Не позднее лета 1932 г. значительной части казахского населения стало грозить поражение в борьбе за жизнь; сельское хозяйство стояло на грани развала, поголовье скота продолжало таять. Катастрофа казалась неотвратимой. Но никто не хотел, чтобы дело зашло настолько далеко. Исчезновение казахов не входило в намерения Сталина и его окружения. Руководители были убеждены, что кризис можно преодолеть лишь в том случае, если не будут уничтожены средства производства. В качестве первого шага они попытались строже регламентировать доступ к продовольственным и прочим ресурсам[1155]. Правда, думали прежде всего не о спасении людей, а о сохранении экономических ценностей, наведении порядка и дисциплине. Поэтому определённые группы населения не включались в систему снабжения, другие же, напротив, получали привилегии. Кроме того, ставилась цель управлять (лучше) потоками беженцев.
Большевистская элита интерпретировала голод как последний бой между крестьянами (или кочевниками) и государством, который закончится в тот момент, когда первые покорятся и коллективизируются. Ярчайшее выражение это убеждение нашло в переписке Сталина с М.А. Шолоховым, в которой Сталин растолковывал писателю, что голодающие крестьяне Северного Кавказа ведут ««тихую» войну с советской властью», «войну на измор»[1156]. Лишь после победы над «кулаками» и баями, считали большевики, саботаж и разбазаривание ресурсов уйдут в прошлое и кризис будет преодолён.
Циники в Политбюро видели в трагическом положении известную выгоду: голод предоставлял шанс окончательно подчинить казахское население. Они рассчитывали в обстановке хаоса полностью забрать бразды правления в свои руки. Обнищавшим казахам под страхом гибели ничего не оставалось, как покориться советскому государству, его институтам и прежде всего его представителям в провинции. Путь выхода из кризиса вёл к зависимости. Конец голода должен был означать советизацию степи.
Если попытаться датировать момент, когда голод в Казахстане начал отступать, выбор падает на 17 сентября 1932 г.[1157] В этот день Политбюро в Москве приняло постановление «О сельском хозяйстве и, в частности, животноводстве Казахстана»[1158]. О чём же в этом постановлении говорилось? Сперва о том, что оседание проходит успешно: уже половину всех посевных площадей республики обрабатывают казахи. Теперь населению нужно строить посёлки «европейского типа», причём в основном из «местных материалов». В будущем при образовании колхозов не следует сводить в один колхоз разные роды. Далее постановление выделяло кочевым и полукочевым районам около 40 тыс. тонн продовольственной и семенной ссуды. Кроме того, эти районы на 2 года освобождались от хлебо- и мясозаготовок, а также от всех налогов. Доминировавшая раньше форма коллективного хозяйства — артель — заменялась более свободным «товариществом по совместной обработке земли» (ТОЗ)[1159]. В районах, считающихся «хозяйственно оседлыми», каждое хозяйство получило позволение держать для индивидуального пользования 2–3 коров, 10–20 голов баранов и молодняка, столько же свиней. Наконец, особое значение имел пункт, касающийся скотоводства в кочевых районах: Политбюро «в виде исключения» разрешило каждому казахскому хозяйству иметь в личной собственности до 100 овец, 8–10 коров, 3–5 верблюдов и до 10 лошадей. Тем самым постановление знаменовало отход от прежней политики поголовного обобществления скота. Возможность личного владения скотом и смягчение налогового бремени помогли сотням тысяч людей избежать голодной смерти, а в среднесрочной перспективе эти уступки существенно способствовали восстановлению поголовья скота.
При всём своём значении, вышеупомянутое постановление не стояло наособицу. Оно входило в целый ряд других распоряжений, которыми сталинское руководство реагировало на свирепствующий голод и очевидную неспособность колхозов обеспечить страну продовольствием. Принимаемые меры не означали отказа от приоритета снабжения городов, промышленности и армии по сравнению с нуждами сельского населения. Но они до известной степени учитывали реальную обстановку в сёлах и колхозах. Прежде всего речь шла о корректировании дисфункциональной системы заготовок. Теперь каждому колхознику давалось индивидуальное задание по сдаче определённой продукции — мяса, хлеба, молока. В результате с начала 1933 г. личные приусадебные участки крестьян или стада скотоводов стали релевантными экономическими единицами. Колхозники должны быть «зажиточными», провозглашалось ныне. Государство поощряло личное производство продовольствия и оказывало определённую помощь в приобретении скота. Если крестьяне смогут кормиться за счёт личного хозяйства, рассчитывали плановики, больше колхозной продукции попадёт на рынок[1160]. В течение нескольких десятилетий личные участки и скот давали колхозникам основные средства к существованию[1161].
Говоря о бесспорных послаблениях, сделанных сталинским руководством советским колхозникам ещё во время голода, некоторые историки задаются вопросом, не следует ли их расценивать как «отступление» государства, рождённое сознанием, что прежние методы привели к катастрофе[1162]. Другие авторы, напротив, видят здесь не усвоенный урок, а в лучшем случае тактические уступки большевиков крестьянам. В пользу второй версии свидетельствует одновременное принятие суровых законов об охране «социалистической собственности». В частности, печально знаменитый августовский «закон о колосках» 1932 г., предусматривавший за хищение самого ничтожного количества зерна драконовские наказания — от 10 лет лишения свободы до смертной казни, применялся со всей строгостью[1163]. Все эти меры усиливали нажим на единоличные хозяйства, которые теперь несли ответственность за сохранность скота, прежде лежавшую на коллективе. Большевики рассчитывали, что такой шаг позволит быстрее восстановить поголовье, — и, как оказалось, не ошиблись. Следует упомянуть ещё и о создании в начале 1933 г. так называемых политических отделов при машинно-тракторных станциях (МТС), чья функция прежде всего состояла в том, чтобы следить за колхозами и карать их за нарушения. Подчинённые напрямую ЦК, политотделы МТС действовали в районах в качестве «руки центра», независимо от местных сетей и партийных структур[1164].
Новые концепции требовали новых лиц. Многое с самого начала говорило о том, что Голощёкин, который, как никто другой, ассоциировался с кампанией перевода на оседлость и её ужасающими последствиями, на своей должности не удержится. Даже его вернейшие сподвижники предпринимали осторожные попытки отойти в сторонку. Первым в августе 1932 г. рискнул играть в открытую Исаев, критикуя всемогущего Филиппа в подробном письме Сталину и сваливая на него основную ответственность за случившееся фиаско: «Лично я думаю, что т. Голощёкин, проделавший огромную работу в Казахстане… не будет иметь необходимой силы для решительного поворота на основе суровой критики ошибок и Крайкома, и своих собственных»[1165]. Сам «степной царёк» сохранял невозмутимость. В декабре 1932 г. он в очередной раз отстаивал перед делегатами пленума крайкома свою твёрдую линию[1166], однако немного позже вынужден был покинуть пост. В конце 1933 г. произошла «смена караула»: Голощёкина заменили армянином Л.И. Мирзояном[1167]. Снятие первого секретаря крайкома сопровождалось шумной пропагандистской кампанией против него и «старого руководства». С января по июнь 1933 г. казахские газеты и журналы печатали несчетное количество статей, в которых довольно прямо говорилось о масштабах катастрофы и вина за такую ситуацию, в соответствии с новой линией партии, возлагалась на товарищей из голощёкинского окружения[1168]. Первый секретарь, заявил Исаев, не знал, что происходит в деревне, потому что ни разу не побывал ни в одном ауле, чтобы увидеть всё своими глазами[1169]. Критикуемый пытался защищаться и, обращаясь к Сталину, энергично протестовал против подобной «клеветы»[1170]. Роль Голощёкина в «социалистическом строительстве» Казахстана ему припомнили и после его ареста в 1939 г. Но даже тогда Голощёкин не желал понимать, что его преемникам нужен был козёл отпущения для легитимации своей политики, и пенял на «баев и буржуазных националистов»[1171].
