После обеда и чаепития с традиционным для этого дома вареньем в традиционных розеточках, на сей раз было клубничное — крупные багровые ягоды и розовый сироп, — мы вышли с Михаилом Прокофьевичем во двор, сели на лавочку под роскошным кустом бузины. Бузина росла по всем четырем углам крошечного сада, и стало быть, вместе с петухом оберегала от нечистой силы. Михаил Прокофьевич сбросил сорочку, облился под краном по пояс водой, но все равно его душил пот: кипящий самовар не зальешь, когда будешь плескать на его бока. Старик сидел, набросив на волосатые круглые плечи влажное махровое полотенце, утирал лоб, бормотал, словно оправдываясь: «Бач ты, якая духота!..» Я же разулся и, вытянув ноги, поставив их на туфли, расслабился на лавочке, ловил легкие движения медленно остывающего воздуха. Мы лениво, под стать тягучему вялому вечеру, переговаривались, и со стороны, наверно, можно было подумать, что вот сидят два мужичка, полугорожане, полудачники, то ли механики авторемонтных мастерских, то ли сменные мастера пивзавода, а может, даже краснодеревщики, сидят, блаженствуют, честно отработав положенные восемь часов, дернув с устатку по рюмочке — той самой, что по четыре двенадцать, как сказал бы бедняга Тимофей Морковка, — безусловно охлажденной в холодильнике или — наспех — под струей воды, слаб человек, сидит, благодушествуют, дожидаясь, когда освободятся жены, одной под сорок, другой под шестьдесят, но несмотря на разницу в возрасте, женщины дружны между собой — благодаря дружбе своих суженых, — сидят, дожидаются, когда же уберут жены со стола посуду, выйдут к ним, чтоб сыграть на крылечке в кингарика, «девятку» или подкидного пара на пару, с погонами и без, попеть вполголоса под гармошку.

Увы, все это было лишь со стороны — в огороде ж бузина, а в Киеве дядька. Разговор наш вился вокруг вещей куда как безотрадных.

Конечно, мы не без оснований полагали, что Шадурский вытряхнул из рукава крапленые козыри и следствие заполучило их. В самом деле. Ведь именно от Шедко он первый и последний раз услыхал о том, что Дениса Андреевича Чигиря избивали ногами. Шедко сказал об этом вскользь, как о само собой разумеющемся, не придавая тому особого значения, когда наутро после убийства случайно встретил Шадурского в городском парке на «бочкодроме», то есть у пивного ларька и когда по всей Ольховатке только и было что разговоров о Чигире. Мелочишки наскребли лишь на два бокала, но Шедко от пива развезло — вероятно, сработали «старые дрожжи». А вечером под известной теперь даже мне буквой «Д» в присутствии шестерых отроков у Шедко внезапно вырвалось вместе со сдавленными рыданиями, что он ненавидит себя, и стал тереть кулаками красные глаза. На работу в тот день Шедко не ходил, прогуливал. Несколько позже, когда он вроде бы успокоился, Шадурский отозвал его в сторону и доверительно шепнул: «Ну что, Мишенька, боишься?» Шадурский нисколько не хотел поддевать обожаемого, недосягаемого Мишеньку, он хотел своей причастностью к общей с ним тайне добиться для начала хотя бы его расположения, но получил взамен зуботычину, да такую, что не удержался на ногах, вышиб плечом доску в заборе — вот тебе и кум королю, сват министру. Он не понимал, не допускал мысли, как не допускает по сей час, что на стезе разгула его удел — выносить параши… Миша же пошел крушить все налево и направо. Это было невероятно и чудовищно, но это было. Древние греки говорили, что один свидетель — не свидетель, и мы нашли всех ребят, присутствовавших при слепом неистовстве Шедко, — Шедко дрался, все верно, но к этому ни слова, ни полслова нового не добавилось, ничего, ничего, ничего… У парня оказалось много приятелей и просто знакомых, он был общительный, Миша Шедко, и мы с Вариводой и люди Борисовича работали с полной нагрузкой, число допрошенных вскоре перевалило за полусотню, и нас брала оторопь — что же, вызывать подряд всех ребят Ольховатки от шестнадцати, скажем, лет до двадцати — двадцати двух, доколь же можно?.. Мы знали о Михаиле Шедко так много, как он, пожалуй, о себе не знал, мы не знали лишь одного, мы не знали главного: кто он, Шедко, — преступник?.. косвенный участник преступления?.. свидетель преступления?.. или здесь замешан кто-то из дорогих ему людей?.. Допрошенные ребята, все как один, первое предположение отрицали напрочь — Миша убить человека не мог. Как ни крути, нам необходим был сам Шедко, он же уехал неизвестно куда, он бежал, вестей не слал, во всяком случае, даже о приблизительном местонахождении нам никто ничего не говорил. А объявлять всесоюзный розыск было преждевременно, для всесоюзного розыска было мало оснований, кот наплакал улик, чтоб будоражить громадную страну. Шедко мы и сами найдем, но как скоро?..

