— У Афродиты — слон. У Гермеса — король. У Афины — ферзь. У Аполлона — конь. — Он листает дальше и останавливается на последнем.

Фигура Хайдеса — ладья. Не понимаю, правда, есть ли тут какой-то символизм или они выбрали случайно.

Я всё ещё смотрю на изображение ладьи, когда спрашиваю:

— То есть они прямо вручают её в руки?

Перси качает головой и гасит экран.

— Нет. Ты находишь её утром в пятницу у двери своей комнаты. Не спрашивай, откуда они знают, кто где живёт. К этому моменту мы все уже поняли: Лайвли могут раздобыть любую информацию.

Как вообще возможно, что никто не запрещает эти игры? Что никто не пожаловался университетскому совету? Я начинаю подозревать, что Йель всё прекрасно знает и просто закрывает глаза. Насколько же влиятельна их семья?

— Они чокнутые, — вырывается у меня шёпотом.

Ситуация тут же разряжается. Лиам хихикает:

— Вот это в точку.

У меня остаётся последний вопрос. Ну ладно, последний на сегодня, пока они не побежали жаловаться брату, какая я любопытная.

— Их игры сложные? Ну, вы хотя бы знаете, в чём они? Может, это покер? UNO? «Монополия»?

Джек встаёт с кровати. Она единственная так и не ответила ни на один мой вопрос. Выглядит раздражённой, хотя трудно сказать наверняка — эмоций на лице у неё почти никогда не видно.

— Никто ничего не знает. То есть знают только они и бедолаги, которых пригласили играть.

Я уже открываю рот, чтобы возразить.

Джек поднимает палец в мою сторону.

— Хватит, Хейвен. Выкинь их из головы. Поверь мне.

— С какой стати? — срываюсь я.

Перси поджимает губы.

— Ты помнишь, что мы тебе сказали? Они играют, чтобы ты проиграла.

Я смотрю на него в ожидании объяснения этой дикой фразы.

— А я уже ответила: это нелепо. Когда играешь, чтобы победить, автоматически заставляешь других проиграть.

Он качает головой, словно я никак не могу понять простейший принцип.

— Когда играешь, чтобы выиграть, ты сосредоточен на партии. Думаешь только о своих ходах — от начала до конца. У Лайвли в голове одно: унизить тебя и заставить пожалеть, что согласилась участвовать. Но если всё твоё внимание приковано к сопернику — это и есть игра на победу?

И этим простым рассуждением он заставляет меня замолчать.

В голове крутится один вопрос с тех пор, как Джек, Лиам и Перси рассказали мне о братьях Лайвли и их играх.

Хайдес и Афина — самые вспыльчивые. По словам друзей Ньюта, достаточно лишнего взгляда, чтобы они вскипели и достали из кармана шахматную фигуру. Боже, звучит же нелепо.

И всё же… возможно, я уже успела разозлить Хайдеса? Ладно, разозлить — нет. Но я его явно задела, когда спросила о шраме на лице. Не станет ли это моим билетом в Игры? И, главное… не слишком ли мне этого хочется?

Сегодня вторник. И хотя у меня впереди ещё три дня до ответа, нет сомнений: нетерпение будет пожирать меня заживо.

Утро. Восемь часов. Я выхожу из своей комнаты, номер 109, чтобы отправиться на первую пару. Джек ещё спала и храпела, когда я прикрыла за собой дверь.

Разворачиваю карту здания и ищу аудиторию. Проблема в том, что с моим отвратительным чувством направления я даже карту читать не умею. Навигаторы? Всегда были для меня загадкой. Особенно когда требуют «пройти ещё семьсот метров». А как я должна понимать, сколько это?

Я достаю из сумки леденец, снимаю фантик и засовываю в рот, позволяя себе последнюю попытку разобраться.

Коридоры гудят от потока студентов. Я натягиваю капюшон и стараюсь не привлекать внимание. Понятия не имею, кто здесь первокурсник, как я, но, кажется, только у меня в руках карта.

