А.Ф. Попков, первый секретарь Гурьевского райкома (крайний запад Казахстана), испытывал страх. В августе 1931 г. он писал своему политическому наставнику, члену ЦК Е.М. Ярославскому: «Картина развития бандитизма сейчас такова, что в Мангиставском районе (полуостров Бузачи и Мангышлак) так называемые адаевцы объединились три рода, и только один род — четвёртый — стоит нейтрально, район же имеет около 50 тысяч кочевого населения. Эти враждебно настроенные к нам насчитывают в среднем 17–20 тысяч. Если раньше мы вынуждены были искать бандитов, то сейчас ищут они нас»[747]. Заместитель председателя СНК КАССР Кулумбетов, инспектировавший район в то же время, соглашался с Попковым. По его мнению, доля «антисоветски» настроенного населения доходила там даже до 60%[748]. Повстанцы нападали на колхозы, предприятия и кооперативы. Несколько раз они атаковали Форт-Александровский — важнейший пункт на полуострове Мангышлак у Каспийского моря; его с трудом удерживали красноармейцы и добровольцы. Для известных коммунистов поездки в степь стали смертельно опасными.

Ещё в апреле 1930 г. в одном докладе К.Е. Ворошилову о положении в западном Казахстане говорилось, что советская власть и партийные организации сохранились там лишь в крупных населённых пунктах, а в обширных районах от Тургая до Аральска на сотни километров нет ни того ни другого[749]. За год ситуация только ухудшилась, потому что отдельные казахские роды вступили в союз с туркменами-йомудами, с которыми раньше много лет враждовали[750]. Теперь бывшие противники, объединив силы, боролись против большевиков и в Туркмении, и в Казахстане[751], что чрезвычайно встревожило партийных работников. «Бандитизмом охвачена вся восточная часть Каспийского побережья вглубь на 350–500 километров, включая и Туркмению», — указывал Попков[752]. Положение «невероятно обострилось», вторила ему внутренняя докладная ОГПУ в августе 1931 г.[753]Большевики потеряли контроль над значительной частью западно-казахской степи.

События в западном Казахстане были частью спровоцированной коллективизацией гражданской войны, которая в 1929–1931 гг. сотрясала почти всю советскую деревню[754]. В большинстве регионов очаги сопротивления имели ограниченный радиус и не представляли серьёзной опасности для советского строя. Но в некоторых местах — на Кавказе, Украине, в Средней Азии — дело обстояло иначе. Там шли такие ожесточённые столкновения, что кое-где на кону стояло дальнейшее существование власти Советов[755].

До сих пор эти вооружённые конфликты интерпретировались как противостояние между государством и его населением, из которого коммунисты в конечном счёте (правда, с большим трудом и с применением всех имеющихся средств) вышли победителями. Тезис «государство против собственного народа» доминировал в исследовательских работах. Разногласия вызывал главным образом вопрос о роли тех, кто брался за оружие. Действительно ли «бандитов» подстрекали «антисоветские элементы», как утверждали советские авторы? Можно ли, подобно некоторым среднеазиатским историкам после 1991 г., расценить эти вспышки насилия как антиколониальное восстание или «национально-освободительную борьбу»? Или речь идёт о сопротивлении крестьянских и кочевых обществ натиску коллективизации, направленном на сохранение «традиционного» жизненного уклада?[756]

Попытка свести все мотивы насильственных действий к одному-единственному затушёвывает больше, чем проясняет. То же самое относится к предположению, что мишенью всех форм сколько-нибудь организованного насилия непременно служили мероприятия и представители советского государства, то есть имело место спланированное «сопротивление». Ни мотивы отдельных творцов насилия, ни его эскалацию невозможно объяснить, говоря только о «сопротивлении». Вообще государство может быть отправной точкой насильственных действий лишь там, где оно присутствует в лице своих представителей и способно навязывать свою монополию на применение силы[757]. Среди кочевников подобное наблюдалось далеко не всегда и не везде. Поэтому представляется более разумным рассматривать различные уровни противостояния как фрагментированную гражданскую войну: не дихотомичный конфликт двух более или менее чётко отделённых одна от другой групп, а постоянно тлеющую внутреннюю войну, в которой разные лица и группировки преследуют ограниченные цели и применяют насилие с переменной интенсивностью[758].

Большинство «повстанцев» не думали о свержении власти большевиков, ставя себе локальные задачи. Мало кого из них интересовали абстрактные политические концепции. Кочевники и крестьяне чаще всего следовали «консервативной линии». Прежде всего они сражались за сохранение своей непосредственной среды обитания. Их заботили конкретные проблемы владения пашнями, пастбищами и стадами, они жаждали платить как можно меньше налогов и не хотели вступать в колхозы. Степняки к тому же старались уберечь традиционные социальные порядки, всё сильнее трещавшие под беспрерывным натиском коммунистов[759].

Правда, не все казахи преследовали реставрационные цели. Многие в своё время приветствовали экспроприацию баев, поскольку выигрывали от передела конфискованного скота. Некоторые сумели воспользоваться возможностями, которые предоставлял советский аппарат с его вечным кадровым голодом. Но теперь множество былых счастливчиков снова очутилось среди тех, кто в таких ситуациях образует главное ядро сопротивления, — молодых людей, чьи шансы на социальное продвижение под угрозой[760]. Они встали в первых рядах широкого альянса внутри казахского общества, которое, презрев социальные и поколенческие различия, солидаризировалось перед лицом фундаментальной опасности — коллективизации и реквизиций.

