Нигде советская национальная политика 1920-х гг. не подвергалась такому суровому испытанию, как на востоке Казахстана[297]. Едва ли в каком-нибудь ещё регионе СССР существовали более сложные взаимоотношения между представителями европейских и коренных групп населения, нежели здесь, в Джетысуйской (бывшей Семиреченской) области/губернии и Семипалатинской губернии[298]. Крестьяне-колонисты и кочевники питали друг к другу глубокую неприязнь. Образ жизни и культура переселенцев и старожилов различались в корне. Обе группы соперничали за одни и те же ресурсы, а главное, не доверяли друг другу. Ни казахи, ни крестьяне не позабыли ни вспышек насилия в 1916 г., ни гражданской войны[299]. У кочевников ещё стояли перед глазами жестокие и односторонние реквизиции в голодную пору после 1918 г.[300] Большевикам не удавалось сглаживать многообразные конфликты между двумя группами, к тому же вначале у них отсутствовала чёткая стратегия относительно будущего степи. Следует ли отдавать казахам как «бывшей угнетённой нации» всегда и всюду предпочтение перед «бывшими колонизаторами»? Или экономическими интересами нельзя жертвовать в угоду постулатам национальной политики?
По окончании гражданской войны коммунисты сперва выступали защитниками «угнетённой» в прошлом нации «киргизов». Многие видные большевики тогда ещё верили, что революция через Среднюю Азию докатится и до остальных азиатских «угнетённых народов». Казалось, на повестке дня стоит, ни много ни мало, конец европейских колониальных империй. Масштаб ожиданий обрисовал в 1919 г. С.С. Пестковский: за кем пойдут мусульмане Туркестана, перед тем склонятся Афганистан с Персией и откроется дорога в Индию и Монголию[301]. Меры подавления против «бывших колонизаторов» придавали большевистской эмансипационной риторике достоверность. Правда, казахи думали не о мировой революции, а о мести. «Равенство» всех групп населения для них означало только одно — изгнание европейцев[302]. Питер Холквист указал, что большевики здесь в перевёрнутом виде продолжали начатое их предшественниками при царизме, только жертвы и проводники политики чистки поменялись местами. Теперь она вместо казахских кочевников обрушилась на русских крестьян[303].
Формальным основанием для такой политики служило июньское постановление Политбюро 1920 г., предусматривавшее экспроприацию всех русских крестьян, которые «незаконно» присвоили землю в Джетысуйской губернии[304]. Экспроприированным «кулакам» и незарегистрированным переселенцам грозила высылка. Речь шла прежде всего о поселенцах, которые после восстания 1916 г. завладели землёй, принадлежавшей казахам, или «нелегально» перебрались в регион. Казахи, бежавшие в Китай и теперь возвращавшиеся на родину, должны были получить обратно свою собственность. Вдобавок европейские иммигранты больше не имели права преимущественного пользования землёй и водой; наоборот, следовало решить проблему удобных маршрутов перегона скота[305]. В то же время «трудящиеся», как казахи, так и русские, получали равные права[306]. Однако предписанная постановлением целенаправленная акция против отдельных кулаков переросла в атаку на всё русское население. Под прикрытием «земельной реформы» коммунисты демонстрировали, как они представляют себе конец европейских «колонизаторов»[307].
Для русских крестьян эта реформа ознаменовала начало долгой чёрной поры[308], неразрывно связанной с именем Г.И. Сафарова. Этот член Туркестанского бюро ЦК РКП(б) прибыл в регион весной 1921 г. и тут же развязал настоящий террор[309]. Десяткам тысяч людей пришлось в кратчайший срок покинуть свои сёла и отправиться куда глаза глядят. По официальным данным, были переселены более 8 тыс. семей, экспроприированы свыше 230 тыс. десятин земли, «ликвидированы» 400 с лишним сёл. Но реальные цифры должны быть гораздо выше; в одном-единственном округе Семиреченской области пострадало больше семей, чем указано здесь для всего региона[310].
Кампания прошлась катком, например, по крестьянам села Высокого Чимкентского уезда. Факт основания села ещё в конце XIX в. не помешал исполнителям земельной реформы «выселить» его жителей. Милиционеры и красноармейцы доставили их на ближайшую железнодорожную станцию, там их погрузили в вагоны только для того, чтобы через несколько станций снова выбросить на улицу. Больше месяца они провели под открытым небом[311]. То же самое произошло с жителями Горно-Слободска, которых заставили в 48 часов покинуть село. В противном случае красноармейцы грозили их расстрелять[312].
