Вмешательство Москвы имело и другие причины. Большевики в Казахстане были расколоты[395]. Во-первых, натянутые отношения сложились между европейскими и местными большевиками[396]. Л.Д. Троцкий, который скоро сам поневоле станет жителем Казахстана, заметил в марте 1927 г., что они даже в шахматы друг с другом не играют[397]. Непонимание и недоверие царили между «бывшими колонизаторами» и представителями «отсталых наций»[398]. Казахи зачастую видели в европейцах «великорусских шовинистов», а те распознавали в своих визави «националистов». Смагул Садвакасов, один из наиболее влиятельных казахских коммунистов 1920-х гг., решительно отклонял этот упрёк: «Никакая партия, а тем более коммунистическая, не заставит своих членов, чтобы они ненавидели свою нацию. Ни в какой марксистской литературе не сказано, что через трупы угнетённых наций рабочий класс цивилизованных народов достигнет царства коммунизма»[399]. Во-вторых, среди местных партийцев боролись за власть и влияние конкурирующие сети. Такие группировки возникали потому, что их представители и предводители принадлежали к различным казахским кланам, вследствие конфликтов, зародившихся в период недолгого правления «Алаш-Орды», а то и раньше, но также по прагматически-политическим причинам[400].
С точки зрения московского центра, в подобной ситуации не обязательно скрывалось больше рисков, чем возможностей. Держа «националистические» тенденции в узде[401] и науськивая отдельные сети друг на друга, можно было убирать с руководящих постов неугодных товарищей и громить конкурирующие группировки внутри казахской партийной организации. Поэтому в своей политике в Средней Азии большевики старательно балансировали между потворством региональным интересам и их ограничением. Эта политика имела успех благодаря тому, что Сталин и его окружение зарекомендовали себя в местных конфликтах на периферии как уважаемая апелляционная инстанция и «третейский суд»[402]. Остальное довершила сталинская кадровая политика в национальных республиках. Хотя советские учреждения там возглавлялись представителями титульной нации, пост первого секретаря ЦК, за редкими исключениями, обычно занимал человек другой национальности. Ему надлежало следить, чтобы «коренизация» не вызывала чрезмерного роста аппетитов у местных коммунистов, и служить гарантом общегосударственных интересов центра[403].
Когда в 1925 г. родилась Казахская АССР и Ф.И. Голощёкин вступил в должность первого секретаря Казкрайкома, начался период сознательного разжигания и форсирования внутрипартийных конфликтов. Исключения из партии, чистки и ритуалы покаяния заняли прочное место во все более ужесточавшихся стычках[404]. Необходимость регулярно очищать организацию от «ненадёжных элементов» стала для коммунистов непреложным фактом. Спасая собственную шкуру, они обвиняли друг друга в уклонах, сотрудничестве с классовым врагом, но прежде всего (и на сей раз не без оснований) в смертном грехе для любого большевика — фракционности[405]. Проигравших в этих боях ждало в лучшем случае понижение в должности, а чаще — исключение из партии или репрессии.
Политическое выживание теперь сильнее, чем раньше, зависело от умения заводить нужные связи и маскировать частные интересы под «советские». Многие товарищи твердили всем и каждому, будто их конфликты представляют собой не межплеменное соперничество, а типичную форму классовой борьбы. Один даже возмущался тем, что ему вообще приписывают какие-то властные интересы[406]. Подобные заверения звучали не слишком убедительно в среде, где конкурирующие группировки дрались за власть и влияние зубами и когтями. Линии конфликта пролегали как между соперничающими лагерями казахов, так и между европейцами и казахами. Стороны то и дело вступали в новые альянсы, образовывали тактические коалиции со вчерашними противниками, что делало все эти интриги не только чрезвычайно запутанными, но и опасными для их участников.
Местные и чужие партийцы различались не только культурными особенностями и происхождением, но и своей дорогой в партию, а также представлениями о будущем степи. Казахские коммунисты и в узком, и в более широком руководящем кругу каждый раз делали для себя открытие, что европейские товарищи, как правило, более опытные и квалифицированные, их игнорируют или в лучшем случае посмеиваются над ними[407]. Кадры со стороны, особенно из числа старых большевиков, часто вставали в позу заслуженных ветеранов революции, прибывших на помощь азиатам. Некоторые совершенно открыто заявляли, что сделают всё, чтобы как можно скорее покинуть негостеприимный степной край, и нисколько не интересовались местными проблемами. Нередко такие функционеры принимали важные решения, не советуясь с казахскими коллегами и даже вообще не информируя их об этом. Те из местных коммунистов, кто не желал и не мог мириться с ролью безвластных «свадебных генералов», более или менее энергично протестовали против навязанной им субординации[408]. Но им приходилось констатировать, что ситуация вряд ли сильно изменится, пока многие казахи в партийном аппарате будут думать прежде всего о том, как угодить европейцам и оправдать их ожидания[409].
