Я продолжу мои записки теперь уже изложением рассказа Тимофея Морковки — в надежде добиться большей достоверности. Ведь если ты не в состоянии оправдать человека, то по меньшей мере попытайся его понять. Припоминаю, что в свое время Илья Эренбург регулярно читал нашу «Правду» и французскую «Фигаро», хотя некоей пристрастности, видимо, не избежать и здесь.

…Тамара ушла, оставив его с коньяком, лимоном и пригоршней шоколадных конфет, слегка смущенного и немало взволнованного, то и дело промокавшим лоб с большими залысинами скомканным платком. Смущенно, впрочем, вскоре прошло, а вот взволнованность не оставляла, даже коньяк не брал. Больше того, — вконец разбередил душу. Он пытался поймать ее взгляд, но взгляд ее ускользал, поймать за руку, когда проходила мимо, коснуться платья, извинительно и нежно, но она, словно нарочно, держалась от его столика в стороне. Для чего ей все это было нужно? Ставить коньяк, а потом делать вид, будто не замечает его, будто он — тьфу! и разотри?.. И под конец, когда уже укатил инкассатор, когда в кафе притушили огни и метрдотель со швейцаром принялись выставлять последних, самых веселых и чрезвычайно последовательных гуляк, когда сказали и ему: «Кафе закрывается, молодой человек, и нечего тут рассиживаться!..» — Тамара не заступилась за него, не оставила в зале — как не родная. Он пошел прочь, теперь уже сам не желая оборачиваться на Тамару, едва сдерживая гнев, досаду, обиду. Сперва думал хлопнуть, ну, не хлопнуть, так в сердцах закрыть за собою дверь или бросить ее настежь распахнутой, но в последний момент устыдился, все переиначил — к чему метать бисер попусту, девчонка взбалмошная и никто никогда не знает, что у нее на уме, что она собирается отчебучить…

Тимофей охлопал карманы, которые топорщились из-за конфет, нашел спички и раскурил сигарету, стоя в тени аккуратной уличной липы и не спуская глаз со входа в кафе, — Тамара не шла…

Но он был экономист, то есть в принципе был аналитик, и понемногу успокоился, допустив, что она оттого вела себя так отчужденно, что не хотела сплетен с первого же дня своей работы в «Весне», — Тамара не шла…

Постепенно он вернулся к мыслям, которые досаждали ему еще в кафе. В кафе он думал, что, судя по всему, опоздает на последний лукашевский автобус. Теперь же строить предположения на этот счет было незачем — он опоздал. И оставалось одно из двух: либо надеяться на милость шофера ночного покровского экспресса (захочет ли останавливаться на лукашевской развилке), либо провести ночь в Ольховатке. Но не в гостинице, конечно, не на вокзале, а с Тамарой в каком-нибудь укромном уголке. Скажем, на лавочке над рекой, в сквере при стадионе — да мало ли где. К себе, наверно, она не поведет, постесняется хозяев, этот номер пустой.

Ну, а если, размышлял Морковка, вдруг если поведет?.. — и хмельная горячая кровь хлынула в голову, и он ощутил мощь своего тела, мощь каждой мышцы, бешеную силу рук. Несдобровать бы тому, кто злонамеренно задел бы его сейчас!..

Но тут всплыло одно неприятное «но»: его элегантные, редкостной расцветки носки были с дырочками. Впрочем, если уже быть откровенным до конца, не то что с дырочками, а дырявы, еще точнее — без пятки, считай что без ничего, одна лишь видимость. Как манишка под пиджаком на голых плечах или плащ у пройдох Франсиско Кеведо… Помню, я где-то читал о партизанском командире, не боявшемся ни черта, ни дьявола и все же перетрусившем донельзя: на лесную деревеньку, где отдыхал отряд, вдруг налетели немецкие самолеты, и этот командир, мывшийся в баньке, едва под лавку в панике не залез — испугался, что убьют нагим… Говорю это в оправдание Морковки: ведь он о смерти нисколько не думал, как не думал утром о том, что может вечером оказаться в гостях у Тамары, — Тамара не шла…

Уж не одурачила ли она его, не улизнула ли с черного хода? Тимофей заглянул в щелку меж тяжелых оконных штор, разглядел движение каких-то людей — и опять успокоился.