Столкнувшись с необходимостью проводить коллективизацию и организовывать заготовки хлеба и скота, местные советы и партячейки часто демонстрировали полную несостоятельность. Там, где население бралось за оружие, слабые институты советского государства по большей части распадались. Кого-то из проводников коммунистической политики сажали под замок, кого-то убивали, кто-то сбегал; немалое число примыкало к разъярённому народу. Исчезновение коммунистов не создавало вакуума власти, требующего «заполнения»: люди организовывались по традиционным схемам. Фундаментальная угроза в виде сталинской «революции сверху» не подорвала, а усилила позиции и авторитет местных элит. Во время кризиса население объединилось вокруг них, надеясь, что лица, обладающие ресурсами, связями и весом, помогут ему спастись от надвигающейся катастрофы[761].

Ожидания

Решимость, с какой крестьяне и кочевники воспротивились их политике, большевики объясняли неустанными происками «классовых врагов». Поскольку похожие формы протестного поведения стали заметны во всех регионах СССР примерно в одно и то же время, они не сомневались, что имеют дело с хорошо организованными противниками. Врагов советской власти надлежало выявлять и уничтожать. ПП ОГПУ в Оренбургском округе С.А. Бак[762] ещё в мае 1929 г. писал своему начальнику, заместителю председателя ОГПУ Г.Г. Ягоде[763]: «Сейчас, к нашему стыду, во многих районах авторитет попа и муллы куда выше, чем авторитет местной партийной ячейки и сельсовета»[764]. Подобные наблюдения убеждали партийцев, что они окружены врагами, с которыми следует бороться всеми средствами. Число врагов, вместо того чтобы уменьшаться в результате борьбы, постоянно увеличивалось, но это соответствовало логике системы, ставившей во главу угла перманентное обострение и эскалацию общественных процессов[765]. Усиливающееся сопротивление в сёлах и аулах подтверждало и теоретические положения, и опыт прежних кризисов[766]. Когда начались столкновения, разные формы открытого сопротивления сыграли коммунистам на руку: тех, кто под растущим нажимом взял в руки оружие, можно было идентифицировать как «антисоветские элементы», подсчитать, изолировать и разгромить[767].

Поскольку коммунисты исходили из того, что «социалистическое преобразование деревни» не может не вылиться в «классовую борьбу», сопротивление сельского населения их сначала не обеспокоило. Скорее, их раздосадовало бы его отсутствие. В феврале 1930 г. несколько главных партийных деятелей Средней Азии собрались в Москве, чтобы оправдаться перед ЦК за невеликий прогресс в деле колхозного строительства. Когда председатель Средазбюро Зеленский докладывал о положении в Узбекистане, между ним, Сталиным и Молотовым завязался диалог, который ясно показал, каких результатов ждало от кампании коллективизации московское руководство:

«СТАЛИН: Столкновения мужиков на базе проводимой коллективизации не было?

ЗЕЛЕНСКИЙ: Нет. Столкновения какого порядка? Кое-где поссорятся друг с другом — это бывает, но политического характера столкновений не было.

СТАЛИН: А вот так: одни соберутся, говорят — не хотим, а другие говорят — хотим, а потом стрельба маленькая, так бывает?

МОЛОТОВ: У вас нет ни одной банды на почве коллективизации и раскулачивания?

ЗЕЛЕНСКИЙ: Пока нет.

МОЛОТОВ: Может быть, у вас нет последних сведений?

ЗЕЛЕНСКИЙ: Конечно, последних сведений у меня нет, но всё же банд у нас на этой почве нет.

ГОЛОС: Нет, но будет.

ЗЕЛЕНСКИЙ: Немножко, конечно, будет»[768].

Чуть попозже Молотову уже не было бы нужды задавать такие вопросы. Всю Среднюю Азию сотрясла волна насилия. Восстания озлобленных крестьян и кочевников вспыхивали в каждой республике. Функционерам, желающим остаться в милости у Сталина, теперь следовало первым делом отчитываться о достижениях в «борьбе с бандитизмом». Наличие во многих регионах десятков тысяч противников не обязательно шло коммунистам во вред — уничтожая этих «врагов», они доказывали свою бдительность и активность. В известном смысле подобная практика предвосхищала попытки региональных руководителей обезопасить себя во время массовых репрессий 1937–1938 гг.: чем больше врагов они выявляли, тем лучше могли продемонстрировать верность и преданность. Голощёкин не хуже других знал, чего ждут от него в Москве, и без устали рапортовал об успешных действиях казахского ОГПУ против «бандитов»[769].

Большинство восстаний начиналось в тот момент, когда население аула или района прямо сталкивалось с посланцами из центра и осознавало, что значит для него выполнение их распоряжений. Кочевники и крестьяне чувствовали непосредственную угрозу для себя, и вскоре из отдельных, обусловленных конкретными обстоятельствами насильственных актов развивались массовые движения под предводительством влиятельных старейшин. Когда жители Казалинского района в начале сентября 1930 г. увидели, что районный план хлебозаготовок невыполним, поскольку на 90 тыс. пудов превышает реальный урожай, бай Кулумбетов организовал 400 чел., которые открыли в аулах охоту на уполномоченных и большевистских функционеров. С вооружением у них дела обстояли плохо: они имели в своём распоряжении всего около 50 охотничьих ружей и 2 револьвера, а в остальном приходилось довольствоваться самодельным холодным оружием. Тем не менее количество бойцов быстро увеличилось до 1000 чел. Встревоженные коммунисты создали в Казалинске штаб, который, явно стараясь выиграть время, предложил мятежникам переговоры о капитуляции. Но требования большевиков сдать оружие и выдать зачинщиков кочевники сочли неприемлемыми[770]. Части Красной армии сумели разгромить повстанцев за несколько дней; в докладе о подавлении восстания говорилось: «Разбежавшиеся по камышам джигиты возвращаются в свои аулы. Жизнь в этом районе принимает нормальный порядок»[771]. Среди пленных бойцов оказался один русский (очевидно, крестьянин). На допросе он заявил, что в восстании виновато не население, а те, кто проводит хлебозаготовки[772].