С точки зрения европейских коммунистов, чрезвычайную проблему, помимо языкового барьера, представлял низкий уровень образования многих казахов — особенно когда те отказывались от предлагаемой помощи. Политику «коренизации» кое-кто из казахов понимал как призыв к широкой эмансипации от русских притязаний на лидерство. В результате они рано или поздно вступали в конфликт и с европейскими товарищами в Средней Азии, и с партийной верхушкой в Москве, ибо коренизацию партийного и государственного аппарата даже её самые убеждённые поборники не считали самоцелью. Правда, новые товарищи должны были и могли дорасти до своих задач и научиться делу управления. Ради этого некоторые функционеры даже проявляли готовность потерпеть временное ухудшение работы советских учреждений на региональном уровне[410].
Однако было очевидно, что советская власть в Средней Азии так и останется фикцией, если ускоренными темпами проводить безоглядную коренизацию. Возможным решением представлялась «функциональная коренизация», не требующая назначать на все посты казахов «механически», просто потому, что они казахи[411]. Вместо абстрактных квот во главу угла предлагалось ставить квалификацию каждого отдельного человека[412]. Молотов не оставил сомнений в том, что это означает конкретно: «Теперь вопрос, как можно работать по колонизации аппарату, по воспитанию национальных кадров, не зная национального языка: первое, что мы могли сделать и сделали, и дальше без перспективы не можем остаться, это европеизация, без этого нам обойтись нельзя, нам нужны европейцы более квалифицированные»[413]. Подобным истинам (объявляемым в тесном кругу) противоречила официальная пропаганда сплочения представителей «бывших угнетённых наций» и «бывших колонизаторов». Порой борцы за интеграцию проговаривались во всеуслышание. Так, например, казахи среди делегатов Джетысуйской губернской партконференции, должно быть, восприняли как откровенную насмешку слова, которыми начал своё выступление Голощёкин: «Товарищи. Я с удовольствием свой доклад сделал бы на казакском языке, но не могу, как видите, не умею. Но я думаю, что если говорить по-коммунистически и говорить так, чтобы это затрагивало интересы широких масс, то тогда этот язык дойдёт до масс, независимо от того, говорит ли на этом языке масса»[414].
Тем не менее «революционизировать» среднеазиатскую периферию намеревались не только на словах, создание наций не было пустой фразой, а без участия широких слоёв среднеазиатского населения ничего из этого не вышло бы[415]. Именно в Казахстане, где европейские крестьяне-переселенцы и казахские кочевники вели изнурительную малую войну за права землепользования и доступ к воде, коммунистам следовало всеми силами успокаивать горячие головы. Ловкие товарищи умели обернуть себе на пользу деликатность партийного руководства в этом вопросе. Когда в 1924 г. первого секретаря Акмолинского губкома отозвали в Москву, десять участников пленума губкома инсценировали разногласия. Вопреки предложению Кзыл-Орды просить ЦК о присылке подходящего кандидата на освободившийся пост, они поставили на голосование кандидатуру одного из своих, товарища Чиркова. Он получил пять голосов «за» при четырёх «против» и одном воздержавшемся. За Чиркова голосовали казахи, против — русские. При таких обстоятельствах казахское партийное руководство не решилось утвердить результаты выборов, поскольку они не были единогласными и вдобавок свидетельствовали о глубоком расколе между казахами и русскими. Лишь позднее выяснилось, что акмолинские товарищи играли краплёными картами. Они подстроили результаты голосования в надежде получить из Москвы дополнительного работника. После того как им пришлось признать, что манёвр не удался, Чиркова тут же избрали единогласно[416].
