С особым ожесточением фрагментированная гражданская война велась в советско-китайском пограничье[861]. С начала 1930 г. до середины 1932 г. по обеим сторонам демаркационной линии всё время кто-нибудь сражался: советские и китайские пограничные отряды, казахские беженцы, небольшие группы профессиональных контрабандистов и убеждённых противников большевиков. Запутанная ситуация ещё больше осложнялась тем, что в Синьцзяне разгорелась вооружённая борьба за власть над провинцией[862]. Сотни тысяч казахов пытались найти убежище на китайской территории. Красные пограничники, считавшие откочёвку «формой, сопротивления»[863], всё упорнее старались ей помешать. Среди беженцев росла готовность прорываться в Китай во что бы то ни стало. Оба фактора способствовали эскалации насилия.
По словам американского синолога Оуэна Латтимора, казахи не обращали внимания на государственные границы и «то и дело» перемещались из России в Китай и обратно в зависимости от политического положения[864]. Но о существовании и значении границ кочевники очень хорошо знали. Пересечение демаркационных линий стало для этих путешественников между мирами делом будничным и привычным[865]. Члены казахских и киргизских родов жили по обе стороны демаркационной линии, пользовались пастбищами и там, и там. Благодаря прекрасному знанию труднопроходимых горных районов Тянь-Шаня кочевники играли важную роль для процветавшей в пограничье контрабанды[866]. Нелегальная перевозка товаров и людей была немыслима без казахов, имевших здесь самые широкие и прочные сети и выигрывавших от того, что граница охранялась «пунктирно». Эта традиция, констатировала советская сторона, и сложившиеся исторически связи определённой части населения с живущими в Китае сородичами несомненно повлияли на некритичное, безответственное отношение населения к нарушению границы[867]. Но наряду с контрабандистами тут действовали бандиты и те, кого большевики относили к своим политическим противникам, вооружавшиеся на китайской территории, — явление крайне проблематичное и опасное, с точки зрения коммунистов. Ведь кочевники тем самым не только выходили у них из-под контроля: они устанавливали в пограничье свои структуры, имеющие явное превосходство над советскими[868].
Сбегая в Синьцзян, казахи следовали традиционной стратегии кочевых обществ — в тяжёлые времена уходить в безопасные, на их взгляд, районы. Уже после восстания 1916 г. сотни тысяч из страха перед местью русских крестьян и царской армии скрылись на время в эту китайскую провинцию[869]. Когда коммунисты в 1928 г. развязали кампанию экспроприации «богатых баев» часть восточно-казахского населения снова искала убежища по ту сторону границы. Чем радикальнее посягали большевики на социальный уклад кочевников, тем сильнее нарастал поток беженцев. К началу 1930-х гг. он достиг своего пика[870].
Большевики вообще проявляли маниакальную озабоченность в отношении своих государственных границ и пограничных районов[871]. Вдоль всех демаркационных линий была устроена 22-километровая пограничная полоса, в которой пограничные войска ОГПУ пользовались чрезвычайно широкими полномочиями[872] для обеспечения повышенного контроля и безопасности в этих особо важных местах. В 1920-х гг. ещё существовали планы сделать области проживания многочисленных национальностей и народностей, имеющих соплеменников по ту сторону границы, образцовыми, дабы пропагандировать советский строй за рубежом. Поэтому они пользовались множеством привилегий[873]. Но такая пропаганда могла бы работать только в случае свободного доступа иностранцев в страну и к её жителям. А поскольку вместе с чужаками на советскую территорию грозили проникнуть «антисоветские» настроения и шпионы, режим контроля постоянно ужесточался[874]. В итоге пограничные районы превратились в «институты изоляции»[875].
В начале 1930-х гг. повышенной бдительности от большевиков потребовала сложная обстановка в Синьцзяне. Напряжённость в этом регионе, неразбериха в вопросах власти и «дырявые» границы создавали идеальные условия для шпионов и прочих «врагов». Большевики были уверены, что за демаркационной линией кишат английские и японские агенты, которые только и ждут удобного случая, чтобы пробраться в советские пограничные районы для совершения диверсий. Кроме того, там до сих пор действовали остатки белых армий российской гражданской войны, да ещё поступали донесения о замыслах создания «великоказахского ханства», которое якобы могло рассчитывать на поддержку англичан. В одном письме председателю Средазбюро Зеленскому, например, говорилось: «Зап[адный] Китай является плацдармом казахской контрреволюции. Помимо этого, на территории Зап[адного] Китая, под усиленным давлением англичан и при их активном содействии, организуются диверсионные банды, которые в момент интервенции должны будут развернуться в большие диверсионные отряды для партизанской борьбы с советской властью на территории Семиречья и Ферганы и отрыва от СССР этих экономически важных районов»[876]. Отдельные участники синьцзянских конфликтов, наоборот, пытались привлечь Советы на свою сторону. Ма Шаою, с конца 1920-х гг. действовавший как самостоятельный военный правитель, уговаривал большевиков помочь ему в захвате власти над всей провинцией людьми и автоматическим оружием, суля взамен предоставить им широкие возможности влияния: «Он прямо заявил: тогда вы получите здесь то, что имеют японцы в Маньчжурии»[877]. Это давало законные основания вмешаться в конфликт.
