И еще целый день в Лукашевке. И почти та же череда свидетелей. Главные из них — Ермолик, Киселева, Морковка. Парни, — по Гурину и Шадурскому, — в подбитой подковками обуви, избившие Чигиря до смерти и сожалеющие, что не догадались проверить карманы своей жертвы, — это покамест все же слабый аргумент в пользу того, чтоб оставить в покое лукашевскую троицу.

Работать же с Шадурским остался старик Варивода.

На сей раз я взял машину в угрозыске, решив протрястись прямой дорогой, заброшенным польским шляхом, или бруком, как здесь говорят. Подумалось, что одолеть ее на «газике» будет проще.

Дорога шла вперемежку лесом и полем. Лес был самосейный, смешанный, грибной. В полях росли травы, злаки, картошка. Овес красовался уже в кафтане, а греча только примеряла рубаху. «Газик» то резво бежал по уцелевшему бруку, меленько дрожа всем своим существом, то нырял из колдобины в колдобину — на участках, где от булыжного покрытия остались одни лишь воспоминания. Деревня из двух-трех десятков дворов, одичавшие хуторские усадьбы, погост на холме, деревянная каплица, речка в черемухе и ольхе. Припорошенный соломенным сметьем мост был ветхий, на грузовике не проехать. Наверное, можно было просидеть на перилах моста, широких и теплых, и час, и два, бездумно глядя на темную под сваями воду, — и никто бы не потревожил тебя.

Шофер мой, по фамилия Коляда — молоденький, очень худой и внешне анемичный парень. И очень ироничный, как вскоре выяснилось.

— Вы — следователь по особо важным делам?.. — осторожно спросил он в самом начале пути.

— По особо подлым… — ответил я.

— А я, знаете, какой-то мурой занимаюсь. Какими-то таинственными похитителями велосипедов. Крадут, сволочи, средь бела дня. Придется жаловаться в «Литгазету». — И усмехнулся.

Усмехнулся и я.

— Прибегает как-то ко мне гражданин по имени Леня — в драном пиджачишке, сапогах с отворотами: отработав ночную смену, собрался на рыбалку. Так вот, выкатил Леня велосипед за ворота, привязал к раме удочки и побежал в дом, где на газовой плите уже раскалилась сковорода — поджарить яичницу. И вдруг видит в окно, как на его машину взбирается какой-то юный верзила и налегает с места на педали, словно олимпийский чемпион Сухорученков. «Эй, эй!.. Куда ты?!» — с воплем вылетел Леня на улицу… Спрашиваю Леню: «Каков он из себя?» — «Синенький, минского велозавода…» — «Да нет, этот, похититель?» — «А черт его ведает, я не разобрал. Вроде как пацан еще, акселерат. В светлой курточке…» И тут вспомнил, что дома газ не выключил. И смех, и грех…

И снова был лес, было поле, посадки сосны и — Лукашевка. Я прикинул, и получилось, что эта дорога заняла примерно столько же времени, что и новая, кружная.

Но Морковка был «под шафе», и тогда шел дождь. Дождь, колдобины, ночь, неопытный водитель за рулем — это с одной стороны. А с другой — разве не известно, что везет в основном дураку да пьяному?..

Марина Аркадьевна, кажется, чуточку привыкла ко мне. Во всяком случае нет-нет да и проскользнет в ее словах, мимике, взгляде, жесте пусть робкая, но доверительность. А от нее, похоже, только через доверительный контакт и можно чего-либо добиться. Душа подвижная, непоследовательная, склонная к внезапной безрассудочности, истеричности, она особенно чувствует бережное обращение с нею. Натура женская, явно выраженная.

Я не исключал, конечно, что с моим приездом Марина Аркадьевна перестала ждать новых своих «мучителей» — действительно, сколько же можно: участковый инспектор милиции, районный угрозыск, районная прокуратура и, наконец, областная! — и потому немного успокоилась, смирилась с положением, в котором очутилась.