С крестьянами, сопротивлявшимися принудительным мерам, большевики беспощадно расправлялись. Весной 1921 г. серьёзные беспорядки в связи с земельной реформой вспыхнули в Нарынском уезде. После того как власти овладели положением, специальный трибунал сурово покарал бунтовщиков: многие были приговорены к расстрелу или длительным срокам заключения, их семьи высланы. Я.Э. Рудзутак, который занимался этим делом и ещё раньше по другим поводам выказывал мало симпатии к практике выселений, отмечал: «Переселенцы эти, главным образом, женщины и дети. Мужчин вовсе нет, они почти все расстреляны»[313].
Казахи воспользовались земельной реформой, чтобы отплатить русским за бойню 1916 г. На крестьян постоянно совершались нападения[314]. А.А. Иоффе, неоднократно посещавший регион как председатель Туркестанской комиссии ВЦИК, заявлял, что в такой обстановке реформа здесь вылилась в «бесшабашный террор» казахов против русских[315]. Роковые последствия «реформы» не укрылись и от немногих иностранных путешественников по этим местам. Немец Рудольф Асмис, побывавший в Семиречье в 1922 г., писал: «По дороге видны почти одни развалины: печальные свидетельства революционных боёв, а ещё больше — странных революционных мероприятий, которые отняли хозяйства у богатых крестьян, чтобы отдать бедным киргизам. Те их разграбили, но, не зная, что с ними делать дальше, скоро вернулись в свои юрты, которые ставили тут же на дворе, и за короткое время прекрасные усадьбы пришли в запустение»[316].
Чем дольше Сафаров орудовал в Туркестане, тем больше на него поступало жалоб. Среди коммунистического руководства ширилось убеждение, что его надо как можно скорее отстранить от обязанностей. Если не разрядить обстановку, грозит восстание русских крестьян, докладывала встревоженная ЧК. К высокопоставленным критикам безжалостных борцов с «колонизаторами», помимо Рудзутака и Иоффе, присоединился и Сталин. Но Ленин твёрдо стоял за своего протеже. Его интересовали не местные распри, а всемирно-историческое значение событий. «Дьявольски важно, — растолковывал он Иоффе, — завоевать доверие туземцев, трижды и четырежды завоевать, доказать, что мы не империалисты». Да и сам Сафаров яростно защищался от критики[317] и рискнул испытать ленинскую поддержку на прочность, самолично попросив об отставке, потому что, дескать, «при таких условиях нет никакой возможности работать»[318].
К осени 1921 г. Сафаров стал совершенно невыносим. Своей «истеричностью» он вносит беспорядок в работу, а его кампания против колонизаторов давно превратилась в преследование всех русских, писал Ленину главный чекист Туркестана Я.X. Петерс. Русские товарищи становятся вялыми и пассивными, в то время как коммунисты из местных перерождаются в разложившихся «монархов», информировал он Сталина[319]. После долгих споров Сафарова в конце концов освободили от должности в январе 1922 г.[320] Однако принудительное переселение продолжалось. Только осенью 1922 г. Президиум ВЦИК положил конец земельной реформе. Карательные меры были прекращены, «кулаки» отныне подлежали выселению из Туркестана только в исключительных случаях[321]. Тем не менее перегибы времён «сафаровщины» надолго испортили отношения между европейцами и казахами[322]. А главное, никто не стал отменять решений, принятых в ходе кампании; все экспроприации и выселения остались в силе[323].
Земельная реформа прямо коснулась лишь части крестьян. Зато реквизиционную политику большевиков в эпоху так называемого военного коммунизма 1918–1921 гг. испытали на себе все. Между крестьянами и коммунистами разгорелась беспощадная борьба за хлеб[324]. В Средней Азии красные не отказывались от методов военного коммунизма, даже когда в остальных регионах Советского Союза весной 1921 г. им на смену пришли более либеральные правила новой экономической политики (нэпа)[325]. Крестьян по-прежнему преследовали, если уполномоченным казалось, что они сдают недостаточно продукции. Коммунисты, имевшие возможность в силу своего положения наблюдать общую картину, как Рудзутак, указывали на контрпродуктивность политики «твёрдой руки» в долгосрочной перспективе. Кто будет сеять и жать, если всех крестьян посадить в тюрьму или депортировать? «Такая прод[овольственная] политика ничего не достигает, — уверяли они, — это не прод. политика, а глупость, которая не находит никакого оправдания… Если продовольственное дело оставить в таком положении, то мы будем иметь полный разрыв и создадим контрреволюцию там, где для неё фактически нет почвы»[326].
