«Откочевники» — казахские беженцы от голода — стали главным признаком кризисных лет. В 1928–1932 гг. во всех районах республики большие и малые группы пускались навстречу неизвестному будущему, пытаясь убежать от невыносимого гнёта заготовительных кампаний, раскулачивания, оседания и угрозы голодной смерти. С лета 1930 г. остановить массовую миграцию было уже невозможно. Одни кочевники верили, что будут в безопасности только по ту сторону советской границы, другие пробовали укрыться со своими стадами в соседних регионах СССР — в Западной Сибири или среднеазиатских республиках (Туркмении, Узбекистане, Киргизии). Большинство же беженцев скиталось в пределах Казахстана.
Миграция в безопасные районы принадлежала к основным стратегиям выживания кочевых сообществ, когда, к примеру, засуха или «джут» грозили гибелью их скоту либо их самих теснил превосходящий в силе враг[916]. Но если чаще всего такие «традиционные» формы бегства были ограничены по времени и расстоянию, то в начале 1930-х гг. дело обстояло иначе. Коллективизация и оседание представляли опасность для самой кочевой культуры как таковой. «Казахами нет в Казахстане житья», — объяснял своё бегство один скотовод[917]. Теперь всё степное общество пришло в движение, и казахи стали народом в бегах[918].
В сентябре 1931 г. Ф.И. Голощёкин, не только жестокий властитель, но и безжалостный циник, в газете «Советская степь» изобразил волну бегства отрадным симптомом социалистического прогресса: «Казах, который никогда не выезжал из своего аула, не знал путей, кроме путей своего кочевания, теперь с лёгкостью переходит из района в район внутри Казахстана, включается в русские, украинские колхозы, переходит на работу, на хозяйственное строительство в Поволжье и Сибирь. Конечно, этот переход изменяет хозяйство, изменяет быт, разрушает старый быт, рушится старое хозяйство»[919]. Даже некоторые партийные работники не сочли подобную идею особо плодотворной. «Едва ли можно согласиться с такими путями переустройства быта и хозяйства», — писал один из них в Москву[920]. Между тем в главных пунктах Голощёкин был совершенно прав: кочевники перебирались в другие регионы Советского Союза, их «старый быт» и «старое хозяйство» при этом действительно разрушались. Бегство, однако, не столько способствовало строительству нового, сколько разлагало казахское общество на составные части. И уж ничто не могло быть дальше от реальности, нежели утверждение, будто люди «с лёгкостью» переходили с одного места на другое.
Степь кишела беженцами, ищущими крова и пропитания[921]. Никто не знал, сколько их. Летом 1932 г. руководство в Алма-Ате полагало, что число хозяйств, находящихся «в безостановочном движении», составляет от 180 тыс. до 200 тыс. Сотрудники ОГПУ оперировали гораздо более высокими (и, вероятно, более реалистичными) показателями. Согласно их данным, по степи кочевали примерно 280 тыс. хозяйств, или около 1.2 млн чел. В следующем году, когда административные структуры во многих местах оказались на грани распада, цифры ещё выросли[922]. В общей сложности за годы голода Казахскую АССР покинуло около 1 млн чел. Примерно 400 тыс. чел. позже вернулись в республику. Около 200 тыс. чел. простились с Советским Союзом навсегда[923].
В феврале 1933 г. в Москве на совещании, посвящённом вопросу беженцев, заслушивали представителя Казахстана. Он признался, что не располагает никакими количественными данными, поскольку в республике нет специальной системы учёта и надзора за движением откочёвывающих казахов и осуществлять такой надзор не представляется возможным[924]. Соседние с Казахстаном области были переполнены и сверх всякой меры обременены массами беженцев. В Западной Сибири государственные органы могли только констатировать, что их наплыв принимает все более широкие масштабы; точных цифр и здесь не знали. По наиболее конкретным оценкам, с 1931 по 1933 г. в Западную Сибирь бежали около 100 тыс. казахов, причём эти данные опираются на чрезвычайно ненадёжную статистику[925]. На Средней Волге в марте 1932 г. подсчитали, что за три последних года в край прибыло из Казахстана свыше 50 тыс. чел.[926]
Большое число откочёвок, о которых не удавалось узнать заранее, и нередкое участие в них местных советских работников показывали чекистам, насколько ненадёжен и плохо укреплён «низовой советский аппарат». Они с досадой констатировали, что партия даже на своих членов повлиять не может: «Бежит род, вместе бежит и рядовой коммунист. Родовые связи в ряде случаев оказываются сильнее партийных связей»[927]. Аульных должностных лиц, которые с помощью нужных печатей, справок и прочих документов старались придать откочёвке своего клана вид законной миграции, хватало с избытком. Зачастую эти люди даже самолично возглавляли бегство.