Перед Мирзояном, когда он прибыл в Казахстан, стояла титаническая задача. Он должен был стабилизировать висевшее на волоске сельское хозяйство республики, решить проблему беженцев и положить конец голоду. Явно под впечатлением от масштабов катастрофы новоназначенный партийный босс вскоре по приезде в Алма-Ату в феврале 1933 гг. писал сталинскому приближённому Л.М. Кагановичу: «Я уезжал из г. Москвы, будучи уверенным в том, что обстановка в Казахстане тяжёлая, но то, что я увидел здесь, превзошло все мои ожидания»[1172]. Помимо требования инвестиций в коммуникационную инфраструктуру, чтобы появилась хоть какая-то связь с отдалёнными районами[1173], и просьб прислать кадров побольше и получше, «новое» партийное руководство сосредоточилось прежде всего на четырёх взаимосвязанных мерах. Во-первых, оно перенаправило средства, предназначенные для оседания кочевников, на помощь беженцам от голода. Прежняя политика игнорирования беженцев была признана недопустимой, а их «дикую» депортацию местными властями надлежало заменить централизованной демографической политикой. Теперь уже не идёт речь об оседании кочевников «в старом смысле слова», объяснял Мирзоян летом 1933 г. в письме Сталину, в Казахстане нет кочевого или полукочевого населения, которое не находилось бы в бегах, — фактически все кочевники и полукочевники стали беженцами, и фактически все они «сидят на шее» у государства[1174]. Во-вторых, оказание помощи беженцам перенесли из городов и с железнодорожных станций преимущественно в колхозы, сёла и аулы. В-третьих, многим беженцам не разрешали возвращаться в родные места, направляя их туда, где требовалась рабочая сила. В-четвёртых, товарищи всерьёз принялись раздавать скот из колхозов.
Через год Мирзоян докладывал о достигнутом. В начале 1934 г. на XVII съезде ВКП(б), так называемом съезде победителей[1175], он объявил: «Если ещё в конце 1932 года в Казахстане имели место огромные откочёвки, то за последний 1933 год мы не только в основном прекратили и ликвидировали откочёвку, но добились обратного возвращения огромного количества откочевавших хозяйств»[1176]. Партийный руководитель Казахстана к моменту съезда действительно мог похвастаться тем, что «покончил» с голодом и массовым бегством, и в Казахстане до сих пор уважают его за это[1177]. Однако он был вовсе не сострадательным человеколюбцем, какого в нём и сегодня хотят видеть его почитатели, а тёртым сталинским функционером, прекрасно понимавшим, что помощь голодающим не должна превращаться в самоцель.
Важнее всего было обеспечить людей скотом. Для этого большевики приступили к широкомасштабной программе закупки скота в Синьцзяне, рассчитывая, что с приобретёнными животными как колхозы, так и единоличные хозяйства будут в состоянии себя кормить[1178]. Планы заготовок действительно сильно сократили, а в ряде районов отменили совсем, скотные дворы в колхозах по большей части ликвидировали, раздав их поголовье крестьянам и кочевникам, как и предусматривало сентябрьское постановление 1932 г. Программой старались охватить как можно больше хозяйств, только баям и другим известным «врагам» не полагалось ничего. Но и эти меры не изменили того факта, что скота на всех не хватало. По официальным данным, в конце 1933 г. насчитывалось 125 тыс. казахских хозяйств без единого животного. Ещё хуже обстояло дело с «бескоровностью»: 410 тыс. из 670 тыс. хозяйств Казахстана не имели ни одной собственной коровы. Статистики предсказывали, что цифры будут расти по мере увеличения числа возвращающихся из других советских республик. На конец 1934 г. они прогнозировали наличие 170 тыс. «бескоровных» хозяйств — несмотря на приобретение 100 тыс. голов скота в Китае, заметное сокращение поголовья в совхозах и упразднение скотных дворов в ТОЗах кочевых и полукочевых районов[1179].
В такой ситуации, когда речь заходила о том, кому давать скот, решающее значение имели не индивидуальные потребности, а вопрос, будут ли новые владельцы в состоянии прокормить животных и сохранить их зимой. Те, чьи возможности в данном отношении вызывали сомнение, сразу исключались из списка. Естественно, беженцам тут выпали плохие карты. Большинство из них потеряли всё, даже те, кто нашёл работу в колхозе, в редчайших случаях располагали необходимыми ресурсами. Так что беженцам зачастую ничего не доставалось, и они снова оказывались проигравшими[1180].
При распределении скота важную роль играли также личные связи. В первую очередь им наделялись крестьяне, находившиеся в хороших отношениях с ответственными товарищами и влиятельной колхозной верхушкой. Некоторые функционеры, следуя девизу «У кого больше обобществили, тот больше и получит», возвращали скот баям, у которых он был раньше конфискован[1181]. В других местах европейские кадры отдавали предпочтение русским крестьянам[1182]. Иногда люди думали, «что помощь им оказывается в результате «забот» о них баев, мулл, аткамнеров и лжебельсенды и что продпомощь выдают как исправление перегибов», с возмущением говорилось в одном докладе[1183]. Многие функционеры, так же как во времена дебаизации 1928 г., пользовались случаем, чтобы прибрать к рукам лучших животных[1184]. Впоследствии товарищи всегда оправдывались, признавая, что допустили «ошибки», позволив «под флагом откочевников» завладеть скотом «кулакам, баям и лжеактивистам». Партийное руководство не обманывалось насчёт того, что происходит в действительности. В ноябре 1933 г. Мирзоян призвал к ответу секретаря Энбекшильдерского райкома Сеншибаева на совещании партийных руководителей кочевых и полукочевых районов:
«МИРЗОЯН: У вас районный актив получал скот?
СЕНШИБАЕВ: Нет, аульный актив получал, а районный актив не получал.
МИРЗОЯН: Кажется, в вашем районе даже РайЗо [Районный земельный отдел] получили 10 голов баранов.
СЕНШИБАЕВ: Теперь мы этот скот постарались дать в наиболее надёжные руки. Мы давали скот тем, которые обеспечили сеном»[1185].
Позицию Сеншибаева, очевидно, разделяло большинство районных кадров. Все они понимали, что в условиях аула нереально обеспечить скотом неимущие семьи, оставив при этом с пустыми руками сколько-нибудь лояльные «низы» советского аппарата. Товарищ из Аягузского района заявил: «Аульный актив, если он представляет собою действительно честных работников, пусть это будет секретарь ячейки или пред[седатель] исполкома, — он всё равно имеет право на получение скота в индивидуальное пользование. Почему он должен быть бесскотным?» Тут вмешался Исаев: «Словом, вы говорите за то, что аульному активу нужно давать скот». «Да, я считаю, честный актив может получить скот в индивидуальное пользование, и даже с точки зрения некоторой тактики», — последовал ответ[1186]. Здесь обнаружил себя трудноразрешимый конфликт между руководством и товарищами на местах. Преданность и послушание, а также взаимообмен услугами между отдельными местными работниками были важнее директив и законов, принимаемых где-то далеко. И поскольку советская иерархия на всех уровнях функционировала по этому принципу, ситуация мало менялась, несмотря на отдельные случаи вмешательства сверху[1187].
Стада продолжали сокращаться. Многие казахи забивали только что полученных овец и коз. Мясо часто означало для голодающих спасение в последнюю секунду. Ни угрозы, ни драконовские наказания на них не действовали. Вдобавок они нередко находили союзников в лице местных функционеров, которые тоже считали, что скотину надо быстрее резать, пока не наступили другие времена: «Скот лишь дают только на зиму, чтобы вы покормили, а весной отберут»[1188]. В Тургайском районе один уполномоченный объявил колхозникам, что ЦК решил распустить все колхозы района и люди могут поступать с реприватизированным скотом как им угодно. Казахи отнеслись к его словам недоверчиво, стали спрашивать: «Может ли колхозник резать полученный скот?» Он ответил однозначно: «Коль скот дали на единоличное пользование, разумеется, можно резать, не с голоду же умирать»[1189]. Главную роль в дальнейшем сокращении поголовья играли, впрочем, не подобные ошибочные интерпретации указаний центра, а многочисленные болезни и эпидемии, наносившие огромный урон, да усиливающаяся нехватка кормов и сена в зимние месяцы. Там, где люди сами уже подъели все возможные суррогаты, на прокорм скотине тем более мало что оставалось. Особенно в совхозах от голода и холода гибли тысячи животных. Однако большевики винили в потерях «разбазаривание» и «несознательный забой» скота. «Двуногие волки», с их точки зрения, представляли наибольшую опасность для оздоровления скотоводства[1190]. В партийном руководстве главенствовало мнение, что «сознательность казахов-скотоводов» — решающий фактор для сохранения стад, как объяснял Исаев Сталину в июне 1934 г. Увы, признался он, смысл обобществления был казахам «не всегда понятен»[1191].