Переход через границу в Синьцзян представлял собой опасное предприятие. Вдали от официальных и строго контролируемых маршрутов демаркационная линия пролегала в горной местности, непроходимой без опытных проводников. Когда с началом дебаизации в 1928 г. все больше людей стало стремиться покинуть «рабоче-крестьянский рай»[878], связи и структуры контрабандистов и постоянных нарушителей границы приобрели небывалое значение. Именно они вели беженцев через горы и защищали от советских пограничников. Чекисты об этом знали: «В абсолютном своём большинстве все укочевки казахского населения в Китай сопровождаются вооружёнными бандшайками нашего или закордонного формирования»[879]. Эти люди редко руководствовались альтруистическими мотивами. За свои услуги они требовали плату или пользовались случаем для налётов на советские колхозы и сёла и кражи скота[880].
Пограничники не позже весны 1930 г. обратили внимание на «международные» банды как на тяжелейшую проблему: «банды», по их словам, не только нападали на колхозы, отбирая у «мирного населения пограничной полосы» плоды их труда, но и «уводили» местных жителей за границу[881]. Командир Зайсанского погранотряда рассказывал в апреле: «Последние месяцы… знаменуются беспримерными по своему противозаконию и произволу нарушениями границы и бандитскими налётами со стороны пограничных районов Китая. Преступный элемент из наших пограничных районов… находит себе единомышленников в среде казахского населения китайской пограничной полосы… нападает и бесчинствует над нашим пограничным населением»[882].
Советский консул в Кульдже Колосов наблюдал то же самое с китайской стороны границы. «Банды», сообщал он, знакомы с местностью, великолепно организованы и имеют в регионе самые широкие связи, от бандитов на советской территории до китайской администрации. Беженцы обращаются к ним из страха перед советскими пограничниками. Многие бандиты на регулярной основе принимают «заказы» на доставку в Китай родственников, скота и другого имущества «клиентов». Главари этих группировок с лёгкостью вербуют себе новых подчинённых среди обедневших беженцев. Наряду с контрабандой людей и постоянными разбойными нападениями на «мирное население», Колосову казалось особенно опасным то обстоятельство, что бандиты пробуют себя в роли шпионов и собирают информацию о численности и размещении советских войск[883].
Существовала, к примеру, группа под предводительством Алимджанана Кутанова и Базарбека Нуртазынова — уроженцев Малай-Саринского района, регулярных нарушителей границы с давних пор. Кутанова в 1927 г., видимо за уголовные преступления, приговорили к 10 годам заключения, но он сумел вовремя улизнуть в Китай. В последующие годы его много раз видели на советской территории. Нуртазынов, в прошлом контрабандист, также был небезызвестен советским органам. В 1930 г. эти двое организовали в Синьцзяне вооружённую группировку, куда входили главным образом беженцы из их родных мест[884]. Они хотели помочь бежать в Китай родным и членам своего клана. В середине ноября их банда числом более 60 всадников пересекла границу и мелкими группами направилась в аулы района. Чекисты зарегистрировали ряд нападений на приграничные колхозы и совхозы, в которых винили людей Нуртазынова и Кутанова. В придачу имело место похищение нескольких местных функционеров, чья судьба осталась неизвестной. Сотни казахских хозяйств двинулись к границе, и даже стычки с добровольческими комотрядами не могли их остановить[885].