Рудзутак злился недаром. Жестокий голод, охвативший в 1921–1922 гг. значительную часть России, дал знать о себе и в Семиречье[327]. Только в Киргизской АССР он поразил пять губерний из семи. В степи не имели достаточно пропитания предположительно более 1.5 млн чел. Например, в Атбасарском уезде голодали свыше 100 тыс. крестьян и кочевников. Однако местные власти не прекращали здесь реквизиций до лета 1922 г.[328] По осторожным прикидкам, всего в Казахстане тогда погибло более 400 тыс. чел.[329] Число хозяйств в республике с 1920 по 1923 г. сократилось на треть, из крестьян-поселенцев убыло около 500 тыс. чел.[330] Сколько из них было изгнано, а сколько пало жертвой голода, установить уже невозможно[331].
В марте 1922 г. председатель казахского ЦИК Сейткали Мендешев[332] попытался обратить внимание Сталина на катастрофическое положение. Он писал, что «некоторые селения уже сотнями считают ежедневно умерших от голода» и люди едят не только кошек, собак, падаль и всевозможные суррогаты пищи, но дело доходит и до людоедства. «Особенно острое положение кочевого киргизского населения… киргизы в глухих аулах погибают целыми семьями», — подчёркивал он. Помощи извне ждать не приходилось. Собственные ресурсы иссякли, центр почти ничего не отпускал, а соседний Туркестан отделывался обещаниями и благостными резолюциями. От американской помощи, которая внесла решающий вклад в смягчение голодного кризиса в России, Средней Азии мало что перепадало[333]. Продуктов, которые могли раздать государственные учреждения, категорически не хватало[334]. «При таких условиях мы сумеем спасти очень незначительный процент голодающих», — заключал Мендешев[335].
Коммунисты отнюдь не были единодушны в вопросе о том, кому надо помогать и без того скудными ресурсами. Один прямо заявил, что «киргизы как экономически слабые с точки зрения марксистов всё равно должны будут вымереть», стало быть, и нечего тратить средства на борьбу с голодом[336]. С поразительным цинизмом высказался об умерших от голода Турар Рыскулов, один из крупнейших среднеазиатских коммунистических деятелей: «Можно сказать, что погибшие люди спасли советскую власть, так как если бы они, эти миллионы голодающих, пришли и потребовали своей доли, то они не оставили бы камня на камне и перевернули бы всё. Поэтому приходится признаться, что хотя мы их и не накормили, но они спасли общее положение»[337].
Только осенью 1922 г. «товарищи» отменили-таки принципы военного коммунизма и ввели нэп и на среднеазиатской периферии. Это «опоздание» председатель Джетысуйского военревкома Сарымулдаев объяснил тем, что «здесь ещё не был пройден этап революции, осуществляемый в Центре России 2 года тому назад». Вместе с тем он признал, что новая политика принесла с собой ряд новых проблем. Многие «кулаки», выселенные в 1921 г., теперь возвращались в регион и, в свою очередь, выгоняли новых обитателей из своих сёл и хат. Одновременно экономическое неравенство между европейцами и казахами-кочевниками снова выросло, поскольку крестьянам разрешили продавать излишки продукции на рынке[338].
Поборникам колониальной революции казалось, будто колесо истории повернуло вспять и возвращается эпоха, которая, как они верили, давно канула в прошлое. Схожие чувства испытывали убеждённые коммунисты во всех уголках советской империи. Они столько лет вели борьбу, не выбирая средств, прибегая к самым радикальным мерам. А теперь они слушали, как те же лидеры, которые только что призывали уничтожить эксплуататоров во всём мире, нахваливают рынок и частную торговлю[339]. Для среднеазиатской периферии это означало возможный ренессанс господства европейских колонистов[340]. Поэтому такие деятели, как Т.Р. Рыскулов, боровшиеся за максимально широкую автономию Туркестана[341], настойчиво предупреждали об опасности возобновления русской гегемонии в регионе.
Звучали, впрочем, и другие мнения. В Киргизии нарком внутренних дел Абдрахман Айтиев[342] заявил, что в будущем нужно отказаться от нападок на кулаков, которые принесли в степь элементы цивилизации, и казахам не мешает у них поучиться. Его заместитель П.И. Струппе[343] даже утверждал, что национального вопроса для него не существует. Заниматься такими вещами — излишняя роскошь, когда на повестке дня стоят куда более важные проблемы. К ужасу Рыскулова, среди киргизского руководства в Оренбурге высказывания Струппе не встретили никакой критики[344].
Однако в Джетысуйской губернии коммунисты подобных «уклонов» от жёсткой линии практически не допускали. Они не для того развязали войну с крестьянами, чтобы тут же идти на попятную. Правда, и они соглашались, что совершили ошибку, прибегнув к «массовому чекистскому террору» против «кулацко-переселенческой деревни» и не проводя различия между «настоящими» кулаками и бедняками. Но в этом, по их мнению, следовало винить самих жителей русских и казачьих сёл, которые недостаточно решительно отмежевались от кулаков. Жаль, конечно, что теперь часть пострадавших перешла в антисоветский лагерь, а многие семьи до сих пор не нашли новую родину, но земельная реформа всё равно была правильной. «Товарищи» настойчиво предостерегали против ошибочного вывода, будто начало нэпа равносильно концу или даже пересмотру земельной реформы. Напротив, говорили они, надо продолжать раздел земли, чтобы закрепить «успехи» прошлых лет[345].
Невзирая на подобные лозунги, в последующие годы наступила фаза относительной консолидации и разрядки. Нэп оказал своё воздействие. Обстановка минимально стабилизировалась. Голод миновал, сельское хозяйство и стада начали медленно оправляться, налёты «антисоветских банд» ощутимо пошли на убыль. Встречи крестьян и кочевников перестали носить исключительно конфликтный характер. Там, где передел земли был завершён и отношения между всеми живущими в данном районе группами прояснены, царило, как правило, настороженное спокойствие. Чтобы существовать в степи, коренным и пришлым жителям приходилось в известной мере сотрудничать. Правда, недавние противники доверяли друг другу лишь в редких случаях. Например, украинские крестьяне сёла Георгиев Семипалатинской губернии нанимали пасти свою скотину исключительно казахов. Тем самым украинцы не просто гарантировали себе услуги людей, которые превосходили их пастушескими знаниями и навыками, но и пытались справиться с широко распространённой в степи проблемой скотокрадства — вечным источником раздоров, причём не только между кочевниками и европейцами. Георгиевские крестьяне возлагали на своих пастухов ответственность за любые потери, неважно, украдут ли животных или съедят волки. Чтобы пастухи чувствовали себя связанными соглашением, за них ручались влиятельные и зажиточные клановые старейшины. Крестьяне понимали, что в таком случае на кону для пастухов стояла их честь. Однако, не полагаясь на одно моральное давление, они вместе с тем разработали замысловатую систему вознаграждения, зависевшего от заранее оговорённых условий[346].
Некоторые европейцы начали постигать кочевые традиции скотоводства, а некоторые казахи — интегрировать в свой трудовой мир новые методы земледелия. Украинские крестьяне, говоря о своей скотине, пользовались казахскими понятиями и отгоняли лошадей на летние пастбища, что опять-таки требовало найма пастухов-казахов. Многие казахи стали делать запасы на зиму, а самые передовые по примеру украинцев обзавелись косилками, подмечали этнографы, которые наблюдали за этими процессами[347]. Правда, казахи в гораздо меньшей степени, чем украинцы, перенимали технологии и знания своих новых соседей[348].
Все больше казахов отказывалось — добровольно или нет — от кочевого образа жизни и оседало. Большинство из них не располагало для этого ни необходимыми материальными ресурсами, ни достаточными сельскохозяйственными познаниями. От государственных органов они вряд ли могли ждать помощи. Комитеты по землеустройству разве что щедрой рукой отрезали им пахотную землю. Национальные коммунисты продолжали передел земли в пользу коренного населения, да и волна отъездов европейских крестьян из региона не схлынула окончательно[349]. В то же время в Джетысуйскую губернию постоянно прибывали новые иммигранты, надеявшиеся обеспечить тут своё будущее.
В 1925 г. казахское партийное руководство объявило, что больше не намерено пускать в республику переселенцев. Границы допустимого достигнуты, сказали в казахской столице Кзыл-Орде. Ещё в апреле 1924 г. СНК РСФСР издал постановление о выдаче земли кочевому и полукочевому населению Казахстана. Теоретически оно всего лишь уравнивало казахов с европейскими крестьянами, однако фактически казахские товарищи вводили теперь при распределении земли и воды принцип очерёдности: сначала землю должны получать казахи, за ними — иммигранты, занимавшиеся сельским хозяйством в республике до 1918 г., потом те, кто прибыл сюда до 31 августа 1922 г., и, наконец, прибывшие после этой даты и до 7 августа 1924 г.[350] Вдобавок оседающие кочевники могли надеяться на щедрые кредиты и большие налоговые послабления. Из регионов, которые официально будут считаться «кочевыми» или «полукочевыми», европейцы подлежали переселению куда-нибудь на свободные площади. Дальнейшую иммиграцию из других областей Советского Союза казахи хотели полностью прекратить. Весь проект был рассчитан на пять лет, но даже величайшие оптимисты понимали, что, пока все хозяйства будут обеспечены землёй, пройдёт гораздо больше времени. Поэтому крестьяне двух последних категорий не имели отныне будущего в Казахстане[351].