И все же не это было главное в нашем нынешнем разговоре с Михаилом Прокофьевичем: в срочном порядке нам приходилось менять направление всей работы — сегодня рано утром ко мне в гостиницу позвонила Тамара Киселева, мы встретились с ней, и ольховатские панические слухи о двух неизвестных насильниках обернулись реальностью…

Но сперва о материалах, собранных угрозыском, поскольку они поступили в наше распоряжение раньше, нежели заявление Киселевой. Правда, оговорюсь заранее, что эти материалы — опять же, как и версия насчет Шедко — давали только повод к предположениям.

Через Машу-растеряшу с телеграфа и ее подруг — помните завтракавшую в кафе толстушку и двух девушек в ситцевых красных платьях? — майор милиции Борисевич вышел-таки на действительно существующую (или существовавшую?) девушку по имени Таня Контуш, неизвестно как, где и кем оскорбленную и вслед за этим исчезнувшую из Ольховатки. Борисевичу удалось установить следующее.

Турбинист местной электростанции Анатолий Широков готовился играть свадьбу с Таней Контуш. Два дня в Ольховатке, в доме своих родителей, и день в Словатичах, что расположены в восьми километрах от города, — там жила Танина мачеха… Все было готово — подвенечное платье, фата, белые туфельки, черный костюм, колечки, сказаны приглашения. Танины родители покоились на кладбищенском бугре возле Словатичей — мать умерла, когда девочке было пять лет, отец — ровно год назад. Таня окончила восемь классов, ГПТУ и теперь работала швеей-мотористкой в ателье при комбинате бытового обслуживания. Анатолий до демобилизации — до мая прошлого года — плавал на противолодочном корабле, обслуживал «машину», перворазрядник по водному поло. За годы службы привязался к морю, к черноморским бухтам, к белокаменному Севастополю, и было договорено о поездке в Крым. Ольховатка была единственным городом, который видела Таня в свои девятнадцать лет. Таня наотрез отказалась от Толиковых денег и словатичскую часть свадьбы хотела праздновать на свои. Немного собрала, немного одолжила, получила за отпуск. Уехала в деревню, чтоб помянуть в годовщину отца, прибрать хату и двор, утрясти с односельчанами последние неувязки насчет кабана, птицы, яиц и всего такого прочего, как вдруг ночью оказалась в Ольховатке, вызвала Анатолия по внутреннему телефону к проходной ТЭЦ.

Из заявления А. Широкова:

«Таня приехала ко мне в третьем часу ночи на велосипеде. Не знаю, где она его взяла. Была вся истерзанная, с кровоподтеком под глазом, в порванном на груди платье. Она рыдала, и я ни в чем не мог разобраться. Наконец с трудом понял, что на нее напали два хулигана, потребовали назавтра в 11 вечера принести к городскому парку сто рублей. Я сказал, черт с нею, с этой сотней, а про себя подумал, что кому-то придется поваляться на больничной койке. Но Таня все повторяла: «Ты не знаешь, что они со мною сделали, ты не знаешь…» И просила прощения. Я пытался хоть как-то успокоить девушку, но все напрасно. Я побежал к сменному инженеру, чтоб отпроситься с работы. Таня обещала подождать у проходной. Когда я вернулся, ее не было. Я побежал к ее квартирной хозяйке, поднял дом на ноги — Тани нет и не было, не появлялась с тех пор, как уехала в деревню готовиться к свадьбе. Из-за бездорожья ни один таксист не захотел везти меня в Словатичи, да я и не знал, где искать Таню, думал, что она в Ольховатке, у кого-нибудь из подруг. Лишь около десяти часов я добрался до Словатичей рейсовым автобусом. Таню не застал — она только-только была дома, сказала мачехе, что свадьба отменяется, что уезжает в отпуск. На попутной машине я вернулся в Ольховатку, искал Таню на вокзале, автостанции, в аэропорту. Потом уже узнал, что Таня вылетела в Минск на Ан-2.

Мне трудно было предположить худшее, я не верю в это до сих пор, и поэтому, боясь скомпрометировать девушку, не заявил в милицию сразу же…»

Из показаний Антонины Сергеевны Контуш, Татьяниной мачехи:

«В 9 часов вечера у нас в хате должны были собраться соседи, помянуть моего мужа и Таниного отца — исполнялся год, как он умер.

Примерно в половине седьмого Таня взяла у знакомых велосипед и поехала в Новый Двор за хлебом: из-за дождя в наш магазин хлеба не привезли. Вернулась Таня только на следующее утро, около шести часов. Была очень расстроенная, плакала. Сказала, что свадьбы не будет, что Толик ни в чем не повинен, только она. Выстирала платье, просушила под утюгом, отмыла от грязи велосипед, собрала сумку и на молоковозе уехала в Ольховатку. Шофер сказал потом, что подбросил ее до аэропорта…»

Из показаний С. В. Лозняка, шофера совхоза «Букреевский»:

«На словатичскую ферму я приехал как обычно — в восемь утра с минутами. Когда мы уже кончали переливать молоко из бидонов в цистерну, прибежала Таня Контуш. Я сразу же заметил, что девочка очень рассеяна, подавлена и что она не отрывает ладошки от глаза, прикрывает синяк. По брошенным в жижу доскам и кирпичам она прошла прямо к кабине, чуть не оступилась, как я догадался позже — не хотела, чтоб ее разглядывали доярки: «Дядя Степан, родненький, мне надо чем быстрее в Ольховатку, опаздываю на самолет…» Когда я спросил, куда же она летит, она заплакала. Больше я ни о чем не спрашивал, отвез ее в аэропорт, хотя меня ждали на ферме в Рудкове. По тому как Таня брала билет, я понял, что ей все равно, куда лететь. Я стоял в стороне, но слышал, как возмущенно кричала кассирша: «Я вас русским языком спрашиваю!.. Какая же бестолковая!.. Так — куда? куда?..» А Тане был нужен самый первый «кукурузник», да попробуй вразуми это орущей бабе…

Таня купила билет на Минск, на 9-55, по-моему. «Ты покачай мне крыльями, девочка», — сказал я — думал, улыбнется, а она опять расплакалась, бросила сумку, уткнулась лицом мне в плечо. Горе сиротам…»

Вечером того дня, когда мы впервые ознакомились с этими документами, мы вот так же, как и сейчас, сидели с Михаилом Прокофьевичем на лавочке под бузиной, и Михаил Прокофьевич водил хворостиной по земле: вычерчивал нечто вроде карты южной части Ольховатского района.

— Вот погляди… — говорил он. — Это — Словатичи, село на семьдесят пять — восемьдесят дворов… Затем — Узляны, двадцать дворов… Новый Двор — восемьдесят… А это — Ольховатка. Все почти на одной линии. Между Словатичами и Ольховкой — восемь верст. В год по отцу Таня поехала за хлебом в Новый Двор, но и сюда в тот день хлеба не привозили. Делать нечего, пришлось крутить педали до города. Восемь верст по раскисшей дороге заняли у нее около часа. А к Анатолию она попала только в два, в начале третьего ночи. Где же она пропадала, что с нею было по крайней мере в течение пяти часов? Вот вопрос… К южной окраине города, кстати, подступает лесопарк, довольно глухой, безлюдный, осенью в нем опенки растут, дорога пересекает его… Чертовы «маски», и не иначе, — помолчав, заключил он. — Это их работа. В лесопарке, видимо, они ее и подстерегли…