Сегодня она была в белых сабо, в сарафане из сиреневого трикотина и пелеринке на тесьме — достаточно легкого движения руки, чтоб распустить ее. Покусывала нижнюю губу, видимо, отрепетированно. Несмотря на неприятности последних недель, на внутреннее напряжение, с которым жила, она не забывала о своей внешности, весьма незаурядной, кстати. Она сидела на стуле у стены, закинув ногу на ногу и полуобернувшись ко мне, в этой несколько неудобной, но выигрышной позе. Прическа «сэссун», отметил я, тоже ей шла. Поменяла даже перстень — на серебряный, с топазом. Серебро снова в моде.

— И опять, Марина Аркадьевна, я хочу поговорить с вами о Морковке. Простите, но меня интересуют даже ваши личные отношения. Вы виделись с ним вчера, сегодня?

— Нет, не виделись.

Я помедлил, поглядел в окно. На ступеньках чайной, расстелив газетку, бабка раскладывала для продажи зелень. Поодаль прыгала боком серая ворона, повернув в бабкину сторону голову.

Я сказал как можно простодушнее:

— А ведь прежде вы обычно встречались после допросов, не так ли?

— Да, он всякий раз приходил в магазин. А вчера, — она развела руками, — нет, не показался.

Любопытно, значит, Морковка больше не желает договариваться об общей линии поведения?..

— А сами вы не пытались его найти?

— Я надеялась, что он придет…

— Вам есть о чем поговорить?

— Ну как же… — Марина Аркадьевна замялась. — Вы знаете что, ведь все мы чувствуем за собой какую-то вину и вообще…

Кончики ее ушей порозовели. У нее свежее лицо, чистая кожа, подумал я, потому что кроме губной помады она не признает другой косметики и до сих пор не разучилась краснеть.

— Марина Аркадьевна, вы работаете в лукашевском магазине без малого семь лет и, должно быть, успели изучить здесь всех и вся. Наверное, знаете и прямую дорогу на Ольховатку? Я имею в виду старый польский шлях… В ночь на первое вы ехали шляхом?

— Да…

— Почему же вы сразу не сказали об этом?

— Не знаю… Наверно, не придала особого значения. И никто не спрашивал… Можно мне закурить? — В ее голосе почудилась мольба.

Марина Аркадьевна достала из сумочки пачку «Явы». Достал и я свою «Приму», тоже испросив разрешения закурить. Она затягивалась нервно, часто.

— Шлях выходит прямо к моему дому. А вчера вы сами спрашивали, не опасались ли мы милиции — ведь машиной управлял не совсем трезвый человек и без прав, — с надеждой улыбнулась она. — На этой дороге мы не рисковали встретиться с милицией.

— Вполне резонно, — согласился я. — Береженого бог бережет. А какой дорогой возвращался Морковка?

— Этого я не знаю.

— Я слышал, Марина Аркадьевна, что у вас вполне благополучная семья. Муж заботлив — взял, например, отпуск, чтоб свозить больную дочь в Трускавец…

Марина Аркадьевна глядела на меня с настороженным изумлением. Она не ожидала столь резкой перемены темы разговора.

— Беда с Чигирем приключилась в его отсутствие, — продолжал я. — Как он принял это известие? Вероятно, очень переживал, сочувствовал?..

— Да, конечно, он очень жалеет Дениса Андреевича, боится за меня.

— А как отнесся к выпивке в магазине?

— Я сама призналась. Он простил ее мне, вошел в положение, и вообще… Он — хороший!

— В этом, кажется, и я не сомневаюсь.

— Он очень вспыльчив, и тем не менее его все любят — и сослуживцы, и рабочие, и соседи. Иной раз кажется — убьет, а через полчаса ластится, прощенья просит за невыдержанность. Однажды накричал на рабочего — тот что-то там со сваркой напорол, а вечером места себе не находил, поплелся извиняться через весь город. Думал, что и рабочий страдает, может, по-темному горькую пьет, а был удивлен — сам признался, — когда увидел его во дворе, весело играющим в рамс.

— Видимо, люди знают характер своего начальника участка…

— Да, конечно, — согласилась Марина Аркадьевна. — Он добрый, отзывчивый, справедливый. И — трудяга. Поверьте, он тянет за своих прорабов и мастеров.

— Его, по-моему, уважают на зависть, коль отпустили среди лета, в самую горячую для строителей пору…

— Да, конечно, его очень ценят.

— К тому же надо было непременно подлечить девочку, пока у нее каникулы… У меня тоже дочка, теперь, слава богу, взрослая — скоро шестнадцать и, знаете, хворала с пеленок, извелись мы с нею. Корь, ангина, скарлатина, опять ангина, а потом и Боткина, прямо напасть… А что, когда говорят «на нем воду возят» — это ведь и про вашего мужа?

— Да, на нем возят. И не только воду, а все, что угодно. Я уж и ругала его, и просила — будней, видите ли, ему мало, так и выходные торчит на объектах. Ни в кино с ним не сходишь, ни к друзьям, ни позагорать. Все некогда, некогда, некогда.

— И ревнив небось? Такие люди обычно ревнивы…

— Он убил бы меня… если бы что-нибудь такое случилось…

— Да, но мы попали не в ту степь, отвлеклись — хотели поговорить о Морковке.

— Не надо его подозревать. Честное слово, Морковка не причастен к убийству. Он не способен на это.

— Ну, хорошо… Следствие по делу, к сожалению, несколько затягивается. Вы для нас очень важный свидетель. С другой стороны, не хотелось бы портить вашего отдыха. У вас когда отпуск?

— В сентябре.

— Ну, до сентября мы управимся. Куда же поедете?

— Не знаю, пока ничего не решала.

— В сентябре очень хорош Крым…

— Откровенно говоря, Крым мне немного надоел…

— Тогда Кавказ?.. Болгария?.. Каролина-Бугаз?.. Любопытная деталь — первыми туристами из нашего города на Филиппины оказались две парикмахерши. Умудрились же собрать кругленькие суммы…

— Не знаю, Дмитрий Васильевич, я об отпуске сейчас не думаю. Поверьте, так тяжело на сердце.

— Ну что ж — до свидания?

— До свидания.

Она вышла, оставив после себя летучий запах тонких духов.

— Сначала прочтите ваши вчерашние показания, — предложил я Морковке, передавая ему отпечатанный протокол допроса на подпись. И пока он читал, хмуря брови и шевеля губами, я думал, как же мне добиться от него истины.

— Вы уже начали прощупывать окружение Киселевой? — спросил вдруг Морковка, оторвавшись от бумаг. У него был такой вид, будто ему удалось удачно бросить в ящик подметное письмо.

— Мы прощупываем, как вы изволили выразиться, тех, кого находим нужным, — холодно ответил я. — И потом: я не вправе распространяться, с кем мы говорим и о чем. Мы храним тайну исповеди, так сказать.

— Верно, верно, — поспешно согласился Морковка и мелко покивал своей лысеющей головой.

Мне же в голову лезла всяческая чертовщина. Например:

— его светло-синий пиджак усыпан перхотью…

— наверное, когда сбрасываются по рублю, долго возится в кармане, стараясь на ощупь определить, какая из бумажек — рубль…

— и даже восклицание Аракчеева, о котором вспоминал Грибонеедов…

Но — довольно, довольно.

— Так какой же дорогой вы отвозили Ермолик в Ольховатку?

— Разве я не говорил?.. — Морковка попытался изобразить искреннее удивление. И замолчал, должно быть, в надежде, что я начну раскрывать свои карты. Я терпеливо ждал, хотя такая постановка вопроса уже говорила о том, что мне на этот счет кое-что известно.

Видит бог, я хотел помочь Тимофею Морковке, хотел загнать на дно души неприязнь к нему, но он сам подливал масла в огонь. Ну вот опять — это фальшивое изумление, круглые глаза, в которых — блуд. К чему, зачем? И неужели он надеялся, думал я, что первоначальное упущение следствия так и останется непоправимым упущением?

— Вы подозреваете меня? — произнес Морковка одними губами, пересохшими и непослушными.

Я вздохнул.