Пограничные войска выслали отряд с тяжёлым вооружением. Через несколько дней солдаты отыскали казахов. С пулемётами и гранатомётами пограничников кочевники сладить не могли. Только наступившая ночь спасла их от полного уничтожения. На следующее утро бой возобновился. Но теперь, по рассказам солдат, он принял гораздо более жестокий характер, поскольку казахи бросались на неприятеля с мужеством отчаяния. Один схватился с пограничником, не имея при себе ничего кроме ножа, раненный в суматохе рукопашной другим солдатом, вцепился в противника намертво и в конце концов откусил ему палец. Другой попытался стащить с лошади солдата, перезаряжавшего винтовку. Они боролись до тех пор, пока солдат не нанёс казаху смертельный удар прикладом[886]. Чекисты позже всячески подчёркивали эти два эпизода как «характерные» для всего хода столкновения. Но их же данные свидетельствуют, скорее, не об ожесточённой битве, а о массовой бойне казахов. Солдаты, по-видимому, перебили всех попавших к ним в руки мужчин. Все потери красноармейцев состояли из одного-единственного раненого бойца, двух раненых и двух убитых лошадей. У противника насчитывалось 243 убитых, в плен были взяты 50 женщин и 30 детей. Ни о пленных, ни о раненых мужчинах речи не шло. Притом пограничники изъяли 600 лошадей, 100 верблюдов и 200 вьюков груза[887]. Авторы итогового доклада о «ликвидации банды Кутанова и Нуртазынова», пытаясь затушевать очевидное, утверждали, будто «бандиты» понесли такие большие потери главным образом потому, что после первых мелких стычек с плохо воюющими комотрядами боевая мощь регулярных частей «застигла их врасплох»[888].
Суровость внутренних войск ОГПУ и подразделений, действующих внутри Казахстана, к беженцам имела несколько причин. Во-первых, защита границы и преследование её нарушителей являлись профессиональными обязанностями этих людей. Поэтому, вероятно, для многих из них было делом чести добиваться максимально «хороших» результатов и доказывать свою квалификацию. Те, кто хорошо воевал, получали награды и благодарности[889]. А главное, солдатам, упускавшим группы беженцев, грозили серьёзные последствия.
Во-вторых, московское и алма-атинское руководство дало исполнителям советской политики на границе широкие полномочия. Политбюро в феврале 1930 г. постановило конфисковать всё имущество у семей, пытающихся бежать за границу со своим скотом, и принимать «особо тщательные меры против угона скота за границу». Вместе с тем оно распорядилось командировать в наиболее неблагополучные приграничные районы Казахстана и других среднеазиатских республик «компетентных» товарищей, которым надлежало душить откочёвки в зародыше[890]. В апреле СНК КАССР принял решение о переселении не менее чем на 100 км вглубь страны всех баев и кулаков, уличённых в организации откочёвок. Это касалось и тех, кто уже переправил часть семьи или имущества за границу, и тех, кто отстал от сородичей при бегстве[891]. В последующие месяцы и годы такая участь постигла многих людей, например членов группы, которую вёл казах по имени Самий Сибенов. Перед тем как Сибенов рискнул в марте 1931 г. возглавить бегство пятидесяти с лишним семей в Китай, его за чересчур явные связи с местными баями сняли с должности председателя колхоза. Группу сопровождал отряд вооружённых казахов. Когда беглецов остановили пограничники, завязалась перестрелка, в которой один пограничник получил ранения. Было задержано в общей сложности 22 чел., в том числе семья предполагаемого организатора Сибенова. Сам он сумел ускользнуть. Поскольку власти опасались, что он попробует освободить родных и устроит новую попытку побега, семью депортировали во внутренние районы республики за несколько сотен километров от границы[892].
Пограничные войска в регионе были значительно усилены[893] и не церемонились с казахами, застигнутыми вблизи госграницы. Те, кого арестовывали, порой избивали и лишали имущества, могли почитать себя счастливчиками. Остальных пристреливали на месте. Пограничники не щадили даже женщин и детей. В одной (вероятно, неполной) справке о нелегальных переходах границы в 1930 г. ОГПУ в графе «Потери противника» указало 734 убитых и 38 раненых. Пограничники, написано в справке, потеряли всего 24 чел. убитыми и 15 чел. ранеными. Число пойманных за отчётный период — свыше 3600 чел.[894] Это заметный прирост по сравнению с предыдущим годом, когда при попытке пересечения границы задержали 250 хозяйств, то есть предположительно около 1000 чел.[895] Согласно другим источникам, в 1930 г. только в Илийской долине, где многие беженцы пытались перейти границу, насчитывалось более 1000 убитых[896]. Эти данные сопровождаются лаконичным замечанием: «Имея директивы всеми мерами препятствовать укочевкам в Китай — наши пограничники развили в этом направлении максимальную энергию, нередко допуская и серьёзнейшие перегибы при проведении мероприятий по задержке укочевщиков»[897]. Несмотря на такую бойню, бегство не прекращалось. Правда, беженцы сменили «тактику», как говорится в одном докладе Голощёкину: «Если раньше шли большими массами, то теперь, после понесения больших потерь, уходят мелкими группами и одиночками»[898].