Раздача скота с упразднённых колхозных ферм помогла сохранить остатки некогда огромных стад и табунов Казахстана. Поскольку к тому же в районах, пострадавших от голода сильнее всего, на несколько лет прекратились кампании заготовок, эта политика спасла жизнь несчетному множеству людей, которые теперь снова располагали неким экономическим базисом, пусть и скромным. Но уступки имели свою цену: те, кто получал скот, должны были сделать всё, чтобы он остался в живых, — в противном случае им грозили серьёзные последствия и санкции.
Массовое бегство казахов сильно обременило соседние советские республики. Люди везде боролись с последствиями коллективизации и страдали от обостряющейся нехватки продовольствия, а то и голода. Беженцы в таких условиях представляли собой тяжелейшую нагрузку. Между руководством смежных с Казахстаном территорий, желавшим отделаться от непрошеных гостей, и алма-атинскими функционерами, старавшимися препятствовать репатриации или, по крайней мере, тормозить её, с 1930 г. постоянно вспыхивали ожесточённые конфликты[1192].
Партийное руководство Западно-Сибирского края во главе с первым секретарём крайкома Р.И. Эйхе считало единственно разумным решением проблемы высылку беженцев туда, откуда они пришли. Но, пока положение в Казахстане не улучшалось, очень немногие согласились бы вернуться туда добровольно. В 1930 г., когда в городах и на станциях Западной Сибири появились первые казахи, местные органы ещё пробовали этапировать их на казахскую территорию под вооружённой охраной. В ходе такого принудительного возврата многие погибали, поскольку, по словам казахских властей, никто не давал ремигрантам еды на многодневную дорогу. Тысячи людей скапливались в городах и на станциях близ границы; на севере Казахстана в гигантский лагерь беженцев превратился город Павлодар[1193]. В условиях непрерывного роста числа беженцев в смежных с Казахстаном республиках принудительная отправка их назад напоминала вычерпывание воды решетом. Проблему требовалось решать в корне.
Но чем хуже становилось положение в Казахстане и чем шире распространялся голод, тем усерднее Голощёкин с Исаевым старались помешать возвращению беженцев на родину. В спорах с сибирскими и среднеазиатскими товарищами они сначала настаивали на том, что казахи-откочевники — обычные трудовые мигранты. Если среди этих «энтузиастов» затесались баи и другие вредные элементы, пусть соседи с ними разбираются, остальным же они должны оказывать всемерную поддержку, заявил Голощёкин[1194]. Такая наглость вывела Эйхе из себя. В одном примечательном письме в марте 1932 г. глава Западно-Сибирского края в пух и прах разнёс доводы казахских товарищей. Голощёкина, в частности, он обвинил в том, что секретарь Казкрайкома не соблюдает достигнутых «в Москве» договорённостей и проводит «неверную линию», утверждая, будто откочевники не являются беженцами от голода. Очевидно, он «неправильно информирован» о действительном положении дел. Что среди казахов находятся баи и кулаки, которые распространяют контрреволюционную пропаганду, «это не новость», писал Эйхе: «Весь вопрос только в том, почему в этом году контрреволюционная работа бая-кулака была столь успешная, что ему удалось сбить тысячи бедняцко-середняцких хозяйств»[1195]. Далее он указывал: «Организация помощи этим хозяйствам возможна только в Ваших районах и с Вашей стороны… Совершенно правильно, что надо отсеять кулаков-баев, но это можно сделать только в Казахстане, в тех приёмочных пунктах, куда мы направляем возвращающихся… Попытка организовать такой отсев здесь, у нас невозможна»[1196].
Получив эту отповедь, казахские власти попытались затянуть возвращение беженцев другим способом. Они потребовали от западносибирских коллег заранее сообщать, сколько казахов планируется выслать и из каких районов Казахстана те родом, дабы можно было лучше координировать их приём. Теперь уже ПП ОГПУ в Западной Сибири Л.М. Ваковский написал в Алма-Ату резкое письмо: «Вы хотите превратить наш край в опытное поле тем, что мы должны ваших граждан учесть по районам, социальному положению — открыть статистику, после этого собрать и кормить их и, наконец, отправлять их только по вашим нарядам — с этим не согласны!»[1197]
Под усиливающимся нажимом руководителям Казахстана ничего не оставалось, как направить в соседние республики уполномоченных для подготовки возвращения откочевников. Казахи боялись этих людей, которые охотились на них и прогоняли из Западной Сибири[1198]. Едва появлялись слухи, что посланцы из Казахстана близко, беженцы тут же сворачивали кибитки и уходили из опасного района. Прокурор Западно-Сибирского края в докладе Эйхе выразился столь же точно, сколь кратко: «Учитывая исключительно тяжёлое положение казахов у нас, нетрудно предположить, что в Казахстане положение ещё хуже»[1199]. Действительно, многие казахи, вернувшиеся на родину (добровольно или вынужденно — неважно), перед лицом царящего там ужаса не видели иной альтернативы кроме нового бегства[1200].
Зимой 1932–1933 гг. ситуация ухудшилась не только в Казахстане. Теперь по всей стране бродили голодающие крестьяне, у которых не осталось шансов выжить в собственных сёлах. Особенно тяжело стало на Украине, Средней Волге и Северном Кавказе[1201]. Массовые миграции больных, голодных, готовых на всё людей не только представляли угрозу безопасности, но и подталкивали к чрезвычайному положению ещё не пострадавшие районы. Путём одних только местных инициатив проблему решить было нельзя.
В начале 1933 г. большевики взялись за неё всерьёз. 22 января Сталин и Молотов подписали директиву «о предотвращении массового выезда голодающих крестьян», требующую среди прочего арестовывать тех, кто сумеет пробраться в другие края, и «после того, как будут отобраны контрреволюционные элементы, водворять остальных в места их жительства»[1202]. Хотя документ непосредственно касался Украины и Северного Кавказа, ясно было, что намеченная им тенденция — закрывать голодные регионы и депортировать бежавших оттуда голодающих обратно — станет руководством к действию повсеместно. Тесную связь с этой директивой имели операции по «очистке» советских городов от «деклассированных элементов» и «бродяг», которых в основном ссылали в Сибирь[1203]. На железных дорогах и станциях теперь предписывалось применять оружие против «хулиганов»[1204]. Правда, в казахской степи советское государство не имело возможностей изолировать голодные районы, как на Украине. Тем не менее отряды ОГПУ задерживали беженцев где только могли и отправляли в родные места[1205]. В таких обстоятельствах Мирзояну пришлось проявить в вопросе беженцев больше уступчивости, чем его предшественнику Голощёкину, и перестать противиться возвращению откочевников[1206]. Но, в отличие от украинских товарищей, «новое руководство» в Алма-Ате могло рассчитывать, что его требования в Москве по крайней мере не пропустят мимо ушей: ведь республике грозил полный экономический коллапс.
Ключевой фигурой в дискуссиях по данному поводу стал теперь Турар Рыскулов. Благодаря своему положению заместителя председателя СНК РСФСР и прекрасным связям в казахском партийном аппарате он был, вероятно, лучшим знатоком предмета в Москве. Рыскулов являлся высокопоставленным руководителем, который постоянно поднимал вопрос об откочевниках и ситуации в голодающих районах Казахстана, и его мнение в этой области имело некоторый вес. Он давно предупреждал, что катастрофа с беженцами может дестабилизировать весь регион. С сентября 1932 г. по март 1933 г. он неоднократно пытался с помощью подробных докладных достучаться до представителей партийно-государственной верхушки и привлечь их внимание к голоду в Казахстане. В число читателей его тревожных посланий входил и Сталин[1207]. Эти документы вообще относятся к самым известным источникам о голоде. В казахской историографии их часто расценивают как доказательство тесного единения Рыскулова с казахами[1208]. Очевидно, Сталин читал докладные с интересом, о чём свидетельствуют его карандашные пометки на них, но, судя по всему, никаких прямых указаний в связи с ними не давал[1209].
