— Офигенный, — шепчу. — Спасибо.

Он резко поворачивает голову. Я не решаюсь ответить взглядом — гляжу вперёд.

— Аполлон может быть идиотом, но на кухне у него не бывает провалов.

— Ага. Хотя этот торт намного вкуснее того, шоколадного, который мы делали вместе, — решаюсь я.

Хайдес застывает на пару секунд, потом наклоняется ко мне, ловит мой взгляд — и я позволяю. Он так горд, что у меня сердце трескается пополам.

— Ты правда так думаешь? Ну, облака из сливок, честно, могли бы получиться лучше. И ему пришлось переделывать три раза, пока вышло как надо, но…

Я тихо смеюсь:

— Хайдес. Он идеальный.

— Значит, ты догадалась, что это я.

— Да.

Он лениво потягивается и приподнимает бровь:

— Тогда я пойду и набью Аполлону морду.

Я заливаюсь смехом, когда Хайдес встаёт. Останавливаю его, беря за руку, — он опускает взгляд на наши сплетённые пальцы. Он не сжимает в ответ, но подушечка его большого пальца едва-едва проводит по моей коже — так быстро, что мне может показаться.

Я слегка тяну его обратно, усаживая рядом:

— Почему ты решил, что утреннее небо — это про меня?

Он смачивает губы. Похоже, это последний в мире вопрос, которого он хотел, — и я понимаю его. А для меня сейчас это единственный ответ, который мне нужен.

— Это не просто утреннее небо, — поправляет он. — Аполлон много молчит, много слушает, а пересказывать не умеет. Я снова хочу ему врезать.

Я сжимаю его руку:

— Хайдес.

Он запрокидывает голову, затылком упирается в спинку. Нос — к небу, глаза закрыты.

— Это не просто утреннее небо. Это ясный полдень, тёплый, светлый день. Знаешь, когда поднимаешь взгляд, а солнце так слепит, что ты щуришься, морщишься от боли и прикрываешься ладонью?

Я киваю, но вспоминаю, что он не видит:

— Да.

— Ты ровно это чувство, Хейвен, — выговаривает он каждое слово.

Я молчу пару секунд. Вообще не то, чего я ждала.

— Не уверена, что это комплимент.

Его лицо поворачивается ко мне, на губах — насмешливая улыбка:

— А кто сказал, что я хотел сделать комплимент?

Я отпускаю его руку и скрещиваю руки на груди:

— Ты мудак.

— Солнце слепит. И как бы ни было больно и неприятно смотреть на него невооружённым глазом, мы всё равно это делаем. Подумай. Помнишь, как впервые попыталась на него посмотреть? Помнишь, сколько раз повторяла, зная, что человеческий глаз не выдерживает такой яркости? Это маленькая вредная привычка, от которой не избавляешься. Ты продолжаешь смотреть, потому что оно тебя тянет.

Неуверенность в его голосе подсказывает: такой объяснения он мне давать не хотел. Скорее всего, не хочет и продолжения. Да я и не смогла бы — ладони вспотели, сердце колотится.

— Если я — солнце, то ты кто? Луна? День и ночь?

С его губ срывается чарующий смешок:

— Я — облака. Те, что порой встают между солнцем и людьми и прячут его от всех. Чтобы оставить его, эгоистично, себе одному.

Жар вспыхивает в каждом нерве. Пусть хоть минус за бортом — мне всё равно жарко. Я шумно сглатываю и тут же краснею от неловкости.

— Понятно.

— Хейвен?

— М-м?

— Повернись.

Я поворачиваюсь — его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Приходится чуть наклонить голову, чтобы наши носы не соприкоснулись.