Примерно так же разворачивались события в Аккульском районе, где восстание началось в апреле 1930 г. с избиения уполномоченного по хлебозаготовкам разъярённой толпой в одном из аулов. Эта новость разнеслась быстро, и чуть позже больше тысячи человек, в том числе триста вооружённых всевозможным «примитивным оружием», напали на Аккуль, полностью разрушив посёлок. Местное партийное руководство к тому моменту уже обратилось в бегство, так что на пути у толпы никто не встал. Предводители кочевников раздали конфискованный хлеб и объявили восстание завершённым. Для поддержания порядка они выбрали комитет из пяти человек. Весть о «победе» облетела аулы. Но такое положение длилось недолго. Согласно сводке ОГПУ, с приходом красноармейской части советская власть была восстановлена[773].

Разгром райцентра в припадке необузданной ярости, бегство коммунистов и возвращение отобранного имущества явно полностью удовлетворили аккульских кочевников. Такие стихийные вспышки насилия, локальные и преследующие ограниченные цели, по большей части характерны для сопротивления коллективизации в Казахстане. Как только путь мятежникам преграждала превосходящая сила, они отступали в свои аулы. Их интересы не выходили за пределы непосредственного окружения и повседневных забот. Правда, никто не мог дать гарантию, что они не возьмутся за оружие снова по аналогичному поводу или не скооперируются с другими повстанцами, и данное обстоятельство, с точки зрения большевиков, представляло серьёзную опасность. Поэтому сотрудники ОГПУ неутомимо выискивали подстрекателей и организаторов подобных беспорядков. А поскольку чекисты всегда боялись проглядеть врага, то предпочитали перегнуть палку[774].

Вечная обеспокоенность тем, как поступит другая сторона, в известной мере роднила кочевников и коммунистов. При определённых условиях беспокойство или страх не заставляет людей фаталистически ждать, что будет (с ними), а ведёт к эскалации насилия. Не зная намерений противника, люди пытаются обеспечить себе безопасность собственными действиями. Как показал Юрг Хельблинг, группы часто прибегают к насилию потому, что считают слишком рискованным дожидаться акций противника[775]. Мир, сказал однажды Петер Вальдманн, «рождается в результате осознанного и желаемого сторонами консенсуса», тогда как насилие в основном воспроизводит себя само[776]. Возможно, ещё и поэтому восстание показалось целесообразным казахам Казалинского района. В их положении — перед лицом абсурдно высоких норм хлебосдачи и беспощадности коммунистов — выжидание и переговоры помочь уже не могли.

Вспышками насилия казахи показывали, что они — не пассивные объекты устроенной государством экспроприации. Говоря словами социолога Дирка Беккера: «Тот, кто решается на насилие, остаётся в игре и заставляет считаться с собой при следующих ходах»[777]. Вместе с тем здесь, видимо, проявляли себя специфические стороны крестьянской морали, которая, по наблюдениям Вальтера Шперлинга, не чуралась «дозированного» насилия, причём не обязательно направленного против государственной или иной власти[778]. Но если, например, в русской деревне XIX в. и крестьяне, и представители государственной власти мирились (по большей части) с насилием, которое не выходило из-под контроля и не преступало определённых границ, то большевики гораздо жёстче реагировали на любые признаки строптивости кочевников.

Более или менее стихийные взрывы «народного гнева» представляли досадную, но довольно легко решаемую проблему. Куда больше неприятностей доставили чекистам несколько хорошо организованных восстаний. Во всех районах Казахстана исламское духовенство, влиятельные клановые старейшины и сторонники эмигрировавших ветеранов антисоветского сопротивления призывали к «священной войне» против большевиков. Требовали они одного и то же: прогнать коммунистов, создать ханства, ввести в действие шариат, распустить колхозы, вернуть конфискованные имущество и скот законным владельцам. И обещания их звучали похоже: дескать, помощь из-за границы вот-вот придёт, власти большевиков скоро настанет конец, восстания уже начались по всему Советскому Союзу.

Подобные заявления, которые не поддавались проверке, но слушателям могли казаться правдоподобными, входили в стандартный репертуар тех, кто агитировал за сопротивление[779]. Но не только предводители мятежа распространяли такого рода спекуляции. В этом принимал участие чуть ли не каждый. Масса слухов и вестей, которые опровергали друг друга не реже, чем подкрепляли, отражала растерянность населения в ситуации коренного перелома, вызванного коллективизацией[780]. Слухи особенно процветают в «обществах, охваченных страхом», там, где люди не уверены ни в собственном положении, ни в собственном будущем[781]. Часто эти ненадёжные сведения представляли собой вообще единственную доступную информацию, причём во многих местах не только для кочевников, но и для коммунистов, поскольку коммуникационные системы советского государства, и так находившиеся в плачевном состоянии, во время беспорядков полностью выходили из строя[782].

На севере Каракалпакии[783] организаторы сопротивления в конце дета 1929 г. отправились по аулам, информируя клановых старейшин о своих планах. Они утверждали, что оружия у них достаточно и число их сторонников постоянно растёт. А главное, они поддерживают связь с Джунаид-ханом, скрывающимся в Афганистане, и заручились его поддержкой[784]. Ссылка на Джунаид-хана, известного и влиятельного противника большевиков, который прославился как предводитель басмачей в Средней Азии[785], вероятно, убеждала местные элиты в Каракалпакии, что дело повстанцев не обречено на проигрыш с самого начала и его стоит поддержать[786].