Казахские сети в партии конкурировали на всех уровнях. Их борьба в верхах могла докатиться до низовых организаций, и наоборот. В Челкарском уезде, например, в непримиримой конфронтации находились две группировки[417]. Возглавляли их не просто местные «шишки», а два известных казахских деятеля: Узакбай Кулумбетов, заместитель председателя СНК КАССР, и Баймен Алманов, с 1927 г. заведовавший организационным отделом Алма-Атинского укома[418]. Вражда между ними тянулась со времён гражданской войны, с лета 1919 г., когда решался вопрос, к кому примкнёт «красный отряд» уезда: к наступающим «белогвардейцам» и бойцам «Алаш-Орды» или к отступающим частям Красной армии. Кулумбетов и большинство членов отряда выбрали первый вариант, Алманов с остальными скрывался в степи до победоносного возвращения красных. После поражения «Алаш-Орды» Алманов и его люди, ссылаясь на непоколебимую верность коммунистам в трудную пору, заняли ключевые посты в уезде. Но в 1920 г. большевики увидели необходимость привлекать на свою сторону казахскую интеллигенцию, которая в прошлые годы была заодно с их противниками[419], и чаши весов сдвинулись. Кулумбетов со сторонниками пробрались в партию и тоже стали бороться за власть и влияние.
Так были посеяны семена многолетних склок. В духе соперничающих банд, столбящих свою территорию, и «кулумбетовцы», и «алмановцы» силой вербовали приверженцев внутри и вне партии. В ход шли угрозы, облегчение налогов для сочувствующих и ужесточение для непокорных, вооружённые нападения и применение административного ресурса. Трения регулярно достигали пика перед советскими выборами[420].
По мере того как главы обеих сетей делали карьеру, росла и влиятельность их приближённых. В середине 1920-х гг. члены обеих группировок имели должности на всех административных уровнях[421]. Таким образом, челкарские дела приобрели общеказахское значение, а изменения в алма-атинских властных структурах прямо отражались на обстановке в уезде. Кулумбетов и Алманов очень старались лично направлять и контролировать своих людей. Они то и дело сами наведывались в Челкар или вызывали к себе кого-то из сторонников, чтобы дать им задания. Глубокого влияния на «большую политику» ни та ни другая сеть не добилась: для этого они, несмотря на динамичный рост, оставались слишком маленькими и незначительными. Однако в казахской политике они имели определённый вес благодаря присоединению к более масштабным коалициям. Алманов и его люди поддерживали «левых» из окружения Мендешева и Рыскулова, а группа Кулумбетова симпатизировала конкурировавшим между собой «правым» С. Ходжанова и С. Садвакасова[422]. Кулумбетову удалось доказать свою незаменимость даже при воцарении Голощёкина, когда многих других патронов ждало падение[423].
Такая участь постигла, например, Султанбека Ходжанова. На его примере можно увидеть, как национальные коммунисты добивались высших постов и тратили силы в борьбе группировок, упуская из виду грозившие им опасности. Ходжанов после школы посещал учительскую семинарию, где не только выучил русский язык, но и познакомился с прогрессивной литературой. Вихри 1917 г. застали его в Ташкенте, на должности редактора газеты «Бирлик туы». В 1920 г. он вступил в коммунистическую партию и быстро сделал карьеру. Его ввели в ЦК компартии Туркестана, он руководил несколькими наркоматами и газетой «Ак жол»[424]. В сентябре 1924 г. Ходжанов стал вторым секретарём казахской парторганизации и членом Президиума КазЦИК[425]. Решающим подспорьем в его продвижении служил тот факт, что сеть, с которой он был связан, за короткое время приобрела огромное влияние в Казахстане.
В середине 1920-х гг. большинство казахских коммунистов принадлежали к тому или другому из трёх главных соперничающих течений[426]. Вначале самой влиятельной была группировка председателя киргизского (казахского) ЦИК С.М. Мендешева. Её члены контролировали почти все важные посты в Киргизской АССР, пока её не сменила в 1925 г. Казахская АССР. «Мендешевцы» стремились к сотрудничеству с европейскими товарищами, рекрутировались, в общем и целом, из «самого здорового партийного элемента», как говорится в одной справке об отдельных группировках, и встречались по всему Казахстану[427]. Ходжановская группа состояла главным образом из бывших сторонников и членов «Алаш-Орды» и казахской интеллигенции, которая во время гражданской войны колебалась, примкнуть к коммунистам или нет. Ходжанов только в конце 1919 г. сделал выбор в пользу красных. Этого сравнительно позднего «обращения» ему так и не простили, в первую очередь те, кто с самого начала сделал ставку на большевиков. Пока Ходжанов создавал себе властную базу на юге Казахстана, Садвакасов, предводитель третьей авторитетной группировки в крае и важнейший конкурент Ходжанова за владычество в нарождающейся республике, сосредоточил усилия на северных регионах[428]. Как минимум до 1925 г. главы трёх самых значительных сетей не видели причины скрывать существование своих группировок или собственную позицию. Ураз Джандосов в письме Ходжанову передавал разговор, состоявшийся у него с Садвакасовым: «Он держал такую речь: «В КССР имеются три группы (его, твоя и Менд[ешева]); вне группы быть нельзя — это недостойно коммуниста»»[429]. Сообразно таким представлениям все трое и действовали. Когда в 1925 г. возникла Казахская АССР, Ходжанов и Садвакасов вступили в ожесточённую борьбу за власть, из которой Ходжанов как будто вышел победителем, но лишь для того, чтобы несколько месяцев спустя признать, что на самом деле проиграл. Садвакасов тоже недолго радовался победе. Не позднее 1927 г. начала закатываться и его звезда.