Рыскулову поручили найти решение проблемы беженцев. Для казахских товарищей вопрос был обоюдоострым: с одной стороны, они отчаянно нуждались в помощи извне, с другой стороны, им следовало опасаться, что их привлекут к ответственности за беспримерное уничтожение материальных ресурсов Казахстана. Голощёкин вряд ли пошёл бы на дно в одиночку[1210]. Новообразованная комиссия под председательством Рыскулова собралась в феврале 1933 г., в разгар голода. Сначала её члены засыпали упрёками виновников бедственного положения, ставя им на вид их упущения. Казахские товарищи отказываются сотрудничать и на все запросы отвечают невразумительными телеграммами, негодовал представитель Средне-Волжского края[1211]. Киргизы тоже делились неутешительным опытом: весной 1932 г. киргизские власти великодушно предоставили беженцам продовольствие, а казахские комиссии только ездили по республике, регистрируя казахов и забирая у них последние деньги в обмен на никому не нужные «справки»[1212]. Особенно сильно товарищи критиковали равнодушие казахских властей, очевидно не осведомлённых ни о каких договорённостях и не проявлявших интереса к судьбе голодающих. В пример приводился случай, когда по разнарядке казахского же правительства в Алма-Атинский район были привезены 500 детей: райком и райисполком три дня отказывались их принять, а когда всё-таки приняли, часть уже умерла, поскольку всё это время дети провели на вокзале[1213].
Помимо того, члены комиссии обстоятельно докладывали об успехах своей работы, проделанной к данному моменту, констатировали собственные упущения и просили дополнительной помощи, поскольку «местные бюджеты» практически исчерпаны. Но прежде всего представители республик и краёв упирали на необходимость начать возвращение казахов как можно скорее, лучше всего — до приближающейся посевной[1214]. Представитель Казахстана сделал всё, чтобы отвести беду от руководства республики. Он признал, что положение ужасное и допущены серьёзнейшие ошибки. Однако, уверял он, если казахские уполномоченные неправильно действовали в других республиках, то винить следует не Алма-Ату, а лишь тех людей, которые пренебрегли своими обязанностями или превысили полномочия. Он также усиленно подчёркивал, что Казахстан не в состоянии принять и должным образом обеспечить всех откочевников[1215].
Совещания завершились компромиссом. Все участники понимали: Казахстану одному с проблемой беженцев не справиться — не в последнюю очередь потому, что степь на замок не запрёшь и бегству кочевников можно препятствовать, но полностью остановить его нельзя. «Украинский» метод в Казахстане не сработает. Поэтому соседние республики должны помочь и принять хотя бы часть беженцев. Договорились, что они позаботятся о тех казахах, которые уже находятся на их территории, а Казахстан не допустит новых откочёвок[1216]. Как показали дальнейшие события, соглашение оказалось почти неосуществимо на практике: соседи не придерживались договорённостей, казахские власти не могли закрыть границы. Тем не менее было принято постановление, на которое все стороны могли ссылаться, отстаивая свои интересы. В частности, Рыскулов постоянно напоминал контрагентам о взятых ими на себя в Москве обязательствах.
Пока шли переговоры в комиссии Рыскулова, Алма-Ата не сидела сложа руки. Точнее говоря, она официально объявила, что с откочёвками в соседнюю Киргизию покончено, приказала всем уполномоченным немедленно прекратить работу и запретила транспортировку ремигрантов по Турксибу. Этим «безответственным решением» Совнарком Казахстана хочет снять с себя всякую ответственность за беженцев по ту сторону казахских границ, возмутились киргизы[1217]. С узбекским руководством казахские товарищи долго торговались насчёт того, каких беженцев следует возвращать в Казахстан, а каких нет. Каждая из сторон в первую очередь жаждала оставить под своей властью аулы, где ещё имелся скот (особенно рабочий), а массу неимущих казахов спихнуть соседу. В конце февраля 1933 г. договорились, что казахские уполномоченные не будут побуждать людей к возвращению «административными мерами». Всё должно происходить добровольно, а в спорных случаях (например, если у тех или иных хозяйств не выполнены какие-то обязательства в Узбекистане) надо искать консенсус[1218]. А вот руководство Башкирской АССР совершило ошибку, в одностороннем порядке распорядившись в начале 1932 г. выслать всех прикочевавших в Башкирию казахов. Вследствие энергичного вмешательства Москвы большевики Уфы не только вынуждены были отменить своё решение, но и понесли официальное взыскание[1219]. Тогда башкиры воспользовались поводом, чтобы потребовать огромные средства — 5 млн рублей — на «устройство» около 2700 казахских хозяйств, пребывавших на их территории. Дискуссии тянулись чуть ли не год, и в конце концов СНК РСФСР выделил всего десятую часть от первоначально запрошенной суммы[1220]. Но и эти деньги лежали без дела, а башкирские власти продолжали выгонять казахов. Рыскулов пришёл в бешенство. Башкирские товарищи по-настоящему не отказались от прежних решений о выдворении беженцев, писал он в Уфу, и, несмотря на неоднократные напоминания, в вопросе устройства прибывших никаких подвижек нет. Если в этом направлении не будут предприняты серьёзные шаги, он будет вынужден передать дело в Центральную контрольную комиссию ЦК[1221]. Башкирское руководство снова признало ошибку, пеняя на непослушание местных органов, не понимающих «политического значения» работы с беженцами от голода. К тому же, оправдывалось оно, трудно вести планомерную работу с людьми, которые постоянно переходят «с места на место»[1222].
Чтобы регулировать потоки беженцев, нужно было иметь в своих руках силу. Такие «удельные князья», как Эйхе в Западной Сибири, могли позволить себе диктовать условия казахским товарищам и пользоваться откочевниками как средством давления, защищая собственные интересы. Слабым регионам вроде Башкирии повезло меньше. Беженцы превратились в орудие борьбы провинциальных руководителей за ресурсы и, не в последнюю очередь, за влияние в Москве[1223]. Ссылки на тяжёлое положение беженцев предоставляли одну из возможностей в условиях острого продовольственного дефицита добиться снижения планов заготовок или дополнительной хлебной ссуды для своего региона. Обвиняя друг друга в пренебрежении к откочевникам, руководящие товарищи могли убедительнее продемонстрировать собственные деловые качества. По самой природе сталинизма, функционеры редко воевали между собой напрямую, ведя конкурентную борьбу «опосредованно», то есть через Москву[1224]. Туда отсылались копии всех сколько-нибудь важных телеграмм и постановлений. Одна из основных моделей поведения ответственных работников состояла в том, чтобы информировать центр о собственных действиях, не забывая указывать на ошибки остальных[1225].
Алма-Ата находилась в стратегически невыгодном положении. С одной стороны, она зависела от сотрудничества соседей, если хотела, чтобы в Казахстан возвращалось как можно меньше беженцев. С другой стороны, её постоянные отказы принимать людей, тактика проволочек, естественно, вызывали раздражение и недовольство, а неспособность обуздать волну бегства расценивалась как серьёзный провал. Возникающие в связи с этим конфликты превратились в состязание за влияние и власть между руководством отдельных республик за счёт тех, чьи интересы соперники якобы отстаивали.
В середине марта 1933 г. СНК РСФСР постановил выделить на продовольственную помощь беженцам в Западной Сибири, на Средней Волге и в Киргизии в общей сложности 1005 тонн хлеба[1226]. Правда, это ещё нужно было утвердить в СНК СССР; республиканское руководство не могло распоряжаться такими объёмами хлеба самостоятельно[1227]. Помимо того, «всех» казахов, находившихся в названных регионах, надлежало там устроить: конкретно речь шла о том, что чуть больше 20 тыс. казахов должны найти работу на предприятиях и в совхозах различных промышленно-хозяйственных ведомств. О несоответствии между столь небольшой цифрой и явно намного её превосходящим реальным числом беженцев не говорилось ни слова[1228]. Как минимум на уровне постановлений и планов данное решение знаменовало определённый перелом, поскольку казахское руководство благодаря ему частично добилось своего: поначалу из европейских регионов беженцев перестали высылать на родину. В среднеазиатских республиках, где для устройства беженцев практически не имелось возможностей, картина выглядела иначе. Большинству тех, кто туда перебрался, приходилось возвращаться в Казахстан. Но постановления — это одно, а их выполнение — другое: дело двигалось туго, куда ни глянь. Во-первых, обещанные поставки хлеба заставили себя ждать, что тормозило приём казахов на предприятия[1229]. Во-вторых, многие районные и областные административные органы Западной Сибири, не обращая внимания на предписания, неуклонно продолжали свою политику выселения и изгнания.