Склонив на свою сторону местных заправил, зачинщики восстания приступили к делу. 27 сентября 1929 г. группа из тридцати с лишним вооружённых конников прискакала в Тахтакупыр — административный центр района на северо-западе Каракалпакской АО. На базаре они призвали население вместе с ними разгромить посёлок и уничтожить русских. Больше сотни человек, вооружившись кольями, присоединились к ним. Бунтовщики врывались в здания советских организаций, разнося там всё в пух и прах. Они срывали со стен портреты советских руководителей, расстреливали их и глумились над ними. Портреты Маркса и Ленина были выкинуты на улицу и растоптаны конями[787]. За насилием над вещами и символами советской власти последовали нападения на европейцев и всех, кого подозревали в сотрудничестве с коммунистами. Нескольких функционеров и служащих советских учреждений, как русских, так и представителей коренного населения, избили и убили. Палачи действовали по наводке жителей посёлка, указывавших на потенциальные жертвы. Особенно зверски они обошлись с аульными корреспондентами местной газеты, которым перед казнью отрубали правую руку и вырывали язык[788]. Татарин Ланшаков чудом избежал смерти. Хотя он наглядно продемонстрировал распалённой толпе, что обрезан и, следовательно, является мусульманином, на него всё равно накинулись и избили до потери сознания, потому что кто-то крикнул, что он русский. Русских женщин и девушек истязали и насиловали[789].

ОГПУ заранее знало о планах повстанцев и стянуло на этот случай в Тахтакупыр вооружённых людей, но их выманили из посёлка ложной информацией, будто мятежники собрались в окрестностях[790]. Только через полтора часа после начала бунта отряд явился в посёлок, подавил беспорядки и арестовал зачинщиков[791].

В последующие месяцы несколько функционеров лишились постов и предстали перед судом. Расследование проводили и казахское партийное руководство, и ОГПУ. Вдобавок московский ЦК прислал комиссию во главе с А.П. Гричмановым, чтобы составить собственное представление о тахтакупырских событиях и их причинах[792]. В январе 1930 г. Гричманов доложил на заседании крайкома о результатах своей работы. Его вердикт был столь же предсказуемым, сколь уничтожающим. «Классовый враг», заявил он, воспользовался «перегибами» и «ошибками» в ходе заготовок и раскулачивания. Аппарат «загрязнён» и нуждается в срочной чистке. ОГПУ приняло совершенно недостаточные меры, чтобы предотвратить нападение, хотя множество сведений указывало на обострение положения. Директивы крайкома не соответствовали обстановке в Каракалпакии, а коммунисты области ограничивались тем, что «механически» копировали указания центральных органов[793].

Партийная и чекистская верхушка Казахстана соединёнными силами попыталась отразить атаку Гричманова. Чекист Альшанский категорически отмёл адресованное его организации обвинение в халатности. Совсем напротив: она не только заблаговременно выяснила планы заговорщиков, но и некоторых арестовала. События 27 сентября — это попытка остальной части «контрреволюционной организации» реализовать программу действий, которую наметила задержанная ОГПУ центральная группа. Поэтому в Тахтакупыре произошло не восстание, а просто беспорядки. К тому же мятежники входят в антисоветскую сеть, которая охватывает всю Среднюю Азию и управляется из-за рубежа, главным образом из Афганистана[794].

Голощёкин, отвечая на упрёк по поводу игнорирования казахским руководством проблем автономной области, заверил, что Каракалпакии уделяется все больше внимания. Некоторые ошибки он в своём выступлении признал, но в главном был непреклонен: не может быть и речи о том, будто во время хлебозаготовок допущены какие-либо перегибы. «Наоборот, в области заготовок хлеба можно говорить о недогибах… Надо было там пройтись самой жёсткой усиленной заготовкой хлеба у байской зажиточной верхушки», — настаивал секретарь крайкома. «Этого они не сделали», — добавил он, имея в виду каракалпакских коммунистов. Сама мысль о смягчении репрессий казалась Голощёкину нелепой («Это же, товарищи, чепуха!»). В условиях Каракалпакии, по его мнению, «нужно было и нужно значительно больше и крепчайшим образом ударить по баю-полуфеодалу»[795].

Своей неуступчивостью Голощёкин сигнализировал как казахским, так и московским товарищам, что не намерен сворачивать с избранного курса на массовые репрессии. В январе 1930 г. партийный руководитель Казахстана был твёрдо убеждён, что непреклонная суровость поможет преодолеть любые проблемы[796]. И полагал, что все необходимые материальные и кадровые ресурсы у него для этого есть. Альшанский и Голощёкин на упомянутом заседании в очередной раз недвусмысленно дали понять, как надо справляться с «непокорностью»: устранять не причины сопротивления, а его инициаторов.

Военные действия

Восстания не прекращались. В начале 1930 г. некий Асадулла Ибрагим[797] объявил, что идёт «священная война» и люди везде поднимаются против большевиков. В своей борьбе они не одиноки, это лишь часть широкого движения, уверял он слушателей: «Советской власти повсеместно приходит конец. По всей стране идут восстания. К нам на помощь придут войска из Афганистана. Советская власть пала не только в Средней Азии, но даже рядом, в Туркестане и Чимкенте»[798]. В аулах вокруг Сузака его призывы падали на благодатную почву. В районе формировались повстанческие отряды под командованием Султанбека Шолакова[799]. Как выяснило позже ОГПУ, Шолаков и его последователи тщательно спланировали свою операцию. Они воспользовались тем, что советские учреждения в районе существовали чисто формально, большинство из немногочисленных местных коммунистов смотрели на подготовку к восстанию сквозь пальцы, а вся районная милиция состояла из заговорщиков[800]. Поэтому, вынуждены были с досадой констатировать чекисты, среди местных товарищей не нашлось никого, кто активно противодействовал бы мятежникам или, по крайней мере, уведомил о них компетентные органы. Более того, когда восстание вспыхнуло, партийная организация оказалась «полностью деморализована». Коммунисты-казахи, державшиеся раньше в стороне, теперь переходили к мятежникам, которые, со своей стороны, гарантировали им безопасность[801].