— Прости, что я такой… трудный, — выдавливает он. Не в его стиле — для такой Дивы, как он — признавать свои косяки. — Я не знаю, что значит делать что-то нежное, потому что в детстве мне этого не дали. Я не знаю, что значит заботиться о ком-то, потому что обо мне никто не заботился. Я не знаю, как звучит «я тебя люблю» из чьих-то уст, потому что мне этого никогда не говорили. Я знаю только, как это произношу я. Я не знаю, как гладят человека, и не знаю, что чувствуешь, когда тебя гладят. Я знаю одиночество, когда ты один, и одиночество, когда ты среди людей и никому до тебя нет дела. Я тот придурок, который делает что-то хорошее и не признаёт этого, прячет и приписывает другому. И я тот придурок, который говорит не то и не понимает этого, пока ему не ткнут носом.

Глаза щиплет. И всё же я улыбаюсь — или пытаюсь. Не знаю, как ответить, потому что что вообще скажешь парню после таких признаний?

Я поднимаю руку к его лицу — к той стороне, где шрам. Хайдес прищуривается и едва отшатывается, но я молча успокаиваю его, и это, кажется, срабатывает. Сначала касаюсь тыльной стороной пальцев — он напрягается. Но когда прикосновение остаётся мягким и ровным, он выдыхает. Я принимаю его лицо в ладонь и большим пальцем слегка провожу по мягкой коже. Держу ритм, и глаза Хайдеса медленно закрываются, будто он готов заснуть.

— Вот это, — шепчу, и голос срывается, — так ощущается, когда тебя гладят по-настоящему.

Серые радужки впиваются в меня. Хайдес приоткрывает губы, и я не могу оторвать взгляд.

— Mou arései pára polý. Mi stamatás na me angízeis, — шепчет он. («Мне очень нравится. Не переставай меня трогать.»)

Я не успеваю спросить, что это за язык и что он сказал, — разухабистый смех Лиама и Гермеса прорывает ночной йельский двор, и мы оба вздрагиваем. Быстро делаем вид, будто ничего не было. Хайдес откашливается.

— Пойду возьму кусок торта, — объявляет, уже поднимаясь. — Скоро вернусь.

Я киваю и остаюсь одна — гореть в темноте и надеяться, что к его возвращению кожа перестанет пылать. В голове роятся его слова — про солнце и облака — я повторяю их снова и снова, как заклинание, и уверена: запомнила навсегда.

Краем глаза ловлю белый огонёк у дерева. Он в нескольких шагах от стола, где мои друзья болтают и смеются. Свет двигается — справа налево, сверху вниз. Будто намеренно привлекает моё внимание. Высокая, широкоплечая фигура водит источником света, и у меня не уходит много времени, чтобы понять: это Хайдес.

Я поднимаюсь и иду к нему, чуть нервная. Сидеть на скамейке под взглядами брата и остальных было как-то безопаснее. Точно безопаснее, чем уходить вдвоём в темноту — непонятно куда.

Когда я подхожу достаточно близко, по позвоночнику пробегает холодок. Это не Хайдес. Мужчина такой же красивый, но от него исходит опасность, и я её чувствую. Тьма не даёт разглядеть черты, но я вижу, как его губы растягиваются в улыбке.

— Привет, Хейвен. — Голос незнаком. И, в отличие от внешности, звучит почти дружелюбно.

— Кто вы?

Он обходит меня кругом. Свет погашен — видимо, чтобы его не заметили остальные.

— Человек, который тобой очень интересуется.

— Это не ответ на мой вопрос.

Он усмехается безрадостно:

— Надеюсь, ты в таком же тоне отвечаешь и моим сыновьям. Им полезно время от времени встречать того, кто ставит их на место.

«Моим сыновьям». А кому ещё? Лайвли. Передо мной их отец? Кронос? Я настолько ошеломлена, что только раскрываю рот — и ни звука. Делаю глубокий вдох:

— Значит, вы — Папа Яблок.

Боже, Хейвен, что ты несёшь?

Он не выглядит раздражённым. Откидывается спиной к стволу, скрещивает руки и оглядывает меня:

— Надеюсь, ты приняла наше приглашение в Грецию в следующем месяце. Мы с женой очень хотим посмотреть, как ты сыграешь против Хайдеса.