В мае 1933 г. Исаев предпринял последнюю попытку предотвратить или хотя бы оттянуть массовое возвращение откочевников. Он послал драматичную телеграмму Молотову, добиваясь пересмотра постановлений. Аргументы приводил все те же: нет ресурсов, чтобы справиться с постоянно растущим потоком возвращающихся, так как внутри самого Казахстана всё ещё бродят тысячи беженцев. Поэтому необходимо убедить его соседей, особенно в Средней Азии, селить иммигрантов у себя[1230]. Единственный ответ, который получил Исаев, — телеграмма от молотовского сотрудника, где говорилось, что Совет народных комиссаров не будет больше заниматься оседанием беженцев за пределами Казахстана[1231].
Теперь Алма-Ате ничего не оставалось, как готовиться встречать репатриантов. Было очевидно, что число умерших от голода самое позднее следующей зимой 1933–1934 гг. снова заметно возрастёт, поскольку запасов никак не хватит, чтобы прокормить всех. В партийном руководстве никто не делал из этого секрета, и сам Мирзоян поставил об этом в известность Сталина[1232]. Но казахи смирились с неизбежным. Они направили целый ряд уполномоченных в соседние среднеазиатские республики организовывать репатриацию. С помощью местных органов те разыскивали беженцев в Киргизии, Узбекистане и Каракалпакии. Посланцы с родины сулили обнищавшим казахам грандиозные перспективы. Они рассказывали о постановлении 17 сентября 1932 г., обещали скот, семенную ссуду, а главное — освобождение от всех налогов и сборов на ближайшие три года. Люди охотно внимали таким новостям. Не только в советских республиках, но и в Синьцзяне многие засобирались домой, чтобы воспользоваться льготами[1233]. В советской литературе это позже стало называться «завершением планомерного перехода кочевников на оседлость»[1234].
Репатриантов собирали на железнодорожных станциях и близ крупных населённых пунктов, готовя к транспортировке. На станции Пишпек возле киргизской столицы Фрунзе в апреле 1933 г. скопилось около 800 казахов. По их словам, уполномоченный велел им явиться сюда для отправки в родные края. Но о голодающих никто не заботился. Смертность среди них была высокой, официальные органы насчитывали до 11 умерших в день. Киргизское правительство сняло с себя ответственность за этих людей и помощи им не оказывало. Лишь после неоднократного вмешательства ОГПУ и многочисленных отговорок киргизские власти согласились снабдить голодающих продовольствием[1235]. Несговорчивость киргизов, возможно, объяснялась тем, что их столица Фрунзе к тому времени оказалась буквально окружена юртами казахских беженцев и в самом городе на «каждом свободном пятачке» стояла юрта — их общее число превышало тысячу. Председатель киргизского Совнаркома Юсуп Абдрахманов ещё в феврале 1932 г. записал в дневнике: «Около Фрунзе вырос 2-й город — город юрт казахских граждан, переселившихся сюда от… голода и нищеты. Это результат работы Филиппа [Голощёкина]»[1236]. Перед лицом столь тяжкой обстановки Абдрахманов опустил руки и не реагировал на телеграммы Рыскулова, в которых тот с растущим нетерпением спрашивал об условиях в киргизских питательных пунктах и о том, как обстоит дело с возвращением беженцев[1237]. В конце концов молодой руководитель сделал для себя выводы. Вместе с другими представителями республиканской верхушки он отказался выполнять план хлебозаготовок на 1932 г., боясь, что это будет его республике «непосильно». Абдрахманов знал, на что идёт, но сказал: «Лучше пускай нас снимут за невыполнение плана, чем за то, что довели республику до положения Казахстана»[1238]. Его отстранили от должности в мае 1933 г.[1239]
Выполняя свои обязательства по поставке хлеба и остальных продуктов сборным пунктам в других республиках, казахские организации часто посылали туда некачественный товар, которому не нашлось другого применения. Например, когда Центральное управление по хлебозаготовкам получило задание отправить в Киргизию несколько вагонов хлеба для помощи беженцам, к месту назначения прибыло плохое, смешанное с песком зерно. Хлеб, выпеченный из него, оказался несъедобным. Тем не менее его раздали казахам. Когда началась раздача помощи, писал в своём докладе ответственный уполномоченный, местное население стало насмехаться над казахами: «Разве это хлеб, вот видите, чем вас кормит Казахстан, здесь выдают ещё наполовину с песком, а приедете, совсем камень будут выдавать»[1240].
Хуже всего пришлось казахам в Каракалпакии. Здесь, на южном берегу Аральского моря, всю весну и лето 1933 г. на сборные пункты стекались люди. Большинство не имело ничего кроме одежды на себе (часто оборванной), многие очень ослабели после пеших переходов по суровым местам. В этом глухом и даже по среднеазиатским меркам «отсталом» районе власти совершенно не справлялись с постоянным притоком голодающих. Они не располагали ни техническими возможностями для помощи десяткам тысяч человек, ни соответствующими запасами. Не хватало всего: продовольствия, жилья, медицинского обслуживания. Стремительно распространялись инфекционные заболевания, множество людей умирало либо от них, либо от голода[1241]. В сентябре 1933 г. ожидающим отправки уже не оставалось ничего иного, как демонстративно положить труп умершего от голода перед зданием управления пароходства, чтобы привлечь внимание к своему положению[1242].
Через несколько месяцев, в мае 1934 г., ситуация снова резко ухудшилась. Власти Узбекистана и Туркмении практически прекратили помощь беженцам, чтобы вынудить казахов к откочёвке. Теперь в Каракалпакии находились, по оценкам ОГПУ, свыше 10 тыс. казахских хозяйств в составе более 45 тыс. чел., плюс тысячи детей-сирот. Местные власти могли снабдить самым необходимым в лучшем случае половину, в том числе и потому, что некоторые руководящие товарищи прикарманивали отпущенные на это средства. Смертность росла, а местные колхозники боялись за свой урожай, поскольку голодающие тащили всё, что казалось им съедобным[1243].
Каракалпакские коммунисты заявили, что могут устроить у себя не больше 3 тыс. хозяйств, а остальные 7 тыс. надо как можно быстрее вывезти. Последовали долгие переговоры, в ходе которых Наркомат водного транспорта подсчитал, что перевозка 7 тыс. хозяйств по Аральскому морю в Казахстан — при условии урегулирования вопросов оплаты рейсов и снабжения пассажиров — займёт пять месяцев[1244]. Казахстан опять всеми средствами отбивался от ремигрантов. Исаев уверял, что Каракалпакия пользуется удобным случаем отделаться даже от тех казахских хозяйств, которые обосновались там уже много лет назад. Помимо того, он требовал значительного увеличения предоставляемых на репатриацию средств[1245], успеха, однако, не добился[1246]. Неясно, насколько справедлив упрёк Исаева по поводу выселения хозяйств-старожилов. Вряд ли он совсем высосан из пальца, поскольку возвращение беженцев предоставляло руководству окружающих республик и областей долгожданную возможность избавиться от неугодных групп населения. Особенно там, где казахи не могли быть объединены в «национальные колхозы» или автономные административные единицы[1247], а «подселялись» в деревни, желание спровадить чужаков было велико.
Не случайно к беженцам при отправке на родину относились точно так же, как к спецпоселенцам, которых с начала 1930-х гг. сотнями тысяч ссылали в Казахстан и Сибирь[1248]. В обоих случаях и местные власти, и столичное руководство думали прежде всего об очистке целых регионов: от «социально чуждых элементов», от «кулаков», а также от нищих бродяг и представителей иных этнических групп. Что будет с людьми в конце пути, не имело при подобных соображениях особого значения. С точки зрения тех, кто проводил депортацию, проблема была улажена. С точки зрения принимающих районов — и самих депортируемых — проблемы только начинались[1249].