Ранним утром 7 февраля 1930 г. больше 400 повстанцев прискакали верхом в Сузак. Там они соединились с членами своей группировки, которые уже несколько дней пробирались в село, вербуя там союзников. Всё мужское население Сузака, как говорилось позже в одном из докладов, раздобыв «примитивное оружие», вступило в «банду»[802]. Первым делом толпа освободила нескольких арестованных, затем бунтовщики ворвались в здания государственных и партийных органов, разгромили их, сожгли все документы. По меньшей мере 24 чел. — в основном коммунисты — были «зверски замучены до смерти»[803].

В отличие от похожих предприятий, когда бойцы быстро покидали захваченные населённые пункты, повстанцы попытались закрепиться в Сузаке. Шолаков, объявленный «ханом», собрал вокруг себя совет из двадцати человек, которому предстояло вершить судьбу общины. Самыми злободневными задачами являлись набор новых войск и производство оружия и боеприпасов, чтобы подготовиться к ожидаемой атаке красных отрядов. У повстанцев имелись не только подробные мобилизационные планы, но и мастерская по изготовлению винтовок и патронов. В то же время они разослали людей по близлежащим аулам — добывать оружие и склонять население к сотрудничеству.

Султанбек Шолаков начал своё недолгое правление с ряда публичных демонстраций, призванных показать, что власти коммунистов и европейцев настал конец. Над 15 партийными работниками и служащими советских учреждений устроили показательный суд. Тех, кто не соблюдал заветы шариата или одевался «по-европейски», прилюдно высекли[804]. Известных коммунистов заставили пройти по селу с белыми флагами, у всех на глазах читая молитвы. Похожие сцены разыгрывались и в нескольких аулах под Сузаком[805]. Белый цвет имел в этой связи особое значение. С одной стороны, он символизировал оппозицию повстанцев «красным». С другой стороны, в культурах Средней Азии, и особенно у кочевников, он считался цветом власти и элиты[806]. Таким образом, вынужденное шествие коммунистов под белыми флагами перед местными жителями наглядно подтверждало поражение красных и их символическое подчинение власти хана.

Новый правитель Сузака был набожным мусульманином, во всех своих действиях руководствовался нормами шариата, а обращения к населению облекал в религиозную форму. «Теперь же наступила пора защищать религию, — гласило, например, одно из распространявшихся им воззваний. — Каждый из вас или же агитацией, или же достоянием-скотом, или же собственной силой должны помочь в деле уничтожения и превращения существующей бедноты в светлое солнце; ибо в этом залог нашего благополучия в двух мирах, и бог в этом поможет»[807].

Чекисты отмечали, что жители Сузака явно ничего не имели против Шолакова и его людей, наоборот: бойцов радушно встречали и снабжали всем необходимым. Видимо, объясняли коммунисты позже, тут сыграли свою роль националистические и религиозные лозунги, а также «провокационные слухи» о возникновении ханств в других регионах[808]. В окрестных аулах, подконтрольных повстанцам, им могла добавить популярности раздача населению конфискованного скота и хлеба.

Через девять дней, 14 февраля 1930 г., правление Шолакова закончилось кровавой баней. Из Ташкента к Сузаку перебросили курсантов военного училища, которые взяли село за несколько часов. Более 300 повстанцев, включая «хана» и его ближайших соратников, погибли, ещё столько же попало в тюрьму[809]. У атакующих насчитывалось всего трое раненых. По мнению политотдела Среднеазиатского военного округа (САВО), который составил итоговый доклад о событиях, «быстрота и решительность действий отряда произвела огромное впечатление среди населения». «Население, — уточняли авторы доклада, — спряталось по кибиткам и не показывалось. Каждая кибитка была украшена красными флагами. После, уже несколько освоившись, население, вплоть до стариков, ходило с красными повязками и кричали: «Бога нет, я комсомол»… Характерно отметить, что точно так же кричали и группа бандитов, не выдержавшие натиска»[810]. Чтобы снова взять ситуацию под контроль, сразу после низвержения Шолакова из «остатков партячейки», бойцов добровольческого отряда и работников райисполкома был создан «революционный комитет» для управления делами района на первое время. Восстания в Сузаке и других регионах, в частности в западном Казахстане, обеспокоили партийцев. «Советизация аула», совершенно очевидно, потерпела полный провал. Но кроме призыва активистов на местах к революционной бдительности большевики мало что могли предложить для привлечения населения, особенно в кочевых районах, на свою сторону[811].

Повстанцы, занимавшие крупные посёлки и города, не представляли для красноармейцев серьёзной проблемы. Иначе обстояло дело в степи, где кочевники благодаря своей мобильности и знанию местности являлись крайне опасными противниками. Они могли в любую минуту рассыпаться на мельчайшие группы, которые трудно было преследовать и задержать. Чем больше казахов примыкало к таким свободным формированиям, тем сильнее нервничали коммунисты. Весной 1930 г. восстания приняли угрожающие масштабы, и коммунистические руководители в Алма-Ате перед лицом нескончаемых налётов «бандитов» и постоянно вспыхивающих заново конфликтов стали искать помощи. Они то и дело просили у САВО[812] и даже лично у Сталина для борьбы с кочевниками больше войск, автоматическое оружие, а главное — самолёты. Чтобы справиться с набирающим обороты повстанческим движением, указывали они, нужны хорошо обученные солдаты и превосходство в военной технике. Без пулемётов, с которыми один человек способен остановить большую толпу, и самолётов, позволяющих отслеживать перемещения в степи, подавить восстания будет невозможно[813].