— Приняла. Я не из тех, кто отступает, но… — Он смотрит с любопытством и жестом велит продолжать. — Но просить меня играть именно в тот вид — нечестно. Борьба — прежде чем игра — это ремесло, которому учатся годами.

Он кивает, довольный ответом:

— Ты права, дорогая. Разве тебе не говорили, что мы придумываем игры, чтобы ты проиграла? Какой смысл выбирать другие, если мы знаем, что в этой ты не сильна и шансов у тебя мало?

Несколько секунд — и я уже понимаю: здравым смыслом тут не пахнет по всей линии. Почему я вообще думала, что игры — выдумка одних только сыновей, а родители ни при чём?

— Это нечестно, — повторяю, как ребёнок.

— Жизнь нечестна, — парирует он. — Ты это знаешь. Твой отец это знает. Бедный твой папа — пашет день и ночь, чтобы платить счета, которые вдвое больше его зарплаты. Чтобы платить долги твоей матери. Ведь твоя мать, Хейвен, умерла, оставив долги — не так ли?

Лёд стекает в вены. Это личное. Об этом знаем только я и Ньют. Откуда он…?

— На какую сумму тянет общий долг твоего отца? — спрашивает он с нарочитым интересом. Что-то подсказывает — он и сам знает. — А, да. Пять миллионов долларов. Много, правда? Бедняга. Если ты оступишься здесь — потеряешь стипендию, и про учёбу можно забыть. То же и с твоим братом. Печальная история. — Он прикладывает руку к сердцу. — Я глубоко тронут.

— Ближе к делу, — шиплю.

Глаза его блестят. Он приближается, улыбаясь, как искуситель:

— Разве не прекрасно было бы, если бы ты могла заплатить за всё сама? Минус пять миллионов — вот так. А у тебя остаётся ещё восемь, чтобы жить куда спокойнее, чем последние двадцать лет. Верно, Хейвен? Ты не из тех, кто когда-то имел много.

Кронос смеётся моему выражению. Я уверена, у меня глаза на лоб. В голове крутится: «пять миллионов», «восемь миллионов». Тринадцать. Тринадцать миллионов долларов.

— Не может быть, что…

— Если ты выиграешь игры, — обрывает он, — ты получишь тринадцать миллионов долларов, Хейвен Коэн. А, может, и кое-что сверх того — узнаешь в своё время.

Глава 23

Плод страсти

Сын Ареса и Афродиты, Купидон — которого греки звали Эросом, — был не столько богом любви, сколько силой притяжения, воплощённой в его стрелах. Первые мифы считали его рождённым из первозданного Хаоса, мощи, удерживающей вселенную в единстве. Лишь у Гомера он обретает более романтический облик — хотя и там не обходится без драм: души, пронзённые стрелами Эроса, могли лишиться рассудка или даже уничтожить себя из-за невозможной любви.

— Хейвен, призрак моего деда, умершего четыре года назад, бил бы сильнее, — возмущается Хайдес, уперев руки в бока и глядя на меня с тоской. — Сколько ещё раз мне повторять, как правильно бить?

Я тихо обзываю его и снова ударяю по боксёрскому мешку.

— Браво, — продолжает он без остановки. Начинает хлопать. — Давай ещё раз, посмотрим, получится ли у тебя разнести себе сухожилия на запястье.

Я щурюсь и стараюсь игнорировать его ядовитые комментарии. Капля пота стекает от линии волос — я тут же стираю её тыльной стороной ладони.

Хочу сосредоточиться. Правда хочу. Хочу дать хороший удар и не слышать привычных едких фраз Хайдеса. Но голова занята другим. Перед глазами всё время стоит лицо Кроноса. Его слова прилипли к моему мозгу: если я выиграю у Хайдеса, меня ждут тринадцать миллионов долларов. Тринадцать миллионов.