— Мне очень жаль, но нам нередко приходится докучать невинным людям. Невинным по отношению к делу, которое интересует нас, но это выясняется, как правило, много позже. Поймите, наконец, нам очень сложно воссоздать полную картину трагедии, определить роль всех тех людей, которые принимали или могли принять в ней участие. У волка одна дорога, у преследователей — во все стороны. И мне важно знать, какой дорогой вы ехали в ночь на первое, что видели и что слышали…

(Я совсем упустил из виду одно обстоятельство: вернувшись к предыдущим страницам моих записок, я понял, что разговор с Ермолик о заброшенном польском шляхе в моем пересказе выглядит излишне упрощенно — ведь ее признания я добился не вдруг, дело это оказалось не таким уж зряшным. Человек, в общем-то, прямолинейный, она не умеет лгать и путается, когда говорит неправду. И это — при избытке женской затаенности и, кажется, честолюбия, властолюбия, тех самых, которые исподтишка правят миром…)

— Да, ехали шляхом… — произнес Морковка. — Но мы выбрались из Лукашевки позже, чем Киселева и продавец. Мы не смогли бы их опередить, если бы и хотели. Я отвез Марину… Возвращался новой дорогой, буксовал на объезде… Я сделал большую петлю, но ничего не видел и ничего не слышал…

В ожидании Тамары Киселевой я изучал список, затребованный нами из паспортного стола. Это был полный список граждан, выехавших из Ольховатки и района в последние три недели. У преступника часто не выдерживают нервы, и он бежит куда глаза глядят. Но нередко идет и на новые злодеяния. Последнее — либо от ощущения мнимой безнаказанности, либо, что чаще, из-за невозможности совладать с теми же нервами.

Растущему городу недоставало рабочих рук, тем не менее довольно много молодых людей уехали на новостройки Сибири, Севера. Эти фамилии, имена, отчества и года рождения ничего решительно мне не говорили, я хотел показать список Тамаре и старшему Филиппову, учащемуся ГПТУ. Сегодня же к вечеру милицейские службы должны были дать по списку свои соображения.

Наконец пришла Тамара. Если Ермолик полностью поменяла на сегодня свой туалет, то Тамара была в том же легком платье с глубоким вырезом на груди. Видимо, гардероб у девушки был небогатый.

— Вам, случаем, не знаком Шадурский? — спросил я. — Федор Шадурский? По каким-либо вечеринкам, танцам?.. Ему семнадцать лет.

— Нет. По-моему, нет, — подумав, сказала Тамара. — Я знаю одного Федора, так ему за двадцать. Уже успел жениться и развестись, — усмехнулась она.

— Посмотрите, пожалуйста, этот список. В нем ваших знакомых нет?

Я показал список, не зная, не предполагая даже, как будет сформулирован мой следующий вопрос. Я знал только одно: сегодня в беседах с Ермолик и Киселевой, а может, и Филипповым я буду по возможности как можно реже обращаться к прежним вопросам следствия, ведь дотошность, подобная нашей, безусловно необходимая в нашей работе, — далеко не лучшее качество человеческого характера. Тебе прощают ее, принимают как должное, но тебе-то от этого не легче и нередко она не идет на пользу делу. Ты живой человек, ты тоже вправе встать не с той ноги, — но тогда пиши пропало, с иным свидетелем беседы не будет, по деревянному контакту ток не пойдет. Ну да что тут рассусоливать, суду ж все ясно…

Тамара, не задерживаясь, пробежала по списку глазами, потом вернулась назад, стала перечитывать, уже не торопясь.

— Вероятно, я знаю этого парня, — ткнула она пальцем. — Зовут Мишей, фамилии точно не помню, но вроде похожа: Шедко.

— Что он за парень? Смирный, драчун, задавала?

— Обыкновенный парень. Очень, правда, здоровый. Пару раз приглашал меня на веранде танцевать. От него пахло вином, и я отказывала. «Поди проспись, мальчик». Я не боюсь отказывать ребятам, меня почему-то не трогают. Не подумайте, что я хвастаюсь. Просто это действительно так. Миша что-нибудь натворил?

— Хотелось бы и мне знать это, — признался я. — С кем он водит компании? Не припомните?

— Да со всей Ольховаткой! Сегодня видишь его с одним, завтра с другим.

— Здесь, в Лукашевке, он не появлялся?

— Нет, — уверенно сказала Тамара. Но вдруг в глазах ее мелькнуло сомнение. — Приезжал! — обрадовалась она. — Приезжал как-то весной или в конце зимы, заходил с Санькой Филипповым в магазин, брал у Дениса Андреевича вино. Да, зимой или в начале весны — ребята были, помню, в пальто, затолкали бутылки в карманы. Я тогда еще совсем не знала Мишу и обратила на него, наверное, внимание лишь потому, что уж очень смешно он попросил фруктового вина: «Дайте нам, батька, две бутылки «Слез Мичурина», — а такого я еще не слыхала. Даже Денис Андреевич невесело усмехнулся.