Казахские коммунисты стояли на своём, невзирая на усиливающуюся критику их жёсткой линии против переселенцев со стороны московского ВЦИК. Пока неизвестна потребность в земле местного населения, упорствовали они, никакие площади нельзя отдавать или позволять занимать иммигрантам. «Бессистемное, анархическое переселение в Казахскую Республику в последние 5–6 лет» нарушает основополагающие принципы советской земельной политики. В конце концов, повсеместно принято осуществлять миграционные процессы планомерно и только тогда, когда местное население обеспечено землёй. Особенно это касается регионов, где, как в Казахстане, немного пригодных под пашню участков. Гораздо большую часть казахских земель если и можно сделать пахотными, то лишь с помощью огромных капиталовложений. Нехватка земли порождает конкурентную борьбу между иммигрантами и коренными жителями, которая часто завершается не в пользу казахов[352].
Крестьяне смотрели на вещи иначе. Прежде всего в тех областях, где ключевые административные посты занимали казахи, они чувствовали себя обделёнными. В этих так называемых смешанных областях среди европейского населения нарастало беспокойство. Они покинули родину и отправились в неизвестность, жаловались крестьяне, годами тяжко трудились в суровых условиях, терпели лишения и многим жертвовали, чтобы отвоевать у степи плодородную землю и принести казахам европейскую культуру. А что получили в награду? «Культурное русско-украинское население» принуждается к «дикости» и «кочеванию», говорилось, например, в одном памфлете. Поля зарастают, дома разваливаются или используются казахами под стойла, «так как климат украинской хаты им непривычен». Притом и цель реформ не достигнута, поскольку «киргизское население не хочет расставаться с лёгким трудом пастуха и свободной жизнью кочевника и променять их на тяжёлый труд земледельца»[353]. В каждой строке тут сквозит глубокая антипатия к казахам, «диким» кочевникам, над которыми европейцы ощущали превосходство[354]. С точки зрения многих крестьян, в их обязанности входила не только распашка земли, но и роль «культуртрегеров»[355]. Ещё в начале XX в. вдумчивые наблюдатели указывали на опасности, связанные с подобным русско-европейским чувством превосходства[356].
Многие крестьяне сдались и покинули Среднюю Азию, вернувшись в европейскую часть СССР, откуда некогда приехали они сами или их предки. Оставшиеся начали бороться. Множество земледельцев (особенно из Джетысуйской губернии, где бушевали самые сильные конфликты) в крайней ситуации обращалось за помощью в различные центральные инстанции[357]. Они жаловались на незаконные конфискации, на ущемляющие их земельные реформы, на повседневные придирки советских должностных лиц. Они чувствовали себя жертвами большевистской национальной политики, воспринимая уравнивание себя с казахами как оскорбление. Они писали жалобы, осаждали местных уполномоченных, посылали в Москву делегации со свидетельствами неудовлетворительного положения дел в их районе. С разными вариациями все они рассказывали одну и ту же историю: о жестоком переселении 1921–1922 гг., о непрекращающихся спорах из-за земли и воды, о своей дискриминации казахами.
У казаков из станицы Каскеленской, к примеру, комиссия под руководством У.К. Джандосова в 1921 г. отобрала часть земли, раздав её окрестным казахам. Мало того: в последующие годы на этой территории оседало все больше казахских аулов. И теперь, жаловались казаки, их станица окружена 13 казахскими селениями, «как стальным кольцом», а у них осталось всего по четыре с половиной десятины земли на двор, «что далеко недостаточно для ведения сельского хозяйства, в котором наша главная и основная профессия»[358]. Сильнее всего их задевало то, что большая часть их бывшей земли никем не обрабатывалась и «запустела». Скот кочевников уничтожил всё, на что они положили десятки лет усердного труда. Слушать их никто не хотел, а когда они попытались сослаться на советское земельное законодательство, местные представители власти объявили его «несправедливым и недействительным»[359]. Казаки же прилагали все силы, чтобы изобразить себя верными подданными советской власти, самое горячее желание которых — соблюдать законы. Не их, мол, вина, что им не доверяют и не разрешают вступать в партию[360]. В других сёлах с крестьянами происходило примерно то же самое[361].