— Тринадцать… — бормочу рассеянно.

— Да, тринадцать раз, как у меня яйца падали на пол сегодня утром, — огрызается Хайдес. Бьёт мешок с силой. — Давай, Хейвен.

Я выпрямляюсь. Хайдес уже не раз показывал, как наносить удар. Я помню каждое движение его тела: широкая спина, играющие мышцы рук, костяшки, покрытые шрамами, врезающиеся в мешок, и пот, делающий кожу блестящей.

Нет, не на этом надо сосредотачиваться.

Я замахиваюсь, но прежде, чем ударить, Хайдес перехватывает меня. Его пальцы обхватывают моё предплечье в воздухе, его фигура нависает надо мной. Челюсть сжата, серые глаза — тёмные, яростные.

— Хочешь, я ещё приведу в пример парочку моих мёртвых родственников? Или ты сама поймёшь, что всё делаешь неправильно?

Я вырываюсь рывком.

— Если бы ты только был чуть добрее…

— Добрее? — он хохочет, без малейшего веселья. — Хейвен, если бы я был куском дерьма, то гонял бы тебя для галочки, не исправляя и не давая полезных советов. Но я стараюсь дать тебе базу, чтобы меньше, чем через месяц, в Афинах, тебя не уложить в нокаут одним ударом. Дошло или нет?

Я сжимаю зубы так сильно, что ноют. Чувствую себя ребёнком, которого отчитывают родители, и при этом он прав.

— Я стараю…

Он перебивает:

— Нет, не стараешься. Ты витала в облаках. Что случилось?

Из его тона ясно: интереса там ноль. Скорее, он хочет знать и вычеркнуть. Поэтому я опускаю взгляд на носки кроссовок и молчу, ожидая, что он скажет «продолжай».

Дверь спортзала распахивается с грохотом.

— Доброе утро! — поёт бодрый голос Гермеса. Он входит ленивой походкой, за ним — Аполлон. Но спортивная форма — только на втором.

Настроение Хайдеса, если это возможно, становится ещё хуже.

— И какого чёрта вы здесь делаете?

Вопрос звучит так резко, что Гермес выставляет руки вперёд и отступает:

— Эй, Дива, остынь. Ты что, свой фраппучино ещё не выпил?

Я поднимаю бровь.

— Фраппучино?

Глаза Гермеса загораются.

— О, да, ты не знала? Хайдес пьёт фраппучино со сливками. Потом фоткается и выкладывает в свой блог на Tumblr вместе с цитатами Джона Грина.

Аполлон, положивший спортивную сумку на скамейку, улыбается во весь рот, не в силах сдержаться.

Хайдес рычит:

— Это неправда. — Потом добавляет: — Про блог на Tumblr. Фраппучино я пью. Они вкусные. Идите вы оба.

Я смотрю на него слишком долго, пока он не отвечает на мой любопытный взгляд.

— Тебе стоило бы реально завести блог, — говорю без намёка на сарказм. — Это было бы весело.

Гермес подходит ближе. Его зелёные штаны-клёш колышутся при каждом шаге.

— Представляешь? Пост-знакомство: «Привет, меня зовут Хайдес Лайвли, мне двадцать один. Учусь в Йеле, но почти не хожу на пары, предпочитаю стоять, прислонившись к стенам, и есть яблоки. Забочусь о волосах и пью фраппучино под One Direction. В свободное время бешусь на людей и хожу в Sephora за уходом для волос».

Я прыскаю и подхватываю:

— Второй пост: «Ребята, я реально бесился сегодня. Вгляделся в зеркало и понял: никогда не смогу целоваться сам с собой. Это так несправедливо».

Я делаю задумчивое лицо:

— А ещё, наверняка, написал бы что-то романтичное. Пронзительное, глубокое. Типа стихотворение, где сравнивает себя с чайкой в небе.

Гермес кивает серьёзно: