Провал политики оседания начала 1930-х гг. в степных районах центрального и западного Казахстана нарком земледелия РСФСР Н.В. Лисицын в декабре 1933 г. объяснил её несвоевременностью. По его словам, кампания началась, «когда в Казахстане не было властей». Районам пришлось справляться с «колоссальным мероприятием» собственными силами[1314], поэтому их работа плохо планировалась и не координировалась. Кроме того, отсутствовала надёжная документация, которая показывала бы, что происходит в пунктах поселения, куда потрачены миллионные суммы, отпущенные на оседание, сколько построено домов. Все чаще возникали сомнения в том, имеют ли смысл предпринимаемые меры. Таким образом, снова встал вопрос о будущем степи. И на сей раз при ответе на него в первую очередь принимались во внимание не идеологические принципы, а экономические соображения.

Сначала необходимо было как следует уяснить сложившуюся ситуацию. Весной 1934 г. ВЦИК направил в Казахстан и Киргизию комиссию «по вопросам оседания кочевого и полукочевого населения». Возглавлял её А.С. Киселёв, который ещё в 1928 г. расследовал семипалатинскую авантюру Беккера[1315]. В Казахстане члены комиссии собрали тысячи документов, позволявших в подробностях представить бедственную картину[1316]. Они ездили в длительные командировки по всем районам республики и составляли огромные таблицы, в которых отмечали не только состояние домов (по четырём графам: «запланировано», «начато», «отремонтировано», «построено»), но и количество скота, положение со стройматериалами, удалённость «хозяйственных центров» колхоза от ближайшей железнодорожной станции, площадь полей и многое другое[1317].

Киселёв также вызывал в Алма-Ату представителей кочевых районов, расспрашивая их о положении в степи. В основном все эти товарищи рассказывали одно и то же. Они докладывали о массовой убыли населения, о сокращении вплоть до полного исчезновения поголовья скота к 1933 г. и о том, что с тех пор дела потихоньку налаживаются. Вместе с тем никто не скрывал, что положение в обширных областях республики до сих пор катастрофическое. Кампания перевода на оседлость, по мнению этих людей, провалилась. Так считал, например председатель Карагандинского облисполкома Сулеймен Ескараев. В его области, поведал он, планомерного оседания никогда не проводилось. Теперь условия изменились, население не кочует и не может кочевать, потому что для этого у него нет ни средств, ни цели. Но отсюда никак нельзя сделать вывод, что проведено оседание. Разговоры о том, что в области осуществлено хозяйственное устройство и обеспечение вернувшихся откочевников, — неправда, заявил Ескараев. Им просто дали крышу над головой. Если под оседанием понимается их интеграция в ТОЗы, то он с этим не согласен[1318].

Комиссия вынесла разгромный вердикт по поводу положения дел в Казахстане. Применявшаяся долгое время практика «оседания на основе сплошной коллективизации» заключила она, стала губительной, поскольку превратилась в самоцель, которой подчинялось всё остальное. То же самое можно сказать о тенденции сгонять казахскую рабочую силу в промышленность и в совхозы, которые сейчас не занимаются трудоёмким скотоводством[1319]. А в «посёлках-гигантах» из сотен юрт, иронически заметил Киселёв, нашла воплощение идея «построить Нью-Йорк в горах и степях»[1320].

Большинство районных работников в буквальном смысле сдали проблему оседания в архив. Киселёв назвал отношение казахской администрации к этому делу «бумажно-бюрократическим»[1321]. Районные филиалы отдела по вопросам оседания при Наркомате земледелия, так называемые оседкомы, страдали от хронической нехватки кадров и пасовали перед обилием своих задач. Проверка оседкома Алма-Атинской области показала плачевную ситуацию во всей красе: планы Наркомата земледелия были подшиты в тапку и забыты, статистика успехов представляла собой чистую фантастику, выдававшую желаемое за действительное, а посетители не могли получить сведений хотя бы о том, проводятся ли и как идут землеустроительные и строительные работы. Большинство служащих проверяющие сочли абсолютно непригодными для выполнения своих обязанностей. В настоящее время в оседкоме работают в том числе «пьяница, кулак и ссыльный», писали они в разгромном докладе, и работа ведётся «не планомерно». Условия поселения возвращающихся откочевников в колхозах за редкими исключениями, определяются на местах «без участия оседкома»[1322].

К таким же выводам пришёл уполномоченный КПК по Казахстану Шарангович. В июне 1934 г. он потребовал упразднить оседкомы, поскольку те ни с кадровой, ни с организационной точки зрения не способны выполнять свои задачи, тогда как все прочие организации, сталкиваясь с проблемами, связанными с беженцами, кивают на оседкомы и всякую дальнейшую работу прекращают. Подобное бездействие, утверждал Шарангович, имеет роковые последствия: хотя каждый год составляются планы и контрольные цифры по притоку возвращающихся откочевников в Казахстан, никто не знает, сколько на самом деле вернулось хозяйств и где они пребывают. Притом «характерно» (по его словам), что среди вернувшихся находится множество «кулаков» и «баев», которые организуют в Казахстане «бродяжничество» и новые откочёвки[1323]. Прошло, однако, ещё больше года, прежде чем столь порицаемые оседкомы были действительно упразднены, а их полномочия переданы Наркомату земледелия[1324].

Киселёв и его коллеги, не ограничиваясь критическими замечаниями, выработали рекомендации по организации оседания в будущем. Их советы мало чем отличались от уже известных концепций: они предлагали продолжать оседание, но при этом обращать больше внимания на местные условия, отказаться от «административных мер» и лучше контактировать с населением[1325]. Они также ратовали за культурное «цивилизование» казахов и отводили оседанию главную роль в советизации степи. Данную позицию поддерживал в первую очередь Совет Национальностей ЦИК СССР, который и создал комиссию Киселёва.

Руководители этого практически не имевшего влияния органа[1326] всеми средствами старались вдохнуть в кампанию оседания новую жизнь и поставить её под свой контроль. В сентябре 1935 г. они устроили первое всесоюзное совещание по вопросам оседания. В Москву съехались представители всех республик, краёв и областей, на чьей территории жили кочевники. Секретарь Совета Национальностей А.И. Хацкевич открыл дебаты замечанием, что неправильно это — строить социализм, когда население кочует. «Что вы можете сделать на верблюде, — вопрошал он, — что вы можете сделать с человеком, который сидит на боках верблюда или на его спине?»[1327] Но, очевидно, главы партии и государства его возмущения не разделяли (больше). Вскоре стало ясно, что никто не собирается помещать оседание в список приоритетных задач. Оно стало одним из многих советских проектов, по поводу которых делались красиво звучащие заявления о намерениях, но за реализацию которых никто не хотел брать на себя ответственность, не говоря уже о выделении достаточных средств. Финансирование оседания осталось делом отдельных республик, а союзный Наркомат земледелия, несмотря на постановления и призывы, говорившие совсем другое, ограничился почти символическим вкладом — несколькими сотнями тысяч рублей в год. Не лучше обстояло дело и с поисками «веского голоса», который привлёк бы внимание к данной теме в ключевых органах власти[1328]. Наконец, пришлось признать, что все прежние достижения в жилищном строительстве для кочевников — колосс на глиняных ногах, поскольку кочевники используют дома под стойла для скота, а сами в основном живут в юртах[1329]. При таких обстоятельствах неудивительно, что желание заниматься оседанием у местных функционеров неуклонно сходило на нет[1330].

Через несколько месяцев, в январе 1936 г., состоялось новое совещание, но особым прогрессом никто похвастаться не мог. Нужно прямо сказать, признал Хацкевич, что дело оседания стоит и в ряде мест пущено на самотёк[1331]. То же самое он мог бы сказать и о дебатах, погрязших в мелочах. На главные вопросы участники обсуждения не находили ответов. Это касалось, например, проблемы водоснабжения, которая вечно оставалась без внимания — либо из-за нехватки специалистов, либо потому, что строительство жилых домов и скотных дворов позволяло быстрее продемонстрировать зримые «успехи», либо ввиду того, что инвестиции на орошение в Средней Азии, служившие объектом ожесточённой борьбы, главным образом направлялись в хлопководческие районы, а не в нерентабельную степную зону[1332]. Жалобы казахских представителей, годами пытавшихся заинтересовать этим вопросом оба центральных московских наркомата («НКЗ РСФСР говорит, что это не его дело, идите в НКЗ СССР, а когда мы приходили в НКЗ СССР, то нам говорят, идите в НКЗ РСФСР»), Хацкевич невозмутимо парировал: «Дело, стоящее миллионы, интересующее всю республику, нельзя делать в аппаратном порядке»[1333]. Тут он затронул важный момент: функционеры, «механически» соблюдавшие предписанный порядок прохождения дела по инстанциям, показывали этим, что сами не считают его важным. Успеха добивались лишь те товарищи, которые прибегали к неформальным методам и договорённостям[1334].