На этом сыграл Мирзоян, подняв вопрос о репатриантах из Каракалпакии на пленуме ЦК в июне 1934 г.: «Сейчас возвращаются откочевники, и если мы им вручим обязательства [по сдаче сельхозпродукции. — Р.К.], от этого мяса всё равно не получим»[1250]. Дальше последовал обмен репликами, в ходе которого выяснилось два момента: что Москва не очень много знает о происходящем в Средней Азии, а интересуется такими вещами ещё меньше. Беженцы её не волновали.
Вот диалог, начатый наркомом обороны К.Е. Ворошиловым:
«ВОРОШИЛОВ: А вы поменьше их принимайте.
МИРЗОЯН: А постановления Совнаркома РСФСР, какой-то комиссии СТО предлагают принять от Каракалпакии 7 тыс. Наши соседи в своё время казахов со скотом с удовольствием принимали, а теперь они их огромными массами отправляют обратно.
КАЛИНИН: Это же ваши.
МИРЗОЯН: Наши, это верно, но всех их сразу принять и устроить мы не можем, тем более что на это дело нам больших средств не дают.
СТАЛИН: Добились того, чтобы вам предложили.
МИРЗОЯН: Нет, т. Сталин, со среднеазиатцами по этому вопросу мы, наоборот, воюем.
СТАЛИН: А почему не обжаловали, если это решение было неправильно?
МИРЗОЯН: Перед отъездом [в Москву. — Р.К.] мы получили это решение и хотим обжаловать. Там ещё говорится о дополнительных 7 тыс. от Туркменистана.
ГРЯДИНСКИЙ: Из Сибири ещё можете получить»[1251].
К тому времени, как после Мирзояна стал выступать секретарь Средне-Волжского крайкома В.П. Шубриков, тема собравшимся наскучила. Когда Шубриков сказал, что часть населения края в минувшем году из-за нехватки продовольствия ушла в другие регионы СССР, но теперь возвращается, Сталин перебил его: «Откочевники? У вас разве есть откочевники?» В протоколе в этом месте отмечено: «Смех». Шубриков сумел ответить только: «У нас нет», — и перешёл к другим вопросам[1252].
С середины 1930-х гг. в потоки репатриантов влились также десятки тысяч людей, которые бежали от голода в Синьцзян, но в обстановке гражданской войны не видели там для себя никаких перспектив[1253]. ОГПУ забеспокоилось, опасаясь, что среди этих репатриантов скрываются «шпионы» и «баи». Пограничники получили чёткие указания «не стимулировать» иммиграцию и сделать всё возможное, чтобы «беженцы могли снова вернуться в Китай». Только в октябре–декабре 1934 г. китайско-казахскую границу пересекли свыше 10 тыс. чел., в основном дунгане и казахи. Чекисты заявляли, что их присутствие грозит «эксцессами» в приграничных районах, поэтому всех возвращающихся нужно отправлять в глубь страны, а тем, кто не согласится, запретить въезд в СССР. Они предлагали размещать ремигрантов организованно «по принципу спецпоселений», с теми же ограничениями, что и для ссыльных кулаков[1254].
С ремигрантами из других советских республик также обращались не как со свободными людьми. Их распределяли по различным областям Казахстана в административном порядке, в соответствии с установленными лимитами. Партийные руководители областей получили от Мирзояна указания, возлагавшие на них личную ответственность за устройство ремигрантов[1255]. Надлежало следить, чтобы их направляли главным образом в «крепкие» колхозы, имеющие МТС, и только там, где это окажется невозможным, специально создавать колхозы из новоприбывших. Местные власти старались выполнять это требование. По официальным данным, за 1933 г. более 60 тыс. хозяйств были «подселены» в «существующие» колхозы и всего около 7700 семей организованы в самостоятельные коллективы[1256]. ОГПУ вносило свой вклад в дело, усиленно выискивая в этой группе населения «антисоветские элементы»[1257].
Тысячи семей депортировались в незнакомые им места и принуждались к непривычной работе. При размещении этих людей власти не обращали внимания на то, из каких районов они когда-то бежали. Их посылали, к примеру, в хлопководческие и свекловодческие совхозы и колхозы на юге Казахстана, у которых ввиду сурового климата, крайне тяжёлых условий труда и расположения в малярийной местности постоянно возникали проблемы с рабочей силой[1258].
Однако ни принимаемые меры, ни имеющиеся ресурсы не позволяли взять под контроль всю массу беженцев, в придачу Казахстан по-прежнему обременяли высокие нормы заготовок. Зная, что его обращение пропадёт втуне, Мирзоян, тем не менее, в июне 1934 г. в очередной раз указал на тяжесть положения: «Мы вручили только на 86% обязательства по мясу. Остальные 14% нам очень трудно разместить… Чтобы полностью разместить обязательства, нам надо их вручить 552 тыс. хозяйств. У нас по всей республике числится 560 тыс. хозяйств, причём на основании постановления ЦК [от 17 сентября 1932 г. — Р.К.] мы кочевые и полукочевые хозяйства должны освободить. Это составит, по крайней мере, 150 тыс. хозяйств. Остаётся 400 тыс. хозяйств. У нас не хватает хозяйств, чтобы вручить обязательства»[1259]. Показательно, что в мае 1934 г. из примерно 150 тыс. зарегистрированных хозяйств, которые с июня 1933 г. вернулись в Казахстан, «устроенными» считались всего 78 тыс.[1260] Иными словами, государственными мероприятиями по оседанию в какой-либо форме охватывалось не более половины ремигрантов. Множество остальных были предоставлены самим себе[1261]. Некоторые казахи жаловались на создавшееся положение, требуя выполнения данных им обещаний. Иначе, говорилось в письме от репатриантов из Кзыл-Тусского района, «район опять останется без населения»[1262].
К концу 1934 г. большинство беженцев вернулось в Казахстан. Правда, в 1935 г., по осторожным оценкам, в других советских республиках ещё находилось больше 30 тыс. казахских хозяйств, которые подались домой только в последующие годы[1263]. Часть поздних репатриантов прибывала на родину вследствие усилий соседних республик и областей по «очистке» своей территории, другие решали вернуться, окончательно убедившись, что голод позади. С точки зрения партийных боссов, это уже были «отдельные случаи»[1264].
Беженцы от голода стали объектами советской демографической политики, ориентированной прежде всего на нужды сельскохозяйственного производства. Одной из основных её составляющих была канализация миграций, с тем чтобы, во-первых, преодолеть голод, а во-вторых, направлять бесприютное население в те регионы, где существует нехватка рабочих рук. Вдобавок такое перемещение населения всегда сопровождалось чистками и розыском врагов. Но главное — территориальное и социальное переустройство большой части казахского общества давало удобную возможность окончательно реализовать (и закрепить) советские притязания на власть.
Поэтому одновременно с массовым возвращением беженцев из соседних республик весной 1933 г. ужесточилась политика в отношении внутренних беженцев. Милиция и ОГПУ начали систематически «чистить» города и станции[1265]. Большинство питательных пунктов закрывалось в связи с переходом к децентрализованному оказанию помощи в колхозах и совхозах либо обслуживало определённые категории рабочей силы[1266]. Право на бесплатное питание оставалось только у «истощённых и детей». Таким образом казахов загоняли в колхозы и совхозы, где (якобы) имелись для них продовольствие и работа.
«Освобождая» города и другие «чувствительные точки» от голодающих[1267], Казахстан вовсе не шёл по какому-то особому пути. Эта практика вполне соответствовала представлениям Сталина, распространявшимся на весь Советский Союз. В феврале 1933 г. он заявил, что «лодыри» заслужили голодную смерть, двумя годами позже — оправдывал жертвы голодных лет успехами индустриализации[1268]. «Чистка» городов, вытеснение голода в сёла, аулы и колхозы, снабжение продовольствием только работающих составляли весной 1933 г. ядро государственных мероприятий в голодающих регионах.
Важную роль играла паспортизация. Кризис 1932–1933 гг. вызвал волны массовых миграций по всей стране, в города хлынули миллионы бездомных и нищих. Не желая полностью потерять контроль над этим «зыбучим обществом» (Моше Левин), советское государство разрешило проживать в городах лишь обладателям паспорта с пропиской. Тем самым крестьяне, имевшие крайне мало возможностей получить такой документ, привязывались к колхозам, а «чистка» городов обретала «нормативную» основу. Секретный раздел инструкции о выдаче паспортов запрещал давать паспорта и прописку целому ряду «элементов», к которым относились беглые «кулаки», лица без определённых занятий, уголовные преступники[1269]. Паспортная система превратилась в одну из главных составляющих сталинского репрессивного аппарата[1270]. За несколько месяцев сотни тысяч людей были выселены из городов и частью высланы в ужасных условиях в Сибирь и другие отдалённые районы[1271].