Ситуация обострялась. В Джетысуйской губернии чекисты с середины 1920-х гг. постоянно ждали взрыва насилия[362]. Казахские коммунисты не выказывали готовности уступить, кочевников положение дел устраивало, а многим крестьянам было уже нечего терять. Голощёкин, чувствуя опасность, настойчиво предупреждал товарищей о возможных последствиях: «Если мы не решим этот вопрос и не обеспечим его [русское население] землёй, оно возьмёт дело в свои руки»[363]. Терпение у крестьян действительно кончалось. Жители села Обекинск в одной жалобе заявляли: «Мы не допускаем мысли, что Советская Власть для иных — мать родная, а для других злая мачеха. Придя к нам своевременно на помощь, Вы избавите нас от нежелательных результатов, которые могут породить все эти недоразумения»[364]. В других местах выведенные из себя хлеборобы во весь голос угрожали «перерезать глотки» казахам, когда настанут «лучшие дни»[365]. Подобные фразы не могли пройти незамеченными, о чём крестьяне, вероятно, догадывались. Но гнев требовал выхода, заставляя забыть обо всём[366].
В Москве ряд влиятельных деятелей прислушивался к жалобам крестьян. Одним из них был П.Г. Смидович, который занимал, среди прочих, пост председателя «Комиссии по регулированию отношений между коренным и пришлым населением автономных республик и областей». «Трудно смотреть и говорить с этими париями советской власти, живущими фактически вне закона. А ведь дело идёт о десятках тысяч хозяйств… — писал Смидович в апреле 1926 г. председателю Средазбюро[367] ЦК ВКП(б) И.А. Зеленскому. — Как Вы можете всё это принимать, спокойно смотреть и даже содействовать? Мне морально необходим Ваш ответ»[368].
ВЦИК назначил несколько комиссий для выяснения положения и решения некоторых наболевших вопросов. Важнейшая из них — Особая комиссия ВЦИК по землеустройству южных губерний Казахской АССР и Киргизской АО во главе с М.П. Серафимовым — могла регулировать землеустройство по своему усмотрению, передавая во ВЦИК только самые спорные дела. Серафимов прослыл энергичным заступником крестьян-переселенцев. Поэтому к нему хлынули несчетные письма, ходатайства и жалобы[369].
Вестник надежды для европейских крестьян постарался не обмануть возложенных на него ожиданий. Уже через несколько месяцев Серафимов мог доложить о первых успехах. Нескольким десяткам тысяч дворов выделили миллионы десятин земли[370]. Однако единственный надёжный выход из кризисной ситуации, по мнению Серафимова, сулило образование автономных русских территорий. Тут он следовал мнению большинства русских переселенцев, которые тоже отдавали предпочтение такому решению. Они больше не желали, чтобы ими управляли казахи, а хотели жить в автономных округах, подобно национальным меньшинствам во всех регионах Советского Союза[371].
План Серафимова предусматривал создание из четырёх волостей, населённых преимущественно русскими и украинцами, самостоятельного округа, который подчинялся бы непосредственно ВЦИК, выйдя из-под влияния казахского руководства. Долю коренного населения там следовало насколько возможно снизить путём межрегионального обмена населением. В целом свыше 48 тыс. русских и украинских семей могли затем, как опытные земледельцы, превратить округ в важнейший фактор снабжения хлебом хлопководческих регионов Узбекистана и Туркмении. Осуществление его плана целесообразно и с политической точки зрения, доказывал Серафимов, поскольку покончит с враждой европейцев и казахов. Назвать новое административно-территориальное образование он хотел именем номинального главы советского государства М.И. Калинина. Четыре волости, которые он имел в виду, располагались и в Казахстане, и в Киргизии, но это не особенно его беспокоило, как и то обстоятельство, что они не граничили друг с другом и не были связаны никакой железной дорогой. Сёла, даже по широким серафимовским меркам слишком разбросанные среди аулов кочевников, чтобы включить их в создаваемый округ, он хотел объединить в небольшие русские или украинские уезды[372].