Новые попытки бегства, как правило, уже не имели ничего общего с массовым уходом хорошо подготовленных и вооружённых групп, доставлявших столько проблем пограничникам. Речь шла об актах отчаяния обнищавших казахов, спасавшихся от голодной смерти. Мать казашки Назиры Нуртазиной на склоне лет вспоминала, как шестилетней девочкой весной 1933 г. проделала с родными тяжкий путь до Синьцзяна через горы. Они отправились туда вместе с ещё двумя семьями. Мужчины «решили идти в обход, потому что прямая дорога была опасна»: «Советские пограничники заставляли беженцев возвращаться или расстреливали». Дорога заняла у них больше пятнадцати дней, по обледенелым горам они передвигались только ночью. Маленькая девочка всё время шла пешком. С большим трудом, когда все припасы уже подошли к концу, беженцы всё-таки добрались до китайской территории[899]. Многие другие, пытаясь перейти границу погибали.
Вопреки всем опасностям, большинству казахов удавалось бежать. Правда, при этом они часто попадали из огня да в полымя, потому что в Синьцзяне бушевала гражданская война и со снабжением дело обстояло из рук вон плохо. Уже несколько лет провинцию терзали восстания и политические убийства, военачальники боролись за политическую власть[900]. Положение ухудшалось на глазах. Повсюду рыскали бандиты-мародёры, в некоторых районах начался голод. В 1932–1933 гг. казахи на китайской территории нередко умирали от голода, сжимая в руках советские деньги. Из-за острой нехватки ресурсов в Синьцзяне с таким трудом сбережённые купюры оказывались бесполезными. В ситуации крайней нестабильности казахские беженцы становились для провинции лишней обузой[901]. Тем не менее вернуться в СССР мало кто решался. Как объяснял один из тех, кто всё же рискнул, невзирая на сомнения, беженцы боялись мести советского государства. Один доклад подтверждает небезосновательность подобных страхов, указывая на «отдельные факты», когда какого-нибудь бедного крестьянина, прибывшего из Китая, тут же арестовывали. Кроме того, местные власти не оказывали репатриантам, в большинстве своём совершенно обнищавшим, ни малейшей помощи[902]. В 1933 г. СССР осуществил масштабную военную интервенцию в охваченный гражданской войной Синьцзян. На несколько лет провинция превратилась в марионеточное государство под советским контролем[903]. С тех пор этот выход был для кочевников закрыт.
О влиянии сложной обстановки на условия жизни казахских беженцев наглядно свидетельствует судьба казаха Кабимолды Жексембаева. После бегства он с большим трудом осваивался в новом окружении. Через некоторое время он всё-таки нашёл работу на маленькой фабрике. Однако весной 1934 г. её хозяин был арестован и бесследно исчез. Между тем родители и другие родственники Жексембаева, вместе с которыми он покинул Советский Союз, умерли от «какой-то болезни». «Ввиду тяжёлого экономического условия, ввиду сильной голодовки, постигшей округ, жизнь для эмигрантов стала почти невозможной, поэтому, не чувствуя за собой особой вины перед советской властью, [я] решил реэмигрировать», — рассказывал Жексембаев по возвращении в Казахстан допрашивавшим его пограничникам. Обратный путь стал для него и его спутников сущим мучением. Чтобы выжить в условиях голода, приходилось промышлять воровством. Они крали лошадей и другой скот, их самих обворовывали. Когда они наконец добрались до советской территории, у них не осталось практически ничего[904].
Пограничные войска ОГПУ не просто старались помешать «бандитам» и беженцам пересечь границу. Красные отряды не раз преследовали казахов уже на китайской территории и нападали на них там. Консул Колосов, информируя своё начальство в Москве о двух инцидентах подобного рода, не преминул приложить письмо от китайской администрации провинции, которая недвусмысленно предупреждала о последствиях таких нарушений границы. Что же случилось? В октябре 1930 г. китайский пограничный патруль наблюдал погоню группы красноармейцев за 200–300 казахами, углубившимися до 15 км на китайскую землю. Заметив преследователей, казахи в панике разбежались «во всех направлениях». Солдаты захватили часть их скота и вещей. После их ухода китайцы обследовали место происшествия и обнаружили «следы жестокой расправы красноармейцев с киргизами [казахами] — более 10 человек было убито ими на китайской территории»[905]. В начале декабря китайские солдаты нашли больше 50 мёртвых казахов, в том числе женщин и детей, убитых частью из огнестрельного оружия, частью сабельными ударами. Ответственность за это они опять возложили на красноармейцев[906]. Колосов заметил, что в обоих случаях офицеры советских пограничных войск ничего не отрицали. Заместитель командира соответствующего отряда сообщил ему, что в рамках декабрьской кампании убито свыше 300 казахов.