Голощёкин лично обивал пороги в Москве, чтобы мобилизовать дополнительные силы[814]. Прежнюю практику применения против повстанцев добровольческих отрядов пришлось признать неудачной. Противник довольно легко уничтожал их ввиду недостаточной боевой подготовки добровольцев. К тому же коммунисты из этих так называемых комотрядов нередко при первой же возможности капитулировали перед «бандитами» и переходили к ним вместе со своим оружием. Таким путём, например, мятежникам Кзыл-Ординского округа достался пулемёт. В этой связи казахское партийное руководство предупреждало Сталина, что в ближайшем будущем ситуация вряд ли изменится, если не принять меры: «Крайком ставит ЦК в известность, что борьба с бандитизмом затрудняется отсутствием в Казахстане регулярных частей РККА. Обещанная организация дивизионов ОГПУ в Сырдарьинском, Актюбинском и Кустанайском округах до сего времени не осуществлена… Просим ускорить формирование частей на территории Казахстана»[815].

Такие просьбы имели под собой основания. Упомянутый выше Попков не оставлял сомнений в драматичности положения летом 1931 г.: «Есть случаи, когда целые наши отряды оказывались уничтожены (Туркмения, Жилая Коса)… Вывод отсюда таков, что для укрепления нашей мощи нужна сила, даже ввод частей Красной армии и до присылки партийных сил, и это делать нужно возможно скорей, а иначе будет поздно»[816]. Однако поставке оружия и выделению войск очень мешали конфликт полномочий и отсутствие инфраструктуры[817]. Кроме того, снабжение красноармейских частей зачастую оставляло желать лучшего. Бойцам приходилось обеспечивать себя верховыми животными и провизией за счёт местного населения, которое было этим «недовольно», как эвфемистически выразился один партсекретарь из Кармакчинского района в письме Голощёкину, не забыв добавить, что борьбу с «бандитами» сложно будет вести без дополнительной финансовой и материальной помощи[818].

Особой помехой для эффективных действий против кочевников служило отсутствие надёжной связи. Поскольку бои часто шли на территории, не уступающей размерами какому-нибудь европейскому государству средней величины, армейским частям нужно было контактировать, обмениваясь информацией о собственном положении и о позициях противника. Однако, жаловались военные, оперативного контакта между отдельными частями нет и быть не может, поскольку оснащение войск полевыми рациями не предусмотрено. Поэтому невозможно отдавать приказы частям, действующим небольшими группами в пустынях и степях. Здесь необходимы рации, которых не имеется, и самолёты, которых не дают, несмотря на неоднократные просьбы[819]. Когда самолёты всё-таки применялись, возникали другие проблемы. Если на земле не всегда удавалось понять, кому принадлежат те или иные конные группировки, то с воздуха тем более. Офицеры, стараясь помочь лётчикам опознать своих, придумывали разные знаки, которые следовало подавать с помощью платков и шинелей[820].

Против повстанцев выставляли сравнительно небольшие контингенты войск. Так, в распоряжении начальника особого отдела ПП ОГПУ в Казахстане Белоногова, которому поручили подавить сопротивление в западном Казахстане, находилось всего около 400 чел., сотрудников ОГПУ и добровольцев[821]. Поскольку им противостояли тысячи казахов, Белоногов затребовал подкрепление из Казахского национального кавалерийского дивизиона. Помимо того что это соединение представляло собой одно из немногих формирований Красной армии, дислоцированных в Казахстане, его бойцы нужны были Белоногову и по другой причине: в дивизионе служили в основном казахи. Участие в борьбе с повстанцами слишком большого количества «славян», опасался чекист, вызовет у местных жителей отрицательную реакцию и будет подталкивать их к отпору[822]. Тем не менее в Казахстан постоянно перебрасывали части из других советских республик. ОГПУ в том числе командировало туда войска из Азербайджана и со Средней Волги, сражавшиеся с казахами с переменным успехом[823]. Особая роль выпала курсантам из Ташкента, которых задействовали по всей Средней Азии, например в Сузаке[824].

В степных условиях выдержать вооружённые конфликты могли только группы, располагавшие постоянной возможностью раздобыть воду. Беспрепятственный доступ к водным источникам имел важнейшее значение прежде всего потому, что «повстанцы» часто представляли собой большие объединения кочевников, пустившихся в бега вместе с семьями и стадами. Без воды эти медленно кочующие группы были обречены на гибель. Потому самые ожесточённые сражения происходили у источников и колодцев. Повстанцы здесь окапывались, пытаясь отстоять жизненно необходимые им ресурсы[825]. Войска Красной армии и ОГПУ, пользуясь этим обстоятельством, специально проводили операции возле колодцев и оазисов, чтобы втянуть повстанцев в бой и заставить сдаться[826].

У кочевников было мало огнестрельного оружия. Большинство своих винтовок-трёхлинеек и револьверов они обычно отбирали у милиционеров или захватывали в мелких стычках. Помимо того, в ход шли охотничьи ружья и устаревшие модели времён Первой мировой или гражданской войны[827]. Чтобы драгоценные винтовки и ружья применялись как можно эффективнее, лучшее оружие доверяли лучшим стрелкам. Основная масса воевала пиками, копьями, топорами и саблями[828]. Перед боем люди разбивались на сотни, которые, в свою очередь, состояли из более мелких отрядов под командованием опытнейших бойцов. Как только кто-то получал хотя бы пустячное ранение, остальные забирали у него оружие и патроны, чтобы те не попали в руки врагу. Кочевники старались не вступать в сражения, ограничиваясь налётами и засадами. Если избежать столкновения не удавалось, они окружали противника, делая ставку на численное превосходство. Банды, докладывали военные, начали действовать совместно, большими массами. Они совершенно правильно оценили психологическое воздействие массы на маленькие красноармейские отряды и вдобавок используют к своей выгоде стадное чувство толпы, которая инстинктивно подчиняется отдельным предводителям и заражается их личным примером[829]. Впрочем, кочевники не только давили коммунистов массой: прекрасное знание местности давало им ещё одно преимущество, позволяя совершать и более сложные военные манёвры. Да и лошади у них были лучше, чем у большевиков. «Бандитские отряды именуют себя белой армией, хорошо вооружены, имеют командиров и ведут бой по всем правилам военного искусства, т.е. роют окопы, устраивают в горах засады. Наши же отряды по сравнению с ними ничтожны по численности и плохо к тому же знакомы с местностью, где безводная пустыня часто пугает смертью кроме боя», — писал Попков[830].