Тогда у нас не было никаких доказательств относительно этих чертовых «масок», никаких зацепок, чтобы что-то предпринимать. Одни лишь предположения, а их не хватало даже на то, чтоб возбудить уголовное дело. Татьяна пропала, «вещдоки» (вещественные доказательства) частью уничтожила, частью увезла с собой. Анатолий ходил как потерянный, у него тоже начался отпуск, и вот, пожалуйста, получил все сразу — и отпуск по-человечески, и свадьбу, и свадебное путешествие к морю. Таню жалели, Анатолию сочувствовали, изустной легенде верили, она растекалась с такими невероятными и противоречивыми подробностями, будто все произошло на глазах нескольких десятков совершенно несхожих людей и в разное время, ну да это явление обычное. Как обычен разряд и тех людей, что маме собственной не доверяет, влипла — значит, суждено, ничего подобного с другой бы не случилось, греховодница, сбежала из-под венца, потому как знала — вовек не простится.

А ведь девочка, судя по всему, милая, гордая… Два мерзавца уже в зародыше погубили молодую семью, нанесли неизлечимую душевную травму, подорвали веру в людей. Недели через две-три Таня вернется в Ольховатку — может, немного успокоенная, может, за тем, чтоб взять на комбинате расчет и навсегда расстаться с городом, который так обошелся с нею, кто знает. Но эти две-три недели нас никак не устраивали, я однажды обмолвился о том печальном счете, что предъявляет обществу преступник за каждый день, который он проводит на свободе: возможны, даже закономерны новые злодеяния, коль пакости одна за другой сходят с рук. Преступник наглеет, а жертвы, увы, становятся все податливее, страх шествует впереди.

Должен сказать, что уже после начатой угрозыском работы по делу Татьяны Контуш, в милицию почти одновременно пришли два анонимных письма. От потерпевших. Но это были лишь сообщения о происшествиях трех- и четырехнедельной давности, исступленный крик души, униженная мольба, чтоб поскорее изобличили двух негодяев в черных масках и — только. Корреспондентки настолько опасались огласки, что не указали даже района нападения, и для расследования, по сути, эти письма были абсолютно бесполезны. Но ничего, пригодятся на суде, уж судить-то будем.

Насильников боялись и ненавидели.

Шла уже третья неделя наших поисков Михаила Шедко и Тани Контуш, — а она, как выяснилось, купила в Минске билет на симферопольский самолет и прошла регистрацию, — силами милиции и общественности третью неделю кряду велось ночное патрулирование на наиболее глухих улицах города, как позвонила Тамара Киселева. И сейчас на основе ее рассказа я попытаюсь воссоздать то, что произошло вечером накануне.

Итак, она перевелась официанткой в ольховатское кафе «Весна». Не было счастья, да несчастье помогло, хоть это и звучит, быть может, с оттенком некоего кощунства по отношению к памяти о Денисе Андреевиче, но ведь что верно, то верно — кафе было лучшим в городе. Находилось оно в старой его части, занимало уцелевшее по недоразумению здание какого-то бывшего уездного присутствия. В свое время, когда расширяли улицу и под снос шли постройки куда лучшего вида и большей ценности (например, деревянная церковь XVIII века, на стене которой в XX веке написали масляной краской: «инв. № 87»), его делили между собой, если не ошибаюсь, булочная, магазин «Культтовары» (детские игрушки, музыкальные инструменты и писчебумажные принадлежности), нотариальная контора, парикмахерская (стрижка «бокс», «полевка», шестимесячный перманент) и фотография (на холсте во весь опор скачущий всадник в натуральную величину, копия с этикетки к папиросам «Казбек»; желающий мог стать за холстом на табуретку и просунуть свое суровое, решительное лицо в дыру, которая была на месте лица всадника. Какое касательство имела Ольховатка к Кавказу, никто не знал, но это не всех смущало. Так вот, когда реконструировали улицу, какое-то из названных заведений переселить было некуда и здание на время обошли стороной, а там и забыли. Потом же, с внезапно вспыхнувшей ностальгией, к затрапезного вида домишке присмотрелись знающие люди, предложили определить его под кафе, разобрали внутренние переборки, почистили что называется ему перышки, и все ахнули, так хорош он оказался.

