поездку в Грецию. Исчезну на пару дней под предлогом встречи со старыми друзьями — он и не узнает. Как ему узнать? Ну, разве что я умру, и об этом покажут по новостям. Тогда да. Но в таком случае я уже умерла — лекции читать будет некому.

Возможно, если сказать, что на кону — и как это поможет нашей семье, он передумает. В конце концов, я делаю это ради нас. Из любви. И немножко потому, что я игроманка, ладно.

— Эй, Ньют, — окликает Перси, вертя в воздухе вилкой и хихикая. На гладких щеках проступают две ямочки. — Лиззи снова на тебя пялится.

Брат дёргается и изо всех сил не смотрит в её сторону.

Лиам, наоборот, вскакивает, чтобы разглядеть лучше:

— А, точно. И сейчас смотрит. Привет! — машет рукой.

Джек, сидящая рядом, дёргает его за рукав свитера:

— Прекрати уже.

Лиам вооружается вилкой и ножом, расправляется с остатками стейка:

— Ладно-ладно, доем.

Я издаю протяжный, обречённый звук. Лиам — живое пособие по «семи видам интеллекта». Учится блестяще, но жить… не умеет. Никогда не встречала человека, которому жизнь давалась бы хуже. Это почти трогательно.

Проверяю время на телефоне. Без десяти девять — мне к Хайдесу. Встаю. Я так нервничаю, что стул скребёт о пол, и все оборачиваются.

— Уже уходишь? — приподнимает бровь Ньют. В тарелке у него ещё половина ужина.

Я треплю ему волосы, он фыркает, а потом щипает меня в ответ:

— Устала. Приму душ и немного почитаю перед сном.