Увлечённые запущенной ими самими динамикой, коммунисты не замечали, как помогают раскручивать спираль эскалации. Насилие приобрело такие масштабы, что большевистская власть во многих местах зашаталась. В условиях продолжающихся годами волнений, в которых активно участвовали десятки, если не сотни тысяч человек[831], и вооружённых конфликтов, превращавших порой целые регионы в театр военных действий[832], коммунисты, по крайней мере временами, были вынуждены уходить в оборону[833].

Беспредел

«Ожесточение с обеих сторон дошло до предела», — говорилось в одном докладе о положении в степи весной 1930 г. Повстанцы дрались с мужеством отчаяния, а среди солдат ходили слухи о безмерной жестокости казахов: дескать, раненых они в плен не берут, всех пленных убивают, и в первую очередь «туземцев», над трупами земляков глумятся, отрезая им носы и половые органы и вспарывая животы, а во время последних боёв сожгли на костре догола раздетые тела убитых и вместе с ними двух тяжело раненных[834]. Сражались повстанцы яростно, многие не желали складывать оружие, даже когда битва уже была проиграна, и это, наряду с плохим вооружением, одна из причин их непропорционально больших потерь. Так, красноармейцы, настигшие 24 июня 1931 г. в местности Усть-Урт «банду» из 500 чел., 75 из них убили и больше 30 взяли в плен. Сами они при этом потеряли, как указано в донесении, трёх человек — двух солдат и начальника Гурьевского горотдела ОГПУ Фетисова[835].

Превращению насилия со всех сторон в беспредел способствовали события наподобие тех, что разыгрались в Шетском районе. Здесь чекисты в назидание населению публично казнили пленных повстанцев. Несколько сотрудников ОГПУ в апреле 1931 г. отправились по аулам, где расстреливали как беглых заключённых из Карлага, так и лидеров восстания, которое сотрясало район в марте[836]. Правда, даже по меркам ОГПУ эти люди хватили через край. Виновные были арестованы и вынуждены отвечать за свои дела перед бывшими коллегами[837]. В других местах агенты спецслужб пробовали совершать покушения на видных повстанцев. Подобную операцию удачно провернуло ОГПУ в Каракалпакии, сумевшее внедрить двух сотрудников в группировку некоего Клычбая. В ноябре 1929 г. товарищ Мархабай Уразымбетов и ещё один чекист получили задание завоевать доверие Клычбая, добиться, чтобы их приняли в его группировку, и, наконец, убить его. План чуть не провалился в самом начале. Когда оба агента пожелали вступить в банду, Клычбай вдруг засомневался и хотел отдать их другому влиятельному мятежнику[838]. Чтобы сделать легенду агентов убедительнее, ОГПУ арестовало нескольких родственников обоих, подвергло бойкоту их семьи и конфисковало часть их имущества. Недоверчивый Клычбай убедился, что имеет дело с единомышленниками, и принял их к себе. Но удобный случай представился диверсантам лишь через несколько месяцев. Однажды ночью в начале марта 1930 г. они прикончили шестерых главарей «бандитов», включая и Клычбая, а в доказательство успешного исполнения миссии предъявили начальству отрезанные головы своих жертв[839].

Учитывая специфические условия войны в степи, решение Уразымбетова показать заказчикам головы заказанных вполне логично. Большинство врагов, которые, по мнению большевиков, их окружали, если и обнаруживали себя, то поступками, в противном случае оставаясь невидимками: это обычные скотоводы, крестьяне или члены партии, становившиеся «врагами» в большевистском понимании лишь во время и в результате коллективизации. Составить чёткое представление о себе позволяли только предводители и вдохновители, такие люди, как легендарный Ибрагим-бек[840], влиятельный Джунаид-хан или Клычбай в приведённом примере. Поэтому большевикам было важно получить их головы в самом прямом смысле слова и предъявить их. Демонстрация мёртвого тела врага помогает утвердиться в собственной власти[841] и, можно добавить в данном случае, внушить себе, что ты всё ещё в состоянии «достать» вечно ускользающего противника. Михаэль Рикенберг указывал к тому же, что посредством определённых форм насилия (например, уродуя тела убитых врагов) противники заставляют друг друга признать себя равными — не по целям или положению, а по возможностям применения насилия[842].

Чем дольше продолжались волнения и бои, тем сильнее стиралось различие между «повстанцами» и «мирными кочевниками». Бегство и сопротивление часто шли рука об руку. В одном докладе ПП ОГПУ в Казахстане С.Н. Миронову[843] об откочёвке казахов говорилось: «В ряде районов края это сопротивление вылилось в форму вооружённой борьбы, организации банд, терактов… а особенно в форму откочёвок кочевого и оседлого казахского населения»[844]. К тем же выводам пришёл неизвестный автор справки для крайкома: «Укочевка — это одна из форм сопротивления классового врага развёрнутому социалистическому наступлению»[845]. Тысячи казахов пытались бежать от коллективизации и оседания в безопасные, по их мнению, районы; в то же время повстанцы зачастую кочевали вместе с семьями, стадами и всем имуществом, как правило, оставляя семьи без вооружённой защиты только на время проведения военных операций. Распознать издали, кто там бродит по степи и с какими намерениями, было невозможно.