В конце концов дебаты заглохли. Заключения и обширные материалы комиссии Киселёва тоже отправились в архив. (Москве от неё, видимо, нужна была просто «инвентаризация» после кризиса.) Сталинское руководство проявляло к оседанию недостаточно интереса, да и многие казахи из центральных степных областей не стремились стать оседлыми, даже если это могло быть для них экономически выгодно. «…Большинство казахов, около 70–80%, которые вышли из жив[отноводческих] районов, вернулись в свои жив[отноводческие] районы, и даже из того места, где мы их посадили на производство зерна. Здесь есть та отрицательная сторона, что эти кочевники хотят побыть на родной земле. Они имеют 1–2–3 головы скота, и они хотят держать его там, где они родились», — объяснял Кулумбетов[1335]. Никакого конкретного руководства к действию он из этого наблюдения не вывел, лишь подчеркнул: «Мы абсолютно не думаем в ряде кочевых районов проводить какие-либо мероприятия для насаждения посёлков для оседания»[1336].

Высокопоставленные партийные и государственные руководители отныне только изредка призывали проявлять больше активности в вопросе оседания. Исаев, например, в июне 1936 г. писал в циркуляре облисполкомам Казахстана: «По имеющимся, правда, отрывочным данным, видно, что Вы в этом году перестали заниматься вопросами оседания и устройства возвращающихся откочевщиков. Может быть, Вы полагаете, что это уже законченное дело? Это неверно»[1337]. Однако это письмо знаменовало не ренессанс организованного оседания, а начало кампании придирчивого расследования деятельности оседкомов Наркомата земледелия под предлогом «упущений» при оседании[1338]. Результаты проверки выявили плачевную картину. Оседанием откочевников в Южно-Казахстанской области занимались в основном «второстепенные лица», которые «разбазаривали» отпущенные средства[1339]. В Актюбинской области ответственные товарищи не имели представления, где и в каких условиях живут вернувшиеся откочевники[1340]. Больше 10% выделенных на оседание средств пошло на подкуп колхозных председателей и других активистов, чтобы репатриантов хотя бы приняли в колхозы. В других местах на эти деньги были построены дома для представителей районной администрации; в Чуйском районе — приобретены граммофоны для награждения заслуженных председателей колхозов[1341].

Растраты можно было частично пресечь, но, как быть с оседанием дальше, никто не знал. «Совершенно непонятно», что теперь будет с этим вопросом, писал Исаев работнику Наркомата земледелия. «В Москве» на нём особенно продолжал настаивать Совет Национальностей, так что Исаев просил оттуда конкретных указаний[1342]. Но другие высокопоставленные кадры «в Москве», очевидно, вели противоположную линию. К примеру, номинальный глава советского государства М.И. Калинин в одном примечательном выступлении покритиковал прежнюю политику перевода на оседлость и вместе с тем изложил свои взгляды на «быт» кочевников. Говоря о чрезвычайной распространённости туберкулёза в Каркаралинском районе, он пояснил: «Я думаю, что туберкулёз там есть результат оседания, перехода в дома, да ещё скученные. Ясно, что они [казахи] должны были в юртах жить… И вот интересно, как они теперь переносят это сельское хозяйство, справляются ли они, как физически они переносят сельское хозяйство… Я, конечно, за оседание, но надо смягчить, потому что, поймите, ведь населению тяжело перейти к оседлой жизни. Ведь какая у него психология»[1343]. Звучали и другие похожие высказывания. Один товарищ отмечал, что население теряет вкус к оседанию[1344], другой задавался вопросом, «не будут ли лишними эти затраты [на оседание] через год, через два»[1345]. Сам Сталин в 1936 г. допустил, что животноводы-кочевники «будут ещё вплоть до социализма и коммунизма в отдельных районах продолжать вести свой кочевой образ жизни»[1346].

Большевики не особенно гордились тем, что в Советском Союзе, стране победившего социализма[1347], до сих пор есть кочевники, но и не давали себе труда скрывать данное обстоятельство[1348]. Не в последнюю очередь это было связано с изменением предпосылок советской национальной политики: вместо строительства наций акцент сместился на их самобытность[1349]. Хотя большевики не расстались с идеей, что в один прекрасный день отдельные нации сольются воедино, с середины 1930-х гг. возобладал консенсус насчёт того, что в течение «долгого переходного периода» будут существовать советские нации с разными национальными культурами и традициями[1350]. Речь теперь шла не об исчезновении наций при социализме, а о содружестве многих социалистических наций в Советском Союзе. Национальные особенности и традиции стали важными ресурсами мобилизации населения[1351]. Внешнее выражение такая смена курса нашла в подчёркнутом внимании к национальным культурам. Национальные обычаи, традиции и фольклор больше не считались элементами отмирающей отсталости, а изображались неотъемлемой частью социалистической советской культуры[1352]. Сам Сталин показывался в «национальной» одежде, в Москве и других крупных центрах выступали лучшие артисты советских республик[1353]. Казахстан, с 1936 г. ставший союзной республикой, тоже демонстрировал своих величайших сынов и дочерей, в первую очередь старого певца-акына Джамбула Джабаева (Жамбыла Жабаева), который исполнял стихи под аккомпанемент домбры[1354].