Ориентируюсь по указателям.

Ошибку понимаю сразу, когда захожу в крыло, где нет ни души. Звук моих шагов по полированному полу отдаётся гулким эхом.

— Ты снова ошибаешься.

Карта выпадает из рук и кружится в воздухе, пока не падает на пол. В паре метров стоит Хайдес — всё так же прислонившийся к стене, с опущенной головой. Но на этот раз без яблока.

— Что? — тяну я, выигрывая секунды. Леденец выскальзывает изо рта, но я ловлю его вовремя.

— В этом крыле Йеля нет аудиторий, — поясняет он.

— Отлично. Прекрасно.

Я наклоняюсь за картой, а он внимательно следит за каждым моим движением.

— Ты в курсе, что карты придуманы, чтобы находить нужные аудитории? — произносит он.

Я морщусь. Не хочу, чтобы он думал, будто я тупая. Уверена, я бы без проблем обыграла его в любой игре.

— Спасибо за совет. Постараюсь извлечь пользу.

Он чуть кивает, оставаясь неподвижным. И что, у него нет других дел, кроме как шататься по университету и подпирать стены, словно страдает?

— Почему ты всё время где-то шляешься? У тебя нет занятий? — спрашиваю я.

Две серые радужки пронзают меня насквозь.

— Сегодня у меня нет пар.

— Потому что ты слишком умный и можешь позволить себе прогуливать?

Он наклоняется вперёд так, будто его пробрал смех. Но смеётся он не на самом деле.

— Потому что мои занятия начинаются через два дня.

Оу. Это был очень плохой момент для меня. Хорошо ещё, что он почти не смотрит мне в глаза. Я кашляю, пытаясь сбросить с себя неловкость.

— Ладно.

Он не двигается. Я не понимаю, хочет ли продолжить этот странный разговор или ему просто нравится стоять, прислонившись к стене.

Я делаю шаг ближе, и это тут же приковывает к себе всё его внимание. Протягиваю руку:

— Я Хейвен.

Он смотрит на мою руку так долго, что она начинает неметь.

— Можешь не говорить. Ты и так знаешь, как меня зовут.

Не знаю, зачем, но в голове снова всплывает вопрос, который крутился у меня с вечера, и слова сами срываются с губ:

— Когда я спросила про твой шрам, я тебя разозлила? Ты подумал пригласить меня в ваши игры?

Я застаю его врасплох — вижу сразу. Он смотрит на меня, губы чуть приоткрыты, лоб нахмурен.

— Нет, на самом деле нет. Не думаю, что я бы вообще пригласил тебя играть со мной.

— Почему нет?

— Потому что ты мне не мешаешь.

— А как мне тебе помешать? — допытываюсь.

Уголок его рта чуть приподнимается, он качает головой.

— Если продолжишь задавать вопросы, у тебя это быстро получится.

— Почему ты бы не пригласил меня? В чём состоят твои игры? — пытаюсь ещё раз.

Его взгляд падает на леденец в моём рту и замирает.

— Я не играю с девушками.

Я жду объяснений, но он молчит.

— Сексист?

— Если бы мои игры были боксёрскими поединками, ты бы всё ещё хотела приглашение?

— Они такие?

— Я тебе этого не скажу.

— Даже если так, я всё равно хочу, — выпаливаю.

Его это нисколько не удивляет.

— Что-то мне подсказывает, ты считаешь себя отличным играком.

Я вскидываю подбородок, изображая уверенность, которой обычно во мне нет.

— Ты понятия не имеешь, на что я способна.

Он отлипает от стены с полуухмылкой. Шрам на щеке искажается, и во мне вспыхивает глупое желание узнать, откуда он у него.

— В таком случае тебе придётся разозлить кого-то из моих братьев, чтобы это доказать.

Мы так долго смотрим друг на друга, что я забываю о леденце во рту.