Колосов, как положено дипломату, указывал, что китайская сторона неоднократно подавала ноты протеста по поводу нарушения границы советскими войсками, которое расценивала как «фактическое нарушение суверенных прав дружественной страны»[907]. Вдобавок он постарался опровергнуть широко распространённое (в первую очередь в пограничных войсках) мнение, будто администрация Синьцзяна приветствует иммиграцию казахов. Совсем напротив, доказывал он, ему много раз сообщали о том, с каким беспокойством китайская сторона наблюдает за происходящим. Китайские пограничники даже получили распоряжение выдворять всех беженцев со своей территории. В результате только за весну 1930 г. свыше 2 тыс. чел. были вынуждены покинуть страну. Колосов не стал заострять внимание на том, что ввиду постоянно нарастающего потока беженцев это не произвело особого эффекта, но, говоря о пограничных войсках собственного государства, высказался прямо: «Никакие суровые меры борьбы пограничников с переходами границы не давали реальных результатов… а мероприятия борьбы были самые беспощадные»[908].
На границу не обращали внимания не только слишком ретивые солдаты в погоне за беженцами. Руководящие товарищи тоже считали вооружённые операции на китайской территории испытанным боевым методом. Молодой председатель киргизского Совнаркома Юсуп Абдрахманов в начале января 1931 г. вынашивал мысль о засылке за границу солдат, переодетых басмачами: «Это, пожалуй, единственный способ, который обеспечит разгром басшаек за кордоном»[909]. Советский генеральный консул в Кашгаре Постников строил ещё более смелые планы. Так как ряд басмаческих главарей более или менее свободно действовали на китайской земле, следовало, по его мнению, создать предпосылки для того, чтобы советские отряды без помех прямо там их и обезвредили[910].
Советские пограничники всё время требовали от своих китайских коллег ареста и выдачи известных по именам «бандитов». Но чаще всего их обращения пропадали втуне, судя по сердитому докладу в апреле 1930 г. Китайцы, по словам его автора, утверждали, будто им неизвестно местопребывание разыскиваемых, и чинили советской стороне препоны, в подробностях не описанные. Без поддержки местных военачальников и клановых вождей китайские органы власти, очевидно, мало что могли сделать: «Казахский князь Алень Жипысканов [живущий на китайской территории. — Р.К.] категорически отказался выполнить имеющиеся распоряжения о передаче обратно нашего населения, мотивируя тем, что это его братья»[911].
Из-за столь явных признаков слабости советские пограничники не особо рассчитывали на китайских коллег. Всё наблюдаемое ими издалека только укрепляло их в убеждении, что надо брать дело в собственные руки. В одном январском донесении 1931 г. о китайских погранпостах говорилось: «…несмотря на распоряжения китвласти о принятии строгих мер в отношении нарушителей границы, служба в деле охраны границы несётся слабо. Состав поста всё время проводит в азартных играх и раскуривании наркотических веществ, анаши и опия. При задержании нарушителей лица, переходящие границу в СССР, за взятки пропускаются свободно»[912]. В других материалах рассказывалось о плохом снабжении и убогих жилищах китайских пограничников; некоторые из них, по данным советских спецслужб, даже подумывали дезертировать в Советский Союз[913].
Советские военнослужащие обвиняли китайских (и в отдельных случаях наверняка не без оснований) в том, что они не только допускают переходы границы, но и активно помогают нарушителям. Это «недопустимо» и противоречит правилам взаимоотношений «дружественных государств», негодовал командир одного погранотряда, несколько беспомощно призывая советского консула к энергичному вмешательству[914]. Но реально помочь себе солдаты могли только сами. Нежелание видеть разницу между вооружёнными бандитами и отчаявшимися беженцами сыграло решающую роль в радикализации насилия и на китайской (может быть, особенно на китайской) территории. То обстоятельство, что государственность в Синьцзяне находилась в зачаточном состоянии, а китайское правительство имело там весьма ограниченное влияние, дополнительно развязывало руки советским войскам в этой провинции[915]. Если на западной границе СССР подобные действия были немыслимы, поскольку повлекли бы за собой непредсказуемые последствия, то слабым представителям китайской центральной власти приходилось довольствоваться бессильными протестами. Советские пограничники использовали вакуум власти по-своему: считая себя силой, призванной поддерживать порядок в регионе с неразвитой государственностью, они беззастенчиво злоупотребляли собственным превосходством. С их точки зрения, расширение зоны боевых действий являлось не нарушением границы, а законной формой самообороны.