На оседание казахов теперь планировалось больше времени. Казахский Наркомат земледелия стремился в животноводческих районах поселить в дома из «местных стройматериалов» около 60 тыс. хозяйств (примерно половину местного населения) к 1942 г.[1355] В действительности и в 1950-х гг. немалая часть казахского населения жила в юртах и самодельных глиняных мазанках[1356]. Соответственно скромно выглядела официальная статистика успехов. В начале 1937 г. Наркомат земледелия РСФСР резюмировал достигнутое следующим образом:

С одной стороны, эта несколько бессистемная на вид подборка данных даёт представление о том, что функционеры считали важным и достойным упоминания, поскольку данные предназначались для казахского павильона на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве[1358]. С другой стороны, цифры свидетельствуют, как мало было сделано в кочевых и полукочевых районах Казахстана за семь лет с начала кампании перевода на оседлость: в степи прибавилось несколько сотен хозяйственных строений да чуть больше трети казахского населения поселилось в постоянных жилищах. Итог выглядит ещё печальней, если посмотреть, как именно в графе о переведённых на оседлость хозяйствах получилось число около 340 тыс.:

Данная таблица показывает, что оседание, собственно, началось только в 1933 г., когда в Казахстан вернулась масса беженцев. Тогда стали «оседлыми» около трети всех хозяйств. О том, что конкретно следует под этим понимать, подробно говорилось выше. Сколько семей, переведённых на оседлость в предыдущие годы, ещё пребывали к этому моменту в первоначальных «точках оседания», неизвестно. Можно, однако, с уверенностью предположить, что десятки тысяч семей пришлось «устраивать» как минимум дважды, а значит, число «осевших» казахов должно быть значительно меньше простой суммы плановых цифр[1360]. Вероятно, реалистичнее говорить примерно о 200 тыс. семей, в той или иной форме охваченных официальной политикой оседания. Удручающий результат политики, стоившей более полуторамиллиона человеческих жизней.

Для коммунистов в Москве и Алма-Ате вопрос кочевничества теперь представлял интерес в первую очередь с точки зрения экономического оздоровления региона. Они стремились во что бы то ни стало сделать Казахстан крупнейшим производителем мяса в СССР[1361]. Для этого большевикам нужны были казахи-кочевники[1362]. Раз кочевое животноводство представляло собой самый эффективный и дешёвый способ восстановления поголовья скота, следовало его терпеть и даже поощрять[1363]. Мирзоян кратко сформулировал суть новой линии в январе 1935 г. на совещании партийных руководителей кочевых и полукочевых районов, перебив товарища, собиравшегося подробно описать обстановку в своём районе: «Вы расскажите не о том, как люди кочуют, а каково положение со скотом»[1364].

Кочевой образ жизни по-прежнему считался «отсталым» и как основу специфических форм общественного устройства большевики его в принципе отвергали[1365]. Но развивать животноводство в степи в широких масштабах можно было только при условии мобильности стад и пастухов. Особенно это касалось гигантских степных просторов центрального и западного Казахстана, где и люди, и животные с трудом находили воду[1366]. К тому же здесь не хватало летних пастбищ (жайляу). Чтобы добиться проектируемого роста поголовья скота, «вопрос восстановления прежних жайляу и кочевых путей к ним должен быть решён… в отношении всех районов», говорилось в детализированных планах на третью пятилетку[1367].

Главное отличие от положения, существовавшего до уничтожения кочевой культуры голодом, состояло в том, что функционеры теперь пытались регулировать миграции. Они указывали организованным в «бригады» пастухам, на какие пастбища им отправляться летом, на какие зимой. Специальные экспедиции прокладывали кочевые маршруты для доставки животных в центры переработки[1368]. Вместе с тем в степи в определённой мере внедрялись современные методы животноводства. Традиционная практика ухода за скотом и лечения больных животных игнорировалась, а порой даже объявлялась преступной. На глазах прибирая к рукам контроль над мобильным животноводством, функционеры низводили казахских скотоводов до роли сельскохозяйственных рабочих[1369]. С такими «кочевниками» партийные товарищи могли мириться.