Изгнание беженцев из городов Казахстана отвечало вышеописанным правилам. В Аулие-Ате высокопоставленная комиссия постановила незамедлительно «очистить» город от откочевников[1272]. Власти Актюбинска приказали в кратчайший срок выслать из города всех «бродяг»[1273]. Правда, в апреле 1934 г. горком партии вынужден был констатировать, что, несмотря на несколько «чисток», город снова полон откочевников, среди которых скрывается множество кулаков и баев. Прежние попытки «освободить» городскую территорию от этих людей не принесли удовлетворительных результатов, напротив: некоторые лица задерживались милицией уже по три-четыре раза. Отныне, распорядился горком, продовольствием должны снабжаться лишь те казахи, которые готовы за него работать. Всех остальных как «тунеядцев» следует выгнать из Актюбинска раз и навсегда[1274].
Бремя нового курса предстояло нести на своих плечах местным органам, на которые возложили ответственность не только за экономическую ситуацию, но и за возвращающихся казахов. Местные руководители в отчаянии беспрерывно просили увеличить отпуск продовольствия, получая один и тот же ответ: на каждую область есть лимит, рассчитывать на дополнительные поставки не следует[1275]. Работникам Аксауского района, которые жаловались, что не в состоянии прокормить выделенным продовольствием нескончаемый поток голодных беженцев — более 2700 хозяйств, председатель Алма-Атинского облисполкома Ильяс Молдажанов резко и без обиняков приказал «сегодня же ночью» найти решение проблемы или ждать последствий: «Предупреждаю ещё раз, если этого не сделаете, будете немедленно арестованы, сообщаю для сведения: Пред. Балхашского РИКа Тагирова арестовали, если будете в дальнейшем бездействовать, будем применять к Вам такие же меры»[1276].
В таких условиях районным функционерам оставался только избирательный подход к продовольственному снабжению. «Мероприятия по устройству откочевников, — говорилось в подготовленном позже докладе казахского наркома земледелия, — неизбежно должны были быть сосредоточены на снабжении устраиваемых хозяйств минимальным количеством продовольствия и предметами первой необходимости и включении их в нормальную производственную работу»[1277]. В письме председателю политотдела одной МТС Аулие-Атинского района Мирзоян разъяснял, что здесь конкретно имеется в виду: «Специальным решением Крайкома сказано, что всем тем колхозникам и откочевникам, которые не работают и не хотят работать, — продпомощи не давать. Неработающие должны быть лишены продпомощи, чего бы это ни стоило. Мы должны воспитывать людей так, чтобы они знали, что хлеб дают только за работу, а лодырям и бездельникам не будут давать. Вы вместе с райкомом должны провести эту работу, и если есть отдельные колхозы, районы или ТОЗы, которые получают хлеб, но работать не хотят, то им надо прекратить отпуск хлеба и несколько таких колхозов, где сидят бездельники, пустить под откос»[1278].
Бюрократы в казахском Совнаркоме и в отдельных областях разрабатывали подробнейшие планы, определяя, кто, в каком объёме и где должен получать помощь[1279]. Теоретически распределение продовольствия подлежало строгому контролю, и ни грамма нельзя было выдавать, пока райисполкомы не утвердят составленные колхозами поимённые списки нуждающихся. Каждый месяц ответственным работникам колхозов надлежало отчитываться за потраченные средства и представлять заявки на будущее. Аналогичная процедура предусматривалась также на районном и областном уровне. Во всяком случае, теоретически.
Во многих местах на иммигрантов смотрели как на «нищих», о которых заботиться незачем. Ярким примером невнимания местных властей к беженцам от голода может служить ситуация в Кармакчинском районе. Здесь администрация в 1932 г. получила на помощь голодающим в общей сложности 24 тыс. рублей. С 20 июля 1932 г. по 8 января 1933 г. из них было израсходовано чуть больше 1400 рублей; львиную долю составили расходы на содержание штата и отправку телеграмм из района. На ремонт жилья и приобретение одежды для беженцев пошло всего около 120 рублей[1280].
Сводка, подготовленная казахским Совнаркомом в декабре 1932 г., наглядно демонстрирует масштабы растрат. В ней говорится, что в истёкшем году государство выделило республике в качестве продовольственной помощи и продовольственной ссуды свыше 57 тыс. тонн хлеба, однако действительно выдано было лишь около 33 тыс. тонн[1281]. Остальные 24 тыс. тонн приходятся на фиктивные фонды, существовавшие только на бумаге, хлеб, всё ещё лежавший на складах, и крупную недостачу — более 10 тыс. тонн, которые уже не находились на центральных складах, но в распределение так и не поступили[1282]. Столь резкое расхождение между планом и действительностью (как она отражена в докладе) для десятков тысяч людей означало смертный приговор. Порой, кстати, хлеб, отпущенный на «продовольственную помощь», использовали, чтобы выполнить обязательства по хлебосдаче[1283].
За документально подтверждённые растраты власти налагали суровые наказания. Республиканская прокуратура Казахстана в 1933 г. завела больше 800 дел по обвинениям в хищении продовольственной помощи или мошенничестве при устройстве репатриантов, почти 600 из них дошли до суда. Из 1800 осуждённых около трети (566 чел.) занимали различные должности в партийном и государственном аппарате, чуть больше 20% (371 чел.) составляли «баи, кулаки и другие чуждые элементы». 90 чел. были приговорены к смерти, но большинство — к 10 годам лагерей (1084 приговора)[1284]. Даже если статистика неполна, она показывает тенденцию: очевидно, расследовались и рассматривались в суде лишь немногие случаи обогащения функционеров и местной элиты за счёт откочевников.
Впрочем, даже независимо от растрат и хищений хлеба всё равно не хватало, так же как и транспорта. Административные работники постоянно жаловались на недостаток верблюдов и других вьючных животных[1285]. Иногда распределению мешало то, что из аулов на склады не поступали списки нуждающихся, без которых ответственные лица отказывались отпускать продовольствие. По таким причинам в некоторых районах не распределяли даже немногие имеющиеся запасы[1286]. На деле зачастую оказывалось невозможно выбить в учреждениях, распоряжавшихся хлебом, необходимые «фонды» без вмешательства партийного руководства. Но никто не пресекал увёртки и волокиту заготовительных организаций, чьи руководители прекрасно знали, что могут поплатиться даже за одно зёрнышко, не вывезенное ими из Казахстана. Впрочем, за развал региональных снабженческих структур нередко спрашивали с прямых виновников, то есть, например, с местного партийного босса, а не с директора большого элеватора в его районе, который отказался открыть свои склады[1287].
Бездействие сопровождалось практикуемым все шире нецелевым использованием средств, выделяемых на устройство беженцев. Функционеры и коммунисты всюду запускали руку в эти фонды. Испытанным способом служило завышение числа хозяйств, нуждающихся в помощи. В списках было полно «мёртвых душ»[1288]. В апреле 1934 г. комиссия партийного контроля обнаружила, что более полумиллиона центнеров хлеба, выданные в качестве продовольственной помощи с октября 1933 г., делись неизвестно куда. Контролёры наблюдали ужасную обстановку в районах, где распределением продовольствия занимались «классовые враги», взявшие за правило запрашивать гораздо больше хлеба, чем действительно необходимо, а многие люди всё равно умирали с голоду, поскольку продовольствие не попадало к тем, кому предназначалось. Не лучше обстояло дело с материей и промтоварами. Установить местонахождение всех этих товаров невозможно, резюмировала контрольная комиссия в докладе, ясно только, что беженцы получили самую ничтожную часть[1289].