— Мне сказали, что самые обидчивые из вас — ты и Афина. Значит, придётся целиться в тебя.

Что-то меняется в его лице. Я готова поклясться, что вижу там тень грусти, но он прячет её мгновенно.

— Чушь. Я не обидчивый. Просто студентам этого места нравятся стереотипы.

Теперь я заинтригована. Он косвенно раскрывает что-то о себе.

— Например? Какие стереотипы тебе приписывают?

Он фыркает, глядя поверх моего плеча.

— То, что я весь в чёрном и зовут меня Хайдес, не значит, что я какая-то злобная мрачная дивa.

Раз уж он сам упомянул, я позволяю себе пару секунд рассмотреть его одежду. Чёрный свитер, такие же брюки.

— Ты же не можешь ожидать, что люди будут ассоциировать тебя с единорогами и радугой. Тебя зовут Хайдес — как бога смерти, а не Блум из «Винкс».

Я жду, что он рассмеётся над моим сравнением. Но вместо этого он злится.

— Хайдес был повелителем мёртвых. Он правил Аидом и следил, чтобы души, которым там место, не сбежали. Он никого не убивал.

Возможно, он прав. Я вытаскиваю леденец и держу его в воздухе.

— Но Персефону он похитил. К тому же она приходилась ему племянницей.

— Могу заверить, что ни одна моя племянница не сидит у меня в шкафу.

Я невольно улыбаюсь. Он замечает это, и мне на миг кажется, что он ответит тем же.

— И вообще, — продолжает он, — почитаешь любую книгу по греческой мифологии — увидишь, что там все со всеми спали. Редко встретишь «правильные» родственные связи.

Я прищуриваюсь.

— Ты хочешь сказать…

Он перебивает, раздражённо:

— Нет. Я не сплю со своими сёстрами.

— Тогда…

— И с братьями тоже, — уточняет.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Он отводит взгляд, будто сам скрывает улыбку.

Я уже собираюсь что-то сказать, когда со стороны доносится чужой голос, и я вздрагиваю.

— Хейвен? Что ты здесь делаешь? — удивляется Лиам. Потом замечает Хайдеса и бледнеет до мертвецкой бледности.

— Я заблудилась, — признаюсь.

Лиам подходит ближе, не сводя глаз с Хайдеса, и тот отвечает ему тем же.

— Я отведу тебя на пару, пойдём, — бросает Лиам.

Хайдес поднимает руку.

— Нет. Я ещё не договорил с ней.

Я вижу, как Лиам пытается расправить плечи и надуть грудь, будто уверен в себе.

— А я думаю, что договорил.

Хайдес приподнимает бровь.

— А я думаю, что нет, — произносит он таким хриплым шёпотом, что у меня бегут мурашки.

Лиам вздрагивает.

— Увидимся потом, Хейвен, пока, — лепечет и исчезает так же быстро, как появился.

Хотела бы сказать, что это не было смешно. Но это было смешно.

Я поворачиваюсь к Хайдесу:

— Ну и что ты хотел мне сказать?

Он пожимает плечами.

— Ничего. Хотел просто его позлить.

— А потом удивляешься, что люди здесь имеют о тебе неверное представление, — парирую я.

Он бросает на меня скучающий взгляд:

— Тебе пора на лекцию, Хейвен. — Произносит моё имя так, будто это оскорбление. А потом едва заметно усмехается.

Я не спрашиваю, почему, всё равно бы не ответил. Но одно я знаю точно: мне до жути хочется его раздражать и добиться приглашения в его игру.

Наверное, это последний шанс задать финальный вопрос:

— Что выигрывают в ваших играх?

— То, чего хотят все, — отвечает он.

— И чего же хотят все?

Он снова пожимает плечами, будто потерял интерес к разговору.

— А ты? Чего бы ты хотела, Хейвен?

Я делаю вид, что не расслышала, тяну время:

— Что?