Во многих регионах казахов принимали с распростёртыми объятиями, пока их стада ещё не были полностью уничтожены или конфискованы. Так, власти туркменского Красноводского района, к большому неудовольствию казахского руководства, целенаправленно переманивали к себе казахов, желавших покинуть родину. Туркмены, жаловался туркменскому партийному руководству секретарь Мангистауского райкома, получили указание беспрепятственно пропускать в Туркмению всех казахов. Обратно их не выпускают, зато запрет на выезд в Казахстан не касается туркменских заготовительных органов, которые ведут работу на казахской территории и добиваются больших успехов, потому что платят больше, чем казахские заготовители. Соответственно его район потерял возможность выполнять планы заготовок, тогда как туркменским заготовителям достаётся лёгкая добыча. Те заявляют, что и Казахстан, и Туркмения — советские республики и они сами в конечном счёте работают на благо общего государства. А когда в Красноводск прибыла комиссия из Казахстана с целью установить местопребывание казахских беженцев и их скота, её членов арестовали и несколько недель продержали в заключении без объяснения причин[928]. Впрочем, при всех жалобах, товарищи из Мангистау сознательно опускали один аспект: адаевцы откочёвывали на юг ещё и потому, что больше не могли достать хлеб на северных рынках. Из-за радикальных заготовительных кампаний торговля там практически заглохла. Кочевникам это оставляло только два варианта выбора — либо забивать собственный скот, либо попробовать укрыться на юге[929].
Расчёт туркмен был очевиден: стада казахов падали в руки их заготконторам, словно спелые фрукты с дерева. Это позволяло выполнять планы, в любом ином случае совершенно нереальные, ибо красноводские товарищи (в этом заключалась их собственная проблема) полностью утратили контроль над обширной частью туркменской степи, и раньше не отличавшийся надёжностью. Если в Казахстане многие районы вряд ли стоило считать советизированными, то в Туркмении дело обстояло куда хуже. Там существовали целые области, где советской власти даже в начале 1930-х гг. практически не наблюдалось[930]. Прежде всего настоящее белое пятно (не только в этом отношении) представляла собой пустыня Кызылкумы на стыке границ Узбекистана, Казахстана и Туркмении, из-за чего многие беженцы с севера искали убежища именно здесь. В конце 1931 г. в пустыне, по прикидкам чекистов, находились более 3 тыс. хозяйств, в том числе 500 баев. Вдали от всякой цивилизации даже кочевники могли выжить лишь благодаря помощи родственников из Каракалпакии, которые снабжали их всем жизненно необходимым[931].
Чекисты осознали серьёзность положения, и А.Р. Альшанский, второй человек в казахском ОГПУ, обратился к Голощёкину с просьбой приструнить туркмен, которые всеми средствами стимулируют откочёвки[932]. Для озабоченности были все основания, поскольку на южной границе республики с Узбекистаном в августе 1930 г. возникли точно такие же проблемы. Казахский погранпост остановил там перекупщиков, пытавшихся угнать в соседнюю республику большую отару овец. Дело дошло до перестрелки, в которой приняли участие узбекские милиционеры — но на стороне «спекулянтов». Когда животных, чьи клейма бесспорно свидетельствовали об их принадлежности Казахстану, спустя несколько дней выставили на продажу на базаре, узбекская милиция пальцем не пошевелила, так как не получила соответствующих указаний. Руководство в Алма-Ате серьёзно отнеслось к случившемуся, направив гневные телеграммы в Средазбюро и узбекскому руководству. Однако ощутимых результатов они не дали[933]. Возможно, это не в последнюю очередь объяснялось тем, что с казахской стороны тоже вовсю действовали отряды, без зазрения совести конфискующие скот. Официально им поставили задачу пресечь угон скота в Узбекистан, но «политически неграмотные» и «плохо информированные» бойцы заодно обирали колхозников, которые не имели ни малейшего намерения покидать Казахстан, и хозяйничали на узбекской территории. Узбекские органы совершенно справедливо не принимали за чистую монету заверения казахов, будто это орудуют «обычные бандиты»[934].
Казахи высылали не только вооружённые отряды, но и агитаторов, которым надлежало убеждать беженцев вернуться в родные края. Нередко этих посланцев встречали ружейным огнём и прогоняли, причём соединёнными силами беженцев и местного начальства. Такое сотрудничество имело место, например, в Тамдинском районе Каракалпакии, где в ауле № 6 находилось множество откочевников из разных районов Казахстана. Отряд ОГПУ, который прибыл в аул, чтобы положить конец «беззаконию», наткнулся на вооружённое сопротивление, организованное местными партсекретарём и председателем совета. В соседнем ауле № 8 даже районный уполномоченный по заготовкам возглавил группу из 20 чел., которая совершала налёты на чекистов и на их линии снабжения[935]. Союзы между «милиционерами» и «скотокрадами» свидетельствуют о том, насколько тесно переплетались «государство» и «общество» на местном уровне. Вместе с тем о сплочённости и солидарности между отдельными республиками и регионами говорить особо не приходилось. В их взаимоотношениях, как в зеркале, отражались глубокое недоверие и нестабильность, царившие в степи.
Чем дольше казахские беженцы мыкались в среднеазиатских республиках, тем тяжелее становилось их положение. Усиливались трения между ними и местным населением. В районе узбекского города Камир, к примеру, происходило следующее: «Узбеки, человек 10–20, били палками казахов, работающих в кишлаках (местность для зимовки), немало казахов, будучи выведены из терпения подобными поступками со стороны узбеков, перекочёвывают из кишлака в кишлак. Некоторым казахам, работающим в кишлаках, отказали в работе и оскорбляют их, что казахи ели человеческое мясо»[936]. В местные сети и колхозы казахов обычно не принимали. К тому же, будучи кочевниками, они постоянно вступали в конкуренцию с другими группировками, ревниво охранявшими от чужаков свои исконные пастбища и водные источники. Беженцы теряли собственные стада: либо у них отбирали скот, либо им самим приходилось продавать его на базаре, чтобы выжить. Но к обедневшим казахам у государственных органов пропадал всякий интерес. Их привлекало только имущество беженцев. Надеяться на помощь от советов или партийных организация маргинализированные пришельцы не могли. Узбекские власти нисколько не беспокоятся о том, что происходит с беженцами в городах и районах, говорилось в одном письме Голощёкину[937].
В качестве нищих казахи моментально превращались в обузу для среднеазиатских республик. Их нужно было обеспечивать продовольствием, жильём и работой. Но такая солидарность стоила дорого и ставила перед советским аппаратом большие организационные проблемы. Помощь неимущим казахам оттягивала ресурсы, зачастую уже предназначенные на другие цели. Поэтому функционеры всех административных звеньев — от республиканского руководства до местных советов — имели веские причины для желания отделаться от обнищавших беженцев. По сути, в отношении этих людей администрация придерживалась двоякой стратегии: игнорирования либо изгнания. Пока казахи вели себя тихо и жили в полупустыне вдали от «культурных районов», они могли надеяться избежать внимания со стороны властей. Но, как только непрошеные гости оказывались на виду, нападая на сёла и колхозы или перекочёвывая ближе к населённым местам, вступал в действие знакомый механизм: чекисты принимались выискивать среди кочевников баев и прочих «классовых врагов».
В Западной Сибири казахские беженцы тоже влачили нищенское существование. В этом регионе, куда бежали десятки тысяч человек из северных и восточных районов Казахстана, население и должностные лица относились к откочевникам гораздо хуже[938]. В январе 1932 г. сводка ОГПУ подытоживала сложившееся положение: «Начиная с осени 1931 года наблюдается бегство казахов из Казахстана в смежные с Казахстаном районы Запсибкрая. За последнее время это бегство приняло массовый характер». В Баевском районе, писали чекисты, насчитывается до 1300 казахских беженцев, в Славгородском — до 10.000. «Прибежавшие казахи» живут в тесноте и грязи, способствующих появлению инфекционных заболеваний, многие ночуют на улицах. Они «не имеют никакого имущества, нигде не работают, и подавляющее большинство голодает». Среди них «широко развито нищенство, употребление в пищу мяса павших животных», конокрадство. Многие бросают детей на произвол судьбы, «имеются смертные случаи от истощения»[939]. Учёный-аграрий Эндрю Кэрнс, посетивший Западно-Сибирский край в то время, видел в Славгороде нищих казахов, которые со всеми признаками крайнего отчаяния выпрашивали хлеб[940]. Переполненные детские дома в сибирских городах были уже не в состоянии принимать сирот[941]. Работники партийных и советских органов не справлялись с ситуацией. Заведующая женотделом при Ключевском райкоме описывала, как к ней то и дело приходят замёрзшие до полусмерти женщины, часто с мёртвыми детьми на руках: просят дать им хоть немного хлеба и пристроить ещё живых детей на государственное попечение. «Тов. Востротина, что делать с этими беспризорными детьми казахов?» — в отчаянии спрашивала она в конце письма[942].
В сибирских сёлах на чужаков смотрели как на конкурентов, которые посягали на скудеющие ресурсы, требовали новых затрат и ставили под угрозу выживание здешнего крестьянства, не менее тяжко пострадавшего от кампании коллективизации[943]. Впрочем, сибирские крестьяне питали неприязнь к казахам не только поэтому. Свою роль играли языковые и культурные барьеры (очень немногие казахи говорили по-русски), этнически обусловленные предубеждения, которые поведение голодающих казахов отнюдь не помогало развеять. Пришельцев с юга били и прогоняли. Сибиряки считали казахов людьми второго сорта, ни на что толком не годными и не стоящими заботы. Председатель колхоза «Трудовик» в Усть-Пристанском районе, понимая, к чему это ведёт, дал указание: «Ввиду разницы наций [казахам] в приёме в колхоз отказать»[944].
Крестьяне главным образом боялись за свою скотину и припасы. Ничто не питало распространяющуюся все шире ненависть к казахам сильнее, чем приписываемое им скотокрадство. Число случаев кражи скота действительно резко выросло с притоком в Западную Сибирь беженцев от голода — в некоторых районах более чем на 1200%[945].
Обороняясь от опасных чужаков, крестьяне находили союзников в местных советских учреждениях. Районные и сельские партработники при полном одобрении и деятельной помощи крестьян объявили казахам войну. «Казахам террор, — приказал, например, секретарь Исилькульского райкома начальнику районной милиции, — они нас кражами одолели. Если дать поблажку, никогда от этого не избавимся». Другой функционер вторил ему: «Киргизы это такая сволочь, что почти все они преступники и способны только на преступления»[946]. В органы юстиции хлынули заявления от крестьян с требованием запретить всем казахам находиться на улице после заката солнца, а ещё лучше — выселить их из района. В обоснование своих требований заявители ссылались на огромный рост преступности в их сёлах. Кругом ходили многочисленные слухи и рассказы о нападениях, изнасилованиях и других преступлениях, якобы совершённых казахами против русских. В окрестностях Барнаула подобные слухи получили столь широкое распространение, что прокуратура сочла необходимым выступить в местной прессе с указанием на отсутствие для них всяких оснований[947].