На первый взгляд, такой вариант — оставляя в стороне множество технических вопросов — казался вполне пригодным. В конце концов, он соответствовал советскому «золотому стандарту» решения межнациональных конфликтов: отдельные сообщества получали широкие права автономии внутри чётко определённых границ. На этнически однородных территориях не могло быть притеснений по национальному признаку, во всяком случае в теории[373]. Но то, что подходило для узбеков в Киргизии[374], не касалось русских переселенцев в Казахстане. Как «бывшие колонизаторы» они не имели прав на национальную автономию на советской периферии. «Выделение самостоятельных русско-казацких округов или уездов не производится и производиться не будет», — заявил председатель казахского ЦИК Мунбаев в телеграмме Президиуму ВЦИК[375].
Автономные области задумывались для поощрения «национального становления» этнических меньшинств. Для отцов советской национальной политики не подлежало сомнению не только то, что у русских этот процесс уже завершён, но и то, что их национализм, в отличие от такового у «молодых наций», опасен и должен подавляться. Взгляд в прошлое, утверждали они, даёт понять, куда может завести предоставление русским свободы рук. Ленин делал различие между национализмом угнетённых и угнетателей, малых и больших наций. Представители второй категории автоматически виноваты перед представителями первой, потому что всегда добивались своего силой[376]. Русским как нации предстояло отвечать за последствия. Если для жителей средней полосы России эта ответственность носила, скорее, теоретический характер, то русские, жившие в других советских республиках, узнали, что значит зваться «великорусскими шовинистами». Во многих регионах Средней Азии они превратились в тех практически бесправных «парий», которым так сочувствовал Смидович.
Однако, пусть Серафимов со своим планом провалился по всем статьям, возглавляемая им комиссия послужила казахам недвусмысленным сигналом центра, чтобы не перегибали палку. Призванные к порядку реагировали с раздражением. Меньше всех скрывал злость Мунбаев: «Кто же работает по землеустройству в Казахстане? Особая комиссия, посланная центром Федерации, а Казнаркомзем сидит здесь, связанный по рукам и ногам. Кто в этом виноват? Виноват тот, кто послал особую комиссию во главе с т. Серафимовым, которая, в свою очередь, при землеустройстве идёт мимо всех планов, составленных нами… Серафимов не подчиняется никаким указаниям Казакстана, не считает нужным использование инструкций, указаний и опыта Наркомзема Казакстана, делает то, что ему заблагорассудится. Это никуда не годится, и что это не годится, я доказывал в Москве»[377].
Мунбаев явно не один жаловался в Москву. Работу Серафимова критиковали и другие товарищи, знакомые с обстановкой в Средней Азии. Член ВЦИК С.Ж. Асфендияров видел в нём «пособника… бывших белогвардейцев», который «в пылу борьбы с местными работниками допустил много необдуманных шагов»[378]. Зеленский считал: «Он человек, пропивший свой ум»[379]. Серафимов привык, что его и его работу поносят, и обращал на подобные суждения мало внимания. «Эта комиссия была сконструирована таким образом, что защищала только интересы одного государства, а не защищала интересы всех сторон», — объяснял он противникам[380]. Но нажим усиливался, и Серафимову пришлось оправдываться за свои действия. Правда, ошибок он не признавал, а, наоборот, указывал, что роспуск комиссии нанесёт большой вред[381]. Однако в 1927 г. Серафимов потерял в Москве последнюю опору. Секретарь ВЦИК А.С. Киселёв перед высокопоставленными среднеазиатскими товарищами назвал его «морально испорченным человеком» и возложил на него вину за все неприятности[382].
Впрочем, дело обстояло совсем не так просто. Острые разногласия по поводу комиссии Серафимова служили признаком растущей озабоченности московских руководителей происходящим в Казахстане. Конечно, они выступали за поощрение титульных наций, и, разумеется, русским как «бывшим колонизаторам» надлежало приносить жертвы. Вопрос заключался в том, какую цену они готовы заплатить за радикально антирусскую политику. Если прогнать из степи более производительных европейцев, кто будет обрабатывать поля и выращивать урожай? Вдобавок с каждой жалобой русских крестьян и с каждым перегибом националистически настроенных казахов углублялась пропасть между двумя группами.