Притом Ходжанов даже постарался войти в милость к Сталину. В 1923 г., когда татарский коммунист М.X. Султангалиев стал мишенью критики, якобы за связи со среднеазиатскими басмачами[430], Ходжанов принял участие в нападках на опального функционера. «Хорошо говорил, по моему мнению, Ходжанов, — отметил Сталин. — Недурно говорил Икрамов. Но я должен отметить одно место в речах этих товарищей, место, наводящее на размышления. Оба они сказали, что между Туркестаном нынешним и Туркестаном царским нет никакой разницы, что только вывеска изменилась… Товарищи, если это не обмолвка, если это продуманная речь и если это сказано с полным сознанием, то нужно сказать, что в таком случае басмачи правы, а мы не правы… Очевидно, Ходжанов и Икрамов не продумали это место своей речи, ибо они не могут не знать, что нынешний Советский Туркестан в корне отличается от Туркестана царского»[431]. Обоим, заключил генсек, стоит хорошенько подумать и исправиться. Однако в целом он, видимо, остался ими доволен, особенно Ходжановым. После того как тот признал свою ошибку, Сталин прислал ему записку: «Вы говорили сегодня хорошо. Если Вы так же хорошо работаете на месте (я ещё не вполне уверен в этом), я готов стать Вашим другом-товарищем»[432].
Но и довольно двусмысленное одобрение, звучавшее в этих строках, продлилось недолго. В дебатах 1923–1924 гг. о национальном размежевании Ходжанов допустил политическую ошибку, горячо выступая против создания новых республик: «Размежевание по национально-племенному признаку, с образованием «независимых республик», представляется как рассечение одного живого организма, с требованием, чтобы голова, конечности и туловище жили каждое отдельно и «независимо» друг от друга»[433]. Надо отдать должное ловкости Ходжанова — несмотря на такую позицию, он стал-таки вторым секретарём Казкрайкома, сумев сделаться незаменимым для недолго занимавшего пост первого секретаря В.И. Нанейшвили и стремившегося наверх Н.И. Ежова[434]. Ходжановский подъём закончился с прибытием в Казахстан в 1925 г. Ф.И. Голощёкина. В кратчайшее время Ходжанов, как один из видных участников «групповщины», был снят с должности и заменён Ежовым[435]. Это, должно быть, стало для него особенно тяжким ударом: ведь всего несколько месяцев назад он сам хлопотал за будущего шефа НКВД и предлагал Сталину назначить его первым секретарём[436]. Мнимая близость к генсеку Ходжанову не помогла, ритуальное покаяние перед казахским партийным руководством тоже ничего не дало[437]. Его партийной карьере наступил конец.
Голощёкин времени не терял. Едва взяв в свои руки бразды правления в казахской партийной организации, он начал прижимать «группировщиков», как называли членов клановых сетей. Жёсткие и основательные действия «новой метлы» ощутил на себе и Садвакасов. Несколько месяцев спустя казахи поняли, что Голощёкин умышленно инспирирует все новые и новые конфликты среди казахских коммунистов. В одном письме Сталину Садвакасов горько жаловался на нового начальника, который «казакских работников сознательно делит на несколько частей». Вместе с тем он сетовал на собственное бессилие: позицию Голощёкина он разделить не может, но также не в состоянии выступить против неё, иначе на него наклеят ярлык «группировщика», а это, как известно товарищу Сталину, фатально. Поэтому он просил генсека отозвать Голощёкина из Казахстана или, если этого нельзя сделать, хотя бы немного приструнить его[438].