— Чего ты больше всего желаешь в этом мире? — шепчет он, и в его глазах вспыхивает какая-то болезненная любознательность. Зачем ему знать мои самые потаённые желания?

Я перехватываю дыхание.

— Ты хочешь сказать, ты можешь дать мне всё, чего я захочу?

Он лишь кивает, не поясняя.

Не знаю почему, но я вдруг готова сказать правду — ту, которую обычно прячу даже от себя, чтобы не чувствовать вины за то, что у меня и так есть.

— Я бы хотела, чтобы стакан хоть раз оказался полным. Мне подойдёт любая капля, я умею утолить жажду даже крошечной дозой. Но иногда я хочу литры. Чтобы если вдруг часть прольётся, стекая по подбородку, я не чувствовала вины.

Среди всех эпитетов, которыми описывают Лайвли, слово «богатые» врезалось сильнее остальных. Если бы я могла выбрать деньги в качестве приза, я бы не колебалась. Нам с семьёй они нужны. Нет — не просто нужны. Они спасли бы нас. Ньют это знает. И всё равно он никогда не играл. Значит, их игры действительно настолько страшные? Хотя, может, дело не в играх, а в тех, кто их ведёт.

Они играют, чтобы ты проиграл.

Его кадык заметно дёргается. Я уже думаю, что он что-то скажет, но он лишь кивает вправо:

— Аудитории там.

Я даю последнюю затяжку леденцу и, подражая сцене с яблоком, зажимаю белый пал stick между пальцами, поднимаю — и отпускаю. Улыбаюсь, довольная, когда он тянется и ловит его.

Его серые глаза пронзают меня. Он открывает рот, чтобы что-то сказать.

Я отворачиваюсь:

— Увидимся, Господин Яблок.

Глава 3

Гранат

Аид предложил Персефоне фрукты, и она попробовала шесть зёрен граната. Девушка не знала, что этим навсегда обязала себя возвращаться в царство мёртвых на то же число месяцев каждый год.

— ХЕЙВЕН, на что ты уставилась?

Голос брата возвращает меня в реальность. Звуки, сперва приглушённые, снова обрушиваются в уши — шум йельской столовой на секунду выбивает меня из колеи.

— Смотрела… вокруг, — наконец отвечаю и торопливо отпиваю апельсиновый сок.

Столовая Йеля великолепна. Вдоль левой стены прямоугольного зала тянется длинная линия раздачи. Всё остальное пространство занято круглыми деревянными столами и металлическими стульями. Стены — белый бетон, кроме противоположной той, где еда и кассы: справа весь фасад из стекла. Панорамные окна заливают зал светом и открывают вид на сад колледжа.

Ньют щурится:

— Не верю.

Джек рядом со мной, устроившись с ногами на стуле, кивает:

— Я тоже.

Лиам говорит с набитым печёным картофелем ртом:

— А я верю. Тебе нравится, Хейвен? Здесь очень светло, правда?

Я натягиваю вежливую улыбку. Лиам странный. Уже два дня таскается за мной по кампусу, показывает, где аудитории и туалеты. Я узнала, что он тоже учится на юрфаке, и на секунду даже подумала сменить направление. Не из-за злости, клянусь, но если он ещё раз подкараулит меня у выхода с лекции, я вполне могу впечатать его головой в стену.

Ньют уходит в какие-то разговоры, на которые я не обращаю внимания, и я позволяю себе снова перевести взгляд на стол Хайдеса.

Он сидит в центре зала. Стол рассчитан мест на восемь, но заняты всего три, и никто больше не решается подсесть. С ним Аполлон и Гермес. Смотреть на них вместе — сразу понимаешь, какие они разные. Гермес с тенями на глазах и в ярко-розовых клёшах, из-под которых торчат лакированные чёрные ботинки. Аполлон с каштановыми волосами, собранными в растрёпанный хвост, и в голубой рубашке с птичьим принтом. Хайдес — в чёрной атласной рубашке.