Сторонние наблюдатели были шокированы, видя, как обращаются с казахами. На шахтах Ленинска в Западной Сибири множество беженцев работало в тяжелейших условиях за мизерную плату, рассказывал некий М.А. Калнин в письме Калинину. По всему городу бродят казахи, прося подаяния, однако местные власти не обращают никакого внимания на «это ненормальное, позорное в наших условиях явление»[948]. Дальнейшая судьба письма Калнина — красноречивый пример широко распространённого в советском аппарате пренебрежения к «лишним» людям. Правда, какой-то мелкий работник ВЦИК направил в Западно-Сибирский край запрос о том, как обстоит дело с описанными Калниным «явлениями», но, когда через пару месяцев в Москву пришёл ответ: «Запсибкрайисполком сообщает, что по улучшению быта казахов со стороны краевых и районных организаций меры приняты»[949], — чиновники благополучно поставили галочку и сдали дело в архив.
Реакция местного населения волновала функционеров гораздо больше. Когда, например, ОГПУ в справке о ситуации с голодом в разных регионах СССР сообщало, что «на политнастроения колхозников отрицательно влияют беженцы из Казахстана в ЗСК»[950], это было досадно. Ещё сильнее тревожились партийцы, слыша неудобные вопросы от собственной подрастающей смены. Курсанты лётного училища в Оренбурге, к примеру, не могли понять, почему так сложно разобраться с голодающими на улицах города: «Ежели эти националы принадлежат к баям, то их следует куда-то выселить, ежели это наши люди — бедняки, середняки, то необходимо принять меры против того бедствия, в котором они оказались»[951]. Своими наивными замечаниями молодые лётчики сыпали соль на рану. Обращение советского государства с беженцами шло вразрез с им же самим установленными категориями и ценностями, особенно на местах.
Представители государства и партии делали для беженцев мало, милиция порой игнорировала даже открытые нападения на них. В западносибирском городе Кемерово группу казахских рабочих, подвергшихся избиению, в ближайшем отделении милиции, куда те обратились за помощью, встретили холодно: «Приведите виновников сюда, а то мы не знаем, о ком идёт речь»[952]. А уполномоченный казахского Совнаркома в Средне-Волжском крае Молдагалиев отмечал: «Из-за исключительно бездушно-формального отношения районных работников к нуждам не трудоустроенных казахов многие откочевники-казахи находятся в весьма трудных условиях, главным образом переживают острую нужду в продовольственном хлебе и жилищах… В гор. Оренбурге неустроенные казахи голодают, многие из них опухли, есть случаи смерти от голода, классовые враги часто избивают голодных казахов, имеется случай [когда] двух застрелили, а при таком положении председатель горсовета тов. [нрзб.] упорно отказывается от трудоустройства казахов-откочевников и оказания какой-либо помощи»[953]. Местные власти вынуждены были признать, что избавиться от тысяч казахов им не по силам. В настоящий момент, докладывал председатель Оренбургского горсовета в ноябре 1932 г., в Оренбурге зарегистрированы 3 тыс. чел., уже высланные в Казахстан и опять вернувшиеся, что говорит о бесплодности подобных усилий[954].
Реальные шансы на работу и какое-то пропитание имели только трудоспособные мужчины. Их нанимали на «великие стройки социализма», на лесоповал и сибирские шахты, нередко маня перспективой заработать достаточно и для себя, и для своих семей. Но зачастую обещания оказывались ложными. У ослабевших от голода людей не оставалось сил, чтобы выполнять нормы выработки, они не обладали необходимыми специальными знаниями. Кроме того, языковой барьер затруднял общение между рабочими и бригадирами. Задавленные требованиями плана директора заводов и совхозов видели в казахах обузу, от которой охотно избавлялись при первой же возможности. То и дело завербованным в Казахстане рабочим, когда они после месячных скитаний прибывали к предполагаемому месту назначения, вообще давали от ворот поворот или использовали их на сезонных работах. В последнем случае зимой они всё равно теряли рабочие места. Предоставленные самим себе, они пытались как-то продержаться в суровую пору в собственноручно вырытых землянках, без достаточного запаса еды, но выжить в таких условиях удавалось очень и очень немногим[955]. Зарплата и, главное, продовольственные пайки зависели от индивидуальной производительности, а казахи нередко поступали на работу уже ослабленными и непригодными к тяжёлому физическому труду. Они попадали в порочный круг, из которого не было выхода: чем слабее они становились, тем больше утрачивали способность выполнять норму и тем меньше пайки получали[956].