Тамара, получив кокетливый фартучек и наколку, простирнула их, накрахмалила, выгладила. С фирменным платьем (двадцать сантиметров выше колена, трехчетвертной рукав и гладью вышитый вензель на груди «КВ») дело обстояло посложней, надо было шить за свой счет, да не абы из какого материала, а из такого же, в крайнем случае, похожего на тот, из которого пошили себе девочки «Весны». А где ты теперь его возьмешь… Тамара сдернула простыню, под которой на гвозде, вбитом в стену, висели на плечиках ее платья, блузки и юбки. Более всего подходило голубое, строгих форм, она влезла в него, повязала фартук, подобрала волосы и надела наколку. Все это Тамара проделывала перед зеркалом и осталась довольной — хозяев дома не было, и она чувствовала себя свободно. Красивые сильные ноги (Тамара еще не знала, что почти все женщины несправедливо находят свои ноги красивыми, но этот укор — не про нее), мягкие руки, мягкие волосы, нежная шея и чуточку удлиненные глаза, которые мы еще немного подведем, — вот так, и вот так, в меру скромно, и дерзко в меру, пожалуйста, вот меню, все, что там указано, имеется, кроме мясного салата и цыплят… этих, как их… цыплят-табака!.. а водки или коньяка можно заказывать, простите, не более ста граммов на человека, да ведь разрешается повторять… что, солоночка пуста?.. Ну нет, какая вам разница, как зовут меня, и не надо ожидать после работы, за мной придут… спасибо, но скоро свадьба, жених ревнив, вы правы, — ревнив, как пудель, до свиданья, адью, адью!.. Тамара еще раз крутнулась перед зеркалом, поставила на бедра руки и, отставив ногу, повертела его на каблучке и счастливо засмеялась — молода, прелестна!.. Даже воспоминанье о следователе Скоморохове с его невнятными подозрениями на ее счет не омрачило дум, впереди два полуторасменных рабочих дня, а там выходной, отгул и можно будет съездить к родителям в Красную Зарю, поваляться в траве у речки, сходить за лисичками в лес… А глаза у меня, и в самом деле, немного лисьи, вон ведь какие чертики пляшут, и раскосые, но мы их назло чертям еще подведем!..

Время приближалось к двенадцати, а в двенадцать открывалась «Весна», — пора идти на работу. Фартук, наколку сложила в сумочку, надела светозащитные очки, закрыла дом и пошла, не подозревая, что у нее почти балетная поступь, не вымученная в тренировках, а сама по себе, от папы с мамой и господа бога.

Возле кафе какая-то тетка по-вороньи заглянула в мусорную урну, достала из нее скомканный обрывок газеты, едва разгладила и, обернув стебли букета, выставила руку с товаром на продажу — у чертовки тоже сервис…

До двух пришлось побегать — обеденные часы, и народу было хоть отбавляй, благо, хоть придумали комплексные обеды. А потом поток посетителей как-то сразу иссяк, и вполне разрешалось поболтать с девочками и метрдотелем, потом настал черед своего перерыва на обед, и наконец пошел клиент неторопливый, основательный, большей частью уверенный в себе, не копающийся в карманах, но копающийся в меню, а в дверях, пока без надобности, появился швейцар в лоснящейся тужурке, и за медные пятачки охотно заиграл музыкальный автомат.

А в девять вечера к одному из ее столиков подсел Тимофей Морковка.

— Здравствуй! — дружелюбно улыбнулся он, и она отвечала «Здравствуй!», враждебно застыв над ним с раскрытым блокнотиком и карандашом в руках.

— Меня посадила сюда вон та девушка, — показал Морковка глазами на метрдотеля. — Извини, я не нарочно.

За этим столиком уже второй час ужинала компания из двух тридцатилетних женщин и парня, рыжеволосого, щуплого, сперва робевшего в обществе своих бестолковых шумных спутниц, — какая-то заезжая киношная группа, как поняла из их разговоров Тамара. Она слышала: «У Васи Куриловича, не скажите, фотогеничная мордашка и — зело!..» «А Машка?! Машка — бот с правой ноги, это всем известно, от ее фильмов на версту портянками разит!..» «Попомните мои слова — в потенции это настоящий художник. Но не бережет себя, а жаль, как бы не спился…» «Ага, из нее толк выйдет… Толк выйдет, а бестолочь останется…» — почему-то преимущественно превозносили коллег-мужчин и поносили женщин. Впрочем, трудно было допустить обратное.