Само собой, при надежном его положении и нынешней ее работе они скоро бы стали на ноги, обзавелись бы и мебелью и «жигулем», про запас кое-что имеется, — будьте спокойны на этот счет. Дело за квартирой, но и квартира обещана через месяц-другой. Правда, колхоз намерен дать однокомнатную, хоть и со всеми удобствами. А если родится семья, что ж, эта семья не достойна двухкомнатной? Или как? Кухня и зал — на первом этаже, спальня и лоджия — на втором. И не брать то, что само идет в руки, — по меньшей мере, глупо, — Тамара не шла…

Тимофей закурил новую сигарету и подумал, что для следствия он теперь вне подозрений, не в пример Тамаре и ее дружкам, разным там слесаришкам, шоферишкам и лоботрясам… Безусловно, рисковать своей репутацией он не намерен, и в омут головой он не бросится, — и вышла Тамара.

Не замечая его, скорой походкой она прошла мимо и тотчас свернула за угол улицы. Тимофей не очень уверенно двинулся следом.

— Тамара! — окликнул он наконец.

Она вроде бы как споткнулась от неожиданности, быстро обернулась и опять пошла, но уже помедленней, позволяя догнать себя.

— Я столько ждал, — пожаловался Тимофей.

— Бедненький… А зачем?

— Ну, как же…

Дальше шли молча. Тамара чуть впереди, своей балетной легкой поступью, размахивая одной рукой и придерживая сумочку, висевшую через плечо, другой.

Так, в молчании, вновь свернули в какой-то переулок. Лишь впереди, на столбе у перекрестка, города лампочка. Большинство домов за глухими заборами и листвою деревьев были темны. Если же хозяева не спали, то свет, как правило, сочился уже сквозь щелка ставень. Под ногами сухо скрипел песок, которым была притрушена мостовая, и они невольно придержали шаг, словно опасаясь выдать себя.

— Спасибо, что проводил, — сказала Тамара, когда выбрались к автобусной остановке. В ее голосе Тимофей уловил, прежнюю несносную иронию. — До автостанции недалеко, но городские автобусы еще ходят. Всего!..

— Могла бы быть более повежливей… — хотел защититься Тимофей, но Тамара, не дослушав, поторопилась улицей домой.

Преследовать ее было унизительно и бессмысленно. «Ну и черт с тобой, — с внезапным спокойствием подумал Тимофей. — Цаца!..» Закурил сигарету, попытался разобрать на жестянке с буквой «А» — указателе остановки — расписание автобусов после полуночи, но из-за скудного освещения не разобрал. Постоял, заложив руки за спину, походил взад-вперед, сел было на скамью у забора, как в той стороне, где скрылась Тамара, раздались голоса, почудилось — Тамарин, испуганный, протестующий, и мужской, невнятный, бубнящий, потом донесся топот, и Тимофей увидел Тамару и тяжело бегущего вслед человека, все понял, поспешно поднялся и, крадучись, прижимаясь к заборам, скользнул в переулок.

— Тима!.. Тимочка!.. — в отчаянье во весь голос закричала Тамара.

В ближнем доме тотчас погас свет, но в доме напротив — вспыхнул. Загремела цепью и надрывно забрехала собака.

— Тима-Тимочка… — повторил он одними губами. — У тебя хахалей пруд пруди, и при чем тут Тимочка?! Кобели сводят счеты, а Тимочка заступайся… Да, — бормотал он, — теперь я знаю, что из-за нее погиб продавец, конечно из-за нее. Вот так же, наверно, встретили, не разобрали впотьмах, что старик, и кокнули, а всякие дурни… — От быстрого бега он захлебывался словами. — А всякие дурни… — Теперь он имел в виду следствие, цепляющееся к невинным. — Нет, наше вам с кисточкой!..

Его душило благородное негодование, но в глубине души он чувствовал, что неправ.