Вряд ли содержание письма удивило Сталина. Новый первый секретарь, совершенно очевидно, осуществлял возложенные на него ожидания. Голощёкин виртуозно владел мастерством эскалации существующих конфликтов и раздувания новых. За несколько месяцев он не только опять стравил друг с другом товарищей, которые по крайней мере отчасти договорились между собой и оставили наиболее острые разногласия в прошлом[439], но и под девизом «советизации аула» форсировал проведение нового курса партии на конфронтацию с казахским обществом[440]. Новый глава Казахстана выполнял задание Москвы. Ежов, пока оставался в Казахстане, играл при этом важную роль. Маленький человечек, которому ещё только предстояла великая и ужасная карьера, настраивал высшее руководство против казахских коммунистов в целом и против их сетей. Ни на одну из этих групп нельзя положиться, докладывал он Сталину. Лучше держать их все подальше от власти, искусственно разжигая конфликты между ними, и, кроме того, не направлять чересчур много казахов в Москву, иначе они там организуют «Казахстан № 2», чтобы мешать мероприятиям партии[441].
Верные Москве коммунисты решительно выступали против различных фракций среди своих казахских товарищей. Однако не все сети удавалось безоговорочно вывести на чистую воду, не обо всех кликах становилось известно, а некоторые группировки не так просто было стравить друг с другом. Поэтому люди Голощёкина помимо открытых атак на группировщиков прибегли к услугам ОГПУ. Здесь нашлись необходимые специалисты для дискредитации казахских коммунистов как руководителей. Группа европейских чекистов во главе с А.Р. Альшанским[442] поставила себе задачу использовать для этого все имеющиеся средства. Ошибочно полагая, будто Голощёкин не знает, что происходит, один из посвящённых описал в анонимном письме применяемые группой методы. Сотрудники ОГПУ, уверял он, манипулируют показаниями заключённых-уголовников, собирая материал на казахских товарищей, ежегодно убивают десятки бедных казахов, чтобы оторвать бедноту и середняков от казахских функционеров, — если не сами, то руками русских хулиганов. ОГПУ обвиняет казахов, занимающих важные посты, в краже лошадей у русского населения, в большом количестве вербует среди русских кулаков и казахских племенных предводителей агентов, которые поставляют богатый компромат на местных должностных лиц[443]. Даже если автор письма несколько сгустил краски, не подлежало сомнению, что целый ряд товарищей был весьма заинтересован в том, чтобы посеять недоверие среди казахских коммунистов[444].
Тем не менее в середине 1920-х гг. такие видные жертвы борьбы с групповщиной, как Ходжанов и Садвакасов, отделались сравнительно легко. Чуть позже с теми, кто вышел из милости у партии, стали обходиться по-другому. Более суровая кара постигла, например, товарищей, попавших под удар в ходе кампании 1928–1929 гг. против бывших сторонников «Алаш-Орды» в партийном и государственном аппарате. Множество известных персон было тогда исключено из партии или арестовано. Это кровопускание, совпавшее с началом коллективизации, круто изменило состав казахских большевиков. Всё первое поколение казахских партийцев, кроме маленькой группы «уцелевших», лишилось власти и влияния. А те, кто пережил ту волну, за немногими исключениями, погибли во время «Большого террора»[445].
Попавшие в опалу коммунисты недолго ломали голову над тем, кого в этом следует винить. Бывший председатель Сырдарьинского губисполкома И.М. Мустамбаев в марте 1928 г. не смолчал перед комиссией партийного контроля: «Если Вы скажете, что бюро Крайкома в числе 7–8 человек, то отвечу, что это только арифметические данные, а почти весь Крайком представляет собою один т. Голощёкин… Может быть, и диктатор, может быть, настолько сильный товарищ, партийный работник, что остальных обезличил, подчинил своему влиянию и т.д.» Этой откровенностью Мустамбаев предрешил свою судьбу. Его исключили из партии и в 1933 г. арестовали[446].
Голощёкин и его преторианцы в партийной верхушке знали, что с «автономией» Казахстана дело обстоит не так, как долгое время верили или, по крайней мере, хотели верить многие казахские товарищи. Ударение в знаменитой сталинской формуле «национальная по форме, социалистическая по содержанию» неизменно делалось на второй её части. А «социалистическое содержание» в условиях Средней Азии означало прежде всего унификацию и централизацию практики власти. Вдобавок сам Сталин развязал Голощёкину руки, подтвердив, что политика нажима является в Казахстане «в принципе единственно верной»[447].