В середине 1934 г. появились признаки, сигнализировавшие, что у руководства в Москве пропало желание раздавать тысячи тонн хлеба неимущим казахам, так как «экономический эффект» этой меры казался более чем сомнительным. Беженцы от голода окончательно потеряли статус нуждающихся в помощи жертв, который годом раньше за ними ещё признавали, хотя бы частично. Теперь зашла речь о том, чтобы лишить продовольственной помощи как можно более широкие группы, и стала распространяться тенденция видеть в голодающих прежде всего «деклассированные элементы» и «тунеядцев». Многие функционеры совершенно открыто придерживались теории, «что основная масса откочевников является уголовным, сбежавшим элементом и высланными кулацкими хозяйствами, с выводом, что «особенной» заботы проявлять в отношении откочевников не следует»[1290]. Подобным воззрениям, несомненно, способствовали случаи, когда ревизоры выясняли, что то или иное хозяйство пользуется льготами для откочевников не по праву. Об одном, видимо, особенно вопиющем деле такого рода докладывали коммунисты из Семипалатинска. В марте 1934 г. местные официальные органы обнаружили, что из 150 казахских хозяйств, размещённых в специально созданных для них колхозах, 114 ошибочно зарегистрированы как беженцы и получают продовольствие, которое им не положено. Среди казахов развивается «зависимое настроение», с укором говорилось в докладе, никто не хочет работать, все только и думают, как бы заставить государство их содержать[1291]. Многое свидетельствовало (по крайней мере, с точки зрения коммунистов), что люди прежде всего стараются извлечь из своего положения материальную выгоду[1292].
Уполномоченный КПК по Казахстану[1293] В.Ф. Шарангович и его подчинённые в 1934 г. не раз горячо выступали за основательное реформирование системы продовольственной помощи. Они повсюду видели растраты и разбазаривание. С одной стороны, возмущался Шарангович, никто не следит за тем, кому и сколько хлеба выделяется, по каким критериям производится выдача, как вообще выполняются заявки колхозов и районов. Ни в колхозах, ни в облисполкомах, ни на каком-либо другом административном уровне не ведётся даже самого элементарного учёта и контроля[1294]. С октября 1932 г. Казахстану отпущено более 1.1 млн центнеров (55 тыс. тонн) хлеба, и нельзя хотя бы приблизительно выяснить, что стало со всей этой массой[1295]. С другой стороны, считали сотрудники комиссии, необходимо искоренить широко распространённую среди казахов привычку полагаться на государственную продпомощь. Из 121 района Казахстана 116 в той или иной форме получают поддержку от государства[1296]. С этим иждивенчеством пора кончать, настаивали контролёры, в конце концов все эти области в состоянии сами кормить своё население путём «мобилизации внутренних ресурсов». После нового урожая, требовали они, надо окончательно прекратить выделение продовольственной помощи — с немногими отдельными исключениями[1297]. Казкрайком не замедлил оформить основные требования в виде постановления, грозившего суровой карой всем функционерам, которые будут смотреть сквозь пальцы на такого рода «разбазаривание»[1298].
Судьбу новоприбывших, число которых постоянно росло, теперь более или менее оставили на усмотрение местных колхозников и колхозных председателей. Шансы попасть в местные распределительные сети у приезжих со стороны были невелики, поскольку они стояли на самых нижних ступенях иерархии, которая во многом зиждилась на личных связях и личной зависимости. В августе 1933 г. московский ЦК постановил, что во всех колхозах, принимающих ремигрантов, должны быть заложены для них специальные фонды[1299]. Официально эта мера была призвана поддержать неимущие семьи, но Мирзоян в телеграмме секретарям обкомов, разъясняя детали, уточнил, что тем самым ответственность за жизнь ремигрантов целиком возлагается на колхозы: «Размер фонда по каждому колхозу определён в зависимости от урожая, от количества откочевников по постановлению общего собрания самих колхозников»[1300]. На помощь извне больше рассчитывать не следовало.
Колхозы не были готовы к наплыву людей, репатриировавшихся из других советских республик либо выгоняемых из городов и со станций. Откочевников нередко направляли на самую грязную и тяжёлую работу, жили они в жалких условиях[1301]. Несмотря на все заманчивые обещания, при раздаче скота им зачастую не доставалось ничего[1302]. Многие местные руководители возражали против предоставления драгоценных животных новичкам: нет смысла, говорили они, давать скот казахам, которые в текущем году поступили в колхоз слишком поздно, чтобы заготовить достаточно кормов и сена на зиму[1303]. Этот аргумент звучал тем более веско, что сохранение тающего поголовья скота пользовалось высшим приоритетом. Каждую козу, овцу или корову берегли как зеницу ока, чуть ли не ценой собственной жизни. Тем, кто забивал животных без прямого позволения, грозило привлечение к ответственности за «разбазаривание» и суровое наказание. Некоторые товарищи совершенно открыто заявляли, что будут принимать откочевников, только если они приведут с собой собственный скот[1304]. Алма-Ата вдобавок припугнула колхозную администрацию и новоприбывших, указав, что продовольственная помощь если и раздаётся, то временно, а семьи, которые забьют выделенную им скотину, не только не получат новых животных, но и будут лишены всех прочих видов помощи[1305].
Большинство ремигрантов обнаруживали, что колхозы видят в них обузу для своих, чаще всего ещё хрупких, сетей выживания. Во многих местах доходило до серьёзных конфликтов. В одном колхозе Аулие-Атинского района правление и колхозники сразу указали группе новичков их место в здешней иерархии: «В день прибытия… всех прибывших поставили на работу на молотьбе… работали целый день и должны были ещё работать до заката луны. Под вечер дали ужин, не накушались досыта, ночь была холодная, наши же товарищи не имели буквально одежды и обуви». Несколько семей тут же покинули колхоз, остальные потом с утра до ночи трудились на свекловичном поле, на обед их домой не отпускали, но и питание на месте для работников не организовали[1306]. В колхозе «Телестык» того же района дела обстояли не лучше: пришельцев поселили в дома без окон и дверей и заставили заниматься тяжёлым физическим трудом, давая им при этом мизерные пайки. Из обещанной вначале помощи они так ничего и не получили: «Все хозяйства переселенцев живут впроголодь и питаются собранным масаком [т.е. колосками. — Примеч. пер.] своих детей»[1307]. Ещё в одном колхозе русские крестьяне постоянно цеплялись к чужакам, обвиняя их во всех грехах[1308]. Подобные истории множились, вынуждая партийное руководство снова и снова напоминать районным кадрам, что забота о возвращающихся откочевниках — одна из «важнейших» задач их повседневной работы[1309].
Голод заканчивался в определённой мере так же, как начинался, — медленно и постепенно. Осенью 1933 г. наметились признаки улучшения, а в течение 1934 г. положение во всех районах Казахстана выправилось настолько, что никто больше не умирал от недоедания. Преодолению кризиса способствовал ряд различных факторов. Прежде всего кормить приходилось намного меньше людей. Огромные потери населения из-за голодной смерти и массового бегства очень сильно сократили число едоков в Казахстане. Хотя надёжных данных нет, можно считать, что в середине 1934 г. в республике находилось примерно на 2 млн чел. меньше, чем три года назад. С этим тесно связан второй аспект: пережили голод преимущественно трудоспособные лица. Эта катастрофа гораздо чаще уносила жизни детей и стариков. Потому доля тех, кто не мог сам позаботиться о себе, стала сравнительно небольшой.
Принятые в сентябре 1932 г. решения, в частности о раздаче скота с колхозных ферм и освобождении скотоводческих районов от обязательств по сдаче продукции, сыграли в победе над голодом важную роль, поскольку знаменовали частичный отход от прежней политики безоглядного выкачивания ресурсов. Когда новый курс стал проводиться в жизнь, он помог и восстановлению поголовья скота, и спасению тысяч людей. Рекордные урожаи удачного 1934 года довершили остальное, круто изменив ситуацию с продовольствием к лучшему. Вместе с тем возымели действие и строгие меры по «дисциплинированию» сельского населения, воплотившиеся в августовском «законе о колосках» 1932 г. Государство всеми средствами пыталось добиться контроля над последними резервами.
В сочетании двух противоположностей — уступок и беспощадной суровости — искали выход из положения не только в высшем руководстве, но и на местном уровне. Особенно заметно это на примере той части казахского населения, которая жила в сельской местности, в колхозах. Там, как правило, имелись хотя бы минимальные ресурсы; их выдавали колхозникам, достаточно часто обделяя беженцев от голода. Для обнищавших беженцев подобный принцип действий был губителен, колхозники же считали его необходимым, так как он позволял им выжить и продержаться какое-то время.