Партийная верхушка пыталась балансировать между различными интересами, как на канате. Сталинский приближённый В.М. Молотов в январе 1926 г. сказал партийным секретарям мусульманских республик: «Я не выдвигаю его [«русский вопрос». — Р.К.] с точки зрения того, что он ставится иначе, чем три-четыре года тому назад. Он в основном будет решаться, как и в последние годы, но что внимание русскому крестьянству должно быть усилено — это вне всяких сомнений». Пора, добавил он, подходить к существующим проблемам не только с национальной точки зрения, но и принимать во внимание экономические аспекты. От внимательных слушателей не укрылось, что хотел сказать Молотов: национальным республикам не следует без нужды слишком сильно прижимать сравнительно продуктивно работающих русских крестьян[383]. И А.А. Андреев, который, будучи кандидатом в члены Политбюро, вполне мог считаться глашатаем высочайших указаний, предупредил в 1927 г. делегатов партийной конференции в Кзыл-Орде, что со своим принципом очерёдности они отходят от классовой позиции[384]. В том же году партийное руководство послало в Среднюю Азию чрезвычайно именитую комиссию. Её председатель А.С. Киселёв не упускал случая подчеркнуть, что прибыл от имени и по поручению Сталина: генеральный секретарь, мол, желает уладить ситуацию и положить конец потоку жалоб, который беспрерывно обрушивается на него самого, Молотова и секретаря ЦК С.В. Косиора[385].
Предупреждениями и комиссиями дело не ограничилось. Президиум ВЦИК в феврале 1926 г. камня на камне не оставил от постановления казахов по вопросу иммиграции, указав, что оно противоречит российской конституции. Да и вообще хорошо бы кзыл-ординским товарищам придерживаться уже выпущенных директив, прежде чем декретировать новые меры, было сказано там. После некоторых споров казахи уступили. Теперь они постановили дать группам коренного и пришлого населения равные права при землеустройстве хотя бы теоретически[386]. Это соответствовало курсу Голощёкина: пришло время для классового, а не национального подхода к землеустройству, объявил он в 1926 г. делегатам совещания Казкрайкома. И товарищи его послушались, невзирая на упрёки влиятельных казахских кадров, что такое решение носит «колонизаторский характер»[387].
Сколько бы казахские коммунисты ни вставляли палки в колёса, запрет на иммиграцию крестьян в Казахстан в апреле 1928 г. окончательно отменили. Без огромных территорий республики амбициозные планы по переселению внутри страны в целом свыше 5 млн чел. остались бы неосуществимыми[388]. К тому же, разъясняли экономисты, для эффективной эксплуатации природных ресурсов Казахстана просто необходим масштабный приток населения[389]. Официальное открытие Казахстана для новой иммиграции означало горькое поражение для национальных коммунистов. Их планы уберечь республику от дальнейшей русификации потерпели крах. Но и с общегосударственной точки зрения, как подчеркнул Терри Мартин, это решение представляло собой важный переломный момент: советское руководство впервые официально дало понять, что титульные нации не могут обязательно претендовать на большинство в «своих» республиках[390]. Если бы планы переселения были полностью реализованы, казахи оказались бы в меньшинстве[391].
Дебаты по поводу иммиграции в Казахстан показали, что поборникам «коренизации» всё труднее находить поддержку при помощи аргументов, основанных на праве на национальное самоопределение, и деколонизационной риторики. Перед лицом усиливающейся тенденции к централизации, не обходящей и национальные республики, и роста значения экономических проблем в глазах руководства разговоры об эмансипации бывших угнетённых наций уже не производили прежнего действия[392]. Чтобы разыгрывать «национальную карту», теперь следовало доказать, что она обещает экономические преимущества. Относительно Казахстана это означало следующее: так как никто не мог утверждать, будто кочевники, которые только начинали учиться основам земледелия, хозяйствуют на земле эффективнее, чем европейские крестьяне, первым и не стоило ждать особой защиты. В таких условиях казахи экономически проигрывали европейцам ещё сильнее, что было вполне предсказуемо и, вероятно, лишний раз подтверждало существующие предрассудки насчёт отсталости степняков. Уже в начале 1920-х гг., когда зашла речь о том, каким критериям — экономическим или этнологическим — отдавать предпочтение при проведении границ между отдельными союзными субъектами, оказалось, что защитники «чистого учения» ни разу не одержали полной победы[393]. Вдобавок Москву мало интересовали казахские проблемы. Некоторые руководящие товарищи даже показать республику на карте могли с трудом[394]. Поэтому среди многих большевистских руководителей к концу десятилетия возобладало мнение, что национальная политика не должна быть самоцелью. Даже самым ярым её приверженцам приходилось учитывать, что Советский Союз является «социалистическим по содержанию», а потому внимание к национальным «формам» и настроениям имеет свои границы. В итоге открытие Казахстана для новой «колонизации» представляло собой столь же логичный шаг, как и маргинализация «казахофильских» позиций. Стало ясно и кое-что ещё: будущее степи решалось только в Москве, и нигде больше.