Тимофей спросил сто водки, бутылку пива, салат из огурцов, выложил пачку гродненских сигарет и распахнуто оборотился к дамам в злате и пунцовощекому мальчику, который с каждой рюмкой заметно обретал уверенность в себе, в своих талантах — душевных, умственных и физических. Тимофей заинтересованно слушал их, всем своим существом выказывая, что не прочь принять участие в дружеском трепе, что и он не лыком шит, — усмехался в ответ на остроты, но сдержанно — как полагал — уместно и тактично, переводил взгляд с говорящего на бросавшего реплику, даже, кажется, встрял с парой междометий. Но на том все и кончилось — киношабашка рассчиталась, бесцеремонно оставив Тимофея за столом в полном одиночестве. Когда Тамара отсчитывала им серебряную и медную сдачу, что-то около рубля, рыженький мальчик легонько сжал ее пальцы в кулачок и поощрительно улыбнулся:

— Не надо, детка.

Тамара вспыхнула. Девочки говорили, что чаевые — это в порядке вещей, что ничегошеньки в них нет зазорного, ты понравилась клиенту, и он благодарит тебя, а не поправиться ты можешь разве что кретину или последнему жлобу. Разумеется, Тамара не свалилась с луны, она знала, что эти деньги составят солидную добавку к ее зарплате, и, не желая признаваться себе, приготовилась к ним, втайне ждала, и все же это было противно и срамно. И ко всему прочему: лукашевский распрекрасный Тимочка оказался свидетелем этой сцены. С масляными глазами и одобрительной улыбкой, казалось, он говорил: молодец, девка, преотличную работу себе нашла, — принесла же его нелегкая на ее голову…

Сегодня у Тамары уже отобедали два южанина. Оба смуглые, с тонкими седыми усами, белозубые, неторопливые, они попросили принести из кухни перьев зеленого лука, побольше укропа и перца. — Что за город, девушка, как здесь жить, если перца нет, ай-ай-ай! Рассчитывая этих своих смуглых дядечек, Тамара заранее решила округлить счет, недодать двугривенного — все равно ведь  э т и  не возьмут, а ей придется меньше краснеть. И обомлела, когда из рыхлой разноцветной бумажной сдачи один из них вытянул синюю пятерку и уверенным щедрым движением отодвинул ее от себя — спасибо, дорогая!..

Тамара настолько была ошеломлена, что промямлила: «Спасибо», — и пятерку взяла. А минуту спустя возвращать ее было некому…

Но что теперь прикажете ей делать?

И внезапно Тамару осенило. От своего серванта с посудой, салфетками и фруктами она отыскала глазами Морковку. Тот, уже рассчитавшись с ней, не спеша потягивал свое пиво, курил, слушал «меломана», разглядывал веснянскую публику, лепной потолок, с которого на длинных шнурах свисали медные трубы-светильники, и исподтишка бросал на нее откровенные взгляды. Тамара решительно пошла в буфет и, вернувшись, поставила перед Морковкой графинчик с тремя порциями молдавского коньяка и тарелку с тонкими дольками лимона и конфетами «Ромашка».

— Но я ничего этого не заказывал, — изумился Морковка.

— Ты заказывал, — сказала Тамара и повернулась идти.

— Я не заказывал вина! — запинаясь, запротестовал Морковка и суетливо полез рыться по карманам. — У меня, наверное, и денег-то больше нет. Как же так, Тамара?

— Это бесплатно, Тимофей, на халяву, — пояснила она. И смягчила тон, почувствовав, что излишне жестока: — Ну, от меня, понимаешь?.. Ведь ты меня как-то угощал…

Морковка смотрел на нее недоверчиво.

— В тот день, когда убили Дениса Андреевича… Я просто возвращаю должок.

— Фу, черт!.. — Лицо у Морковки просветлело. — А я думал, что ты решила на моем кармане делать план.

— Пей осторожнее, это не вино, — сказала Тамара и ушла.