Большевики исповедовали однозначный подход к неоднозначной ситуации: если бойцы и мирное население неотличимы друг от друга, то всех кочевников, мигрирующих в районах, «заражённых бандитизмом», следует подозревать в сопротивлении советской власти. Советские командиры даже в случае сомнений предпочитали трубить атаку, а не выяснять, кто перед ними, — тем более что многие красные отряды прибывали из европейской части СССР и практически ничего не знали о степи и её обитателях. Они применяли насилие против любых попадавшихся им группировок[846]. Встреча с представителями советского государства не вела автоматически к сражению, но всегда означала для беглецов конец пути, потому что у них конфисковали скот и прочее имущество, а их вожаков изолировали, допрашивали, арестовывали, порой и убивали[847]. В результате кочевники попадали в отчаянное положение. Без своих животных они теряли способность к передвижению, любые дальнейшие скитания в степи грозили им смертью. Тут наглядно проявлялось отношение советского государства к беглым кочевникам: раз они не желали беспрекословно ему подчиняться, то становились врагами.

Беспредельность насилия — типичная черта гражданских войн, когда из-за перманентного давления обстоятельств и постоянной опасности резко сокращаются горизонты планирования и сроки выполнения задач: «Люди готовы делать то, чего, вероятно, не делали бы, если бы не поджимало время»[848]. Харальд Вельцер и Зёнке Найтцель отметили, что солдаты, воюющие с иррегулярными формированиями или партизанами, часто склонны видеть потенциального неприятеля в каждом встречном, атакуя и уничтожая всех «подозрительных», то есть тех, чьё поведение можно расценить как враждебное[849]. Группа красноармейцев, запертая в мае 1930 г. несколькими сотнями казахов в селе Кзыл-Агач возле советско-китайской границы, выдержала осаду благодаря лётчикам В.Ф. Каминскому и И.М. Мазуруку (позже удостоенному звания Героя Советского Союза за подвиги в Арктике), которые доставляли им оружие и боеприпасы. Попутно «герои неба» обстреливали осаждающих из пулемёта. Под их огонь попадали не только вооружённые бойцы, но и сотни беженцев, просто пытавшихся уйти за границу в китайскую провинцию Синьцзян. Однако лётчики не делали между ними разницы. За участие в этой операции оба были награждены именными маузерами с надписью: «За успешную борьбу с контрреволюцией от коллегии ОГПУ»[850].

Чекистские руководители поощряли войска к подобным действиям приказами и директивами, не допускавшими двойного толкования. С.А. Бак, возглавивший Семипалатинский окротдел ОГПУ, велел чекистам, которые занимались борьбой с бандитизмом: «Провести ликвидацию этих групп только вооружённым путём. За переговоры с ними о сдаче буду виновных привлекать к ответственности, о чём всех предупредите»[851]. Но без переговоров красные отряды никак не могли установить, с кем имеют дело. Своим распоряжением Бак санкционировал массовую бойню кочевников, которая по завершении дела объявлялась «борьбой с бандитизмом». В одной из многочисленных директив районным уполномоченным ОГПУ Бак ещё добавил, что репрессивные меры надо применять не только против бандитов, но и против баев, «которые прямого участия в выступлении не принимали, но распространяли провокационные слухи»[852]. Очередной приказ, вышедший из-под его пера, требовал решить «вопрос с бандитизмом» в течение недели, грозя личной ответственностью тем, кто не последует указанию[853]. Директивы Бака типичны для войны красных с кочевниками. Расширяя круг объектов репрессивных мер, они одновременно усиливали нажим на чекистов районных отделов: чтобы показать себя хорошими работниками, те должны были дать «толковые» результаты, покончив с «бандитами»[854].

Растущий натиск советских войск подрывал сплочённость групп кочевников. Из допросов пленных казахов чекисты узнавали о внутренних трениях и конфликтах. В сообществах гонимых, объединившихся поневоле, возникали серьёзные разногласия. Например, казах Мукан Кевилев, взятый в плен в июне 1931 г., сообщил, что его группировка на грани раскола: больше пятидесяти человек хотят сдаться советским войскам, тогда как остальные готовы биться «насмерть»[855]. Подобные показания придавали чекистам отваги, тем более что, судя по донесениям агентов, начали портиться и отношения между казахами и йомудами в туркменской пустыне Каракумы. Когда воды в пустыне стало не хватать на всех, обострились противоречия между членами разных кланов[856]. Некоторые казахи, желая выйти из-под влияния йомудов, даже просили защиты у советских командиров[857].

Не все восстания заканчивались сокрушительным разгромом, и не всегда погибало большое число казахов. Порой велись переговоры. Как правило, к мятежникам отправлялись видные казахские коммунисты, чтобы открыть им глаза на бессмысленность их затеи[858]. Правда, обещания, которые давали эти переговорщики, часто оказывались пустыми словами. В большинстве случаев арестовывали не только предводителей, репрессии обрушивались и на рядовых «соучастников». Недаром казахи, «виновные» в сопротивлении против советской власти, попали в число первых заключённых только что созданного Карлага[859].

Вооружённые столкновения прекратились, когда у кочевников иссякла способность к сопротивлению. Распространяющийся все шире голод, большие потери скота, военное превосходство красных отрядов, стреляющих даже по беженцам, постепенно заставили казахов сдаться. Попытки спастись путём откочёвки заканчивались для них полным обнищанием. Они не могли долго противостоять ОГПУ, добровольческим отрядам и Красной армии и никогда не имели реальных шансов победить. После разгрома последнего и самого крупного восстания на западе Казахстана в сентябре 1931 г., которое доставило столько беспокойства товарищу Попкову, значительных вооружённых выступлений больше не случалось[860], хотя в некоторых районах и спустя годы всё ещё действовали мелкие группировки, промышлявшие воровством и разбоем.