Было бы, однако, упрощением возлагать на одного Голощёкина ответственность за всё, что случилось в последующие годы, как делают некоторые казахские историки[448]. Разумеется партийного босса Казахстана нельзя назвать бескомпромиссным борцом за интересы казахов. Он заботился не о нуждах населения, а об осуществлении большевистских притязаний на власть в степи. Проводя свою политику, большевики, вопреки публичным декларациям, придавали мало значения «дифференцированному подходу» к местным условиям. «Я считаю, что политическая линия — это линия ЦК партии, — недвусмысленно высказался Голощёкин в ходе одного обсуждения в Казкрайкоме. — Никакой своей политической линии у нас нет»[449]. Какая разница с положением, существовавшим всего пару лет назад! В апреле 1925 г. его предшественник Нанейшвили ещё мог непререкаемым тоном заявлять на конференции: «Наша Кир[гизская] Республика большая нац[иональная] автономная республика, а потому из-за чувства национальной гордости мы не должны слишком нуждаться во влиянии посторонних лиц в разрешении вопросов, касающихся нашей Авт[ономной] Республики. Наш крайком вправе обсуждать и разрешать все вопросы»[450].
Своими повадками Голощёкин вряд ли отличался от функционеров в других регионах. Задача осуществлять культурную революцию и коллективизацию в разных уголках Советского Союза выпадала обычно коммунистам, пользовавшимся милостью Сталина. Все они понимали, что главное их предназначение состоит не в том, чтобы обращать внимание центра на потребности регионов, а в том, чтобы пробить дорогу централистской политике[451]. Для этого нужны были беззастенчивость, решительность и прежде всего преданность — качества, которыми, несомненно, обладал «цареубийца» Голощёкин[452]. И всё же никто не смог бы справиться с огромными задачами в Казахстане в одиночку.
«Команду Голощёкина»[453] составлял небольшой кружок коммунистов, которые хотели следовать линии центра и положить конец склокам группировок. К этому кружку принадлежало больше европейцев, чем казахов. Желавшие войти в него представители местного населения не должны были давать ни малейших поводов для сомнений в их верности правящей верхушке во главе со Сталиным. Поэтому, например, председатель казахского Совнаркома Ураз Исаев, самый высокопоставленный казах в республиканском руководстве, или второй секретарь Казкрайкома Измухан Курамысов старались выглядеть не менее (а то и более) радикальными поборниками сталинской эскалационной стратегии, чем сам Голощёкин[454].
Образ действий и манеру поведения главных фигурантов можно трактовать как обычные для колониальной власти. Такое заключение напрашивается, но вводит в заблуждение — по крайней мере, отчасти. Оно выделяет как некую особенность процесс, который точно так же или похоже разворачивался во всех уголках Советского Союза. Представители местных частных интересов неизбежно вступали в конфликт с товарищами, заинтересованными в укреплении властной вертикали. И везде, где как будто существовала опасность, что региональные сети не будут проявлять необходимую лояльность центральной власти, их члены в массовом порядке попадали под пресс. Практика назначения на ответственные посты работников из других мест тоже отнюдь не ограничивалась исламскими территориями СССР. Тот, кто говорит о колониальных формах власти, «экзотизирует» среднеазиатскую — и в том числе казахскую — действительность, которая всегда была чисто советской. Если здесь казахи боролись с европейцами, крестьяне конкурировали за ресурсы с кочевниками, это ничего не меняло по сути: речь шла о борьбе за власть. А попытки местных коммунистов, которые не гнушались никакими средствами, отстаивая свои интересы, разыграть карту притесняемых национальностей свидетельствуют в первую очередь о том, что они понимали правила игры. Если им казалось полезным изобразить из себя жертву «национального угнетения» и «колониальной эксплуатации», они так и делали[455].
Но партия, раздираемая внутренними склоками, не может победить. Как сказал Сталин: «Партия укрепляется тем, что очищает себя от оппортунистических элементов»[456]. Поэтому форсирование конфликтов с целью выявить и обезвредить потенциальных и реальных противников с точки зрения сталинистов представлялось необходимостью. Лишь таким способом достигался хотя бы минимум контроля и централизации, без которого нельзя было всерьёз приступить к перестройке общества. В 1928 г. большевики почувствовали себя достаточно сильными для этого.