Один из этих вынужденных трудовых мигрантов, казах Умургалий Аукеев, в заявлении в ЦК описал тяжёлое положение, в котором находились он и его товарищи по несчастью: «В Сибири в городах Барнауле, Бийске, Рубцовске казахи очень много ищут работы, кому найдётся, кому нет. В Бийске есть сахарный завод, отдел кадров этого завода откровенно сказал: «казахов на работу не принимаем», русских принимают, казахов гоняют. Некоторые предприятия принимают одиночек, семейных не принимают, поэтому рабочий-казах радуется, если у него умирает семья. Благодаря этим условиям жизни многие казахи убегают от своих семей, оставляя их без ничего и не жалея их»[957].
Летом 1932 г. ситуация настолько обострилась, что западносибирские партийные руководители уже не могли закрывать глаза на угрозу межнациональной напряжённости для безопасности края. В ряде газетных статей именитые авторы указывали на опасность «великорусского шовинизма»[958]. Р.И. Эйхе, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома, потребовал от коммунистов покончить с ущемлением казахов и строже соблюдать принципы советской национальной политики[959]. Для таких призывов имелись все основания. Не только тревожные известия из городов и сёл вызвали вмешательство Эйхе: из Москвы тоже сыпались все более нетерпеливые запросы по поводу волнений в крае. Определённая ирония заключается в том, что именно партийное руководство Казахстана неоднократно пеняло Эйхе на несправедливое обращение со «своими» гражданами, «временно» пребывающими в Западной Сибири[960].
Затем дело дошло и до публичного осуждения уличённых в «великорусском шовинизме» на показательных процессах и собраниях. Судьи и ораторы бичевали участившиеся нападения на представителей казахского меньшинства, тем более когда целые сёла и совхозы грозили выйти из-под контроля, потому что десятки людей набрасывались друг на друга по ничтожному поводу. В Кемерово суд приговорил к большим срокам заключения двух мужчин и одну женщину, сыгравших ведущую роль в беспорядках в совхозе «Ударник» в августе 1933 г.[961] Но всё же такие процессы оставались исключением и мало помогали разрядить обстановку. Расследование нападений русских на казахов чрезвычайно затягивалось, особенно если речь шла о членах партии или должностных лицах, ополчившихся на последних без видимых причин. Ответственные товарищи в Любинском районе месяцами перекладывали со стола на стол изобличающие материалы на трёх совхозных руководителей, обвиняемых в том, что они без всяких оснований арестовали и жестоко истязали нескольких казахов. Хотя прибывающие извне уполномоченные неоднократно напоминали о срочности дела и требовали наказания виновных, понадобилось энергичное вмешательство посланца краевой прокуратуры, чтобы наконец был устроен показательный процесс и виновные получили приговор ко многим годам заключения[962].
В ноябре 1933 г. сотрудник аппарата партийного руководства Западно-Сибирского края подытожил предпринятые ранее усилия. Выводы у него получились не слишком лестные: советские органы не ведут работу среди казахов, последние живут в убогих жилищах, с ними плохо обходятся, их детей бьют в школах, а огромное число письменных жалоб на такие условия находится в резком противоречии с медленными темпами их рассмотрения. Хуже всего, однако, постоянный рост «шовинизма» среди рабочих, крестьян и служащих. И вряд ли тут что-нибудь изменится, поскольку эти проблемы никого не интересуют, а в соответствующих органах и учреждениях сидят неквалифицированные работники — даже в отделе по делам национальностей при крайкоме всего один товарищ владеет казахским[963].
Беженцы, и не только в Западной Сибири, оказывались меж двух огней. Вернуться на родину, разорённую голодом и гражданской войной, большинство не могло и не хотело. Но и на новом месте их ждали большие невзгоды. Сельское и районное начальство не чувствовало за них ответственности. Население относилось к ним враждебно. Многие беженцы от голода выпали из структур обеспечения советского общества. Они были вынуждены пытаться выжить на его обочине — как часть «тёмной массы», которая придавала советским городам тех лет их бедный и жалкий облик[964].