— Любопытно, — обронил я. — Как давно вы видели Мишу в последний раз?

— С месяц не видела. Откровенно говоря, он не очень меня интересует. Велика фигура, да…

— Возможно, — усмехнулся я. — Ну хорошо. Если что-нибудь припомните о Шедко, пожалуйста, сообщите мне. Вот телефоны, по которым меня можно разыскать. — Я вырвал из настольного календаря листок и, сверившись с записной книжкой, написал целый столбик цифр — телефоны прокуратуры, угрозыска, КПЗ, домашний Михаила Прокофьевича и мой гостиничный. — Спасибо за информацию.

— Не за что, — пожала Тамара плечами. — Кстати, в Лукашевке я работаю последние дни. Перевожусь официанткой в ольховатское кафе «Весна». Сельпо не хотело отпускать, но как же здесь оставаться после всего, что произошло?..

К столбику телефонов я присовокупил телефон лукашевского сельсовета.

Александру Филиппову я тоже предъявил список выехавших из района. Среди своих знакомых он уверенно назвал Михаила Шедко. А дальше дело застопорилось. Филиппов не знал за Шедко криминала, не понимал, почему мы интересуемся им, и явно не хотел давать показаний.

«Ну, парень как парень… Нормальный… Ну, мог выпить, случалось… Ну, уехал куда-то в Сибирь… Может, на БАМ, а может, еще куда… Я с ним был плохо знаком, товарищ следователь… Нет, не знаю, ничего этого не знаю. И этого не знаю… Да нет, нормальный был пацан…» — неохотно тянул Филиппов.

— Ты говоришь, что знаком с ним плохо. А между тем он приезжал к тебе в Лукашевку. Как же это совместить?

— Он приезжал смотреть магнитофон. Одно время я хотел его продать. Но потом передумал… Мы знаем друг друга давно, школой на школу в футбол играли, но знакомы неважно. Приехал он ко мне — зимою, что ли? — послушал пару пленок — и все, с приветом.

— И общих знакомых у вас нет?

— Не-а…

— Когда последний раз ты видел Шедко?

— Давно.

— Как — давно?

— Недели две, наверно, назад. Может, три.

— Где, при каких обстоятельствах?

— На «Локомотиве».

— На стадионе?

— Да. Под «Д».

— Не понял…

— Там большими буквами написано: «Добро пожаловать», — стал объяснять Филиппов. — Под букву «Л» ходят девочки, «леди», покупают всякий бабий хлам.

— Что же искупают и чем торгуют «леди»?

— Ну, помадой, компактной пудрой, колготками, тенями. А под «Д» ходят пацаны, «джентельмены» — джинсы, сигареты, жвачка…

— Шедко что-нибудь продавал, покупал?

— Он этим никогда не занимался. Просто болтал с пацанами.

— Ты с ним разговаривал?

— Не-а… «Привет!» — «Привет!» — и все.

— Миша был под мухой?

— Да, наверно… Я не обратил внимания.

— Под сильной?

— Наверно… — Филиппов поскреб в затылке.

— Кто с ним стоял?

— Я не очень присматривался.

— Но все же?

— Кажется, Володя с Первомайской… Потом…

— Потом?..

— Федя Шадурский…

— Потом?..

— Остальных пацанов я не знаю.

— Миша говорил о своем отъезде?

— Нет. Уехал неожиданно для всех дня через два, за свой счет. Даже о путевке не стал хлопотать.

— И правильно сделал?

Филиппов промолчал.

— Я спрашиваю: и правильно сделал? — мягко настаивал я.

Филиппов вздохнул, посмотрел мне в глаза.

— Правильно, — наконец выдавил он. И снова вздохнул. — Миша перессорился со всеми ребятами, задирался, как Печорин. У кого-нибудь нервы могли и не выдержать.

— Ты хочешь сказать, что на Шедко нашелся бы свой Грушницкий?

В ответ — снова тягостное молчание.

— Ничего плохого мы твоему Мише не сделаем. Ведь никто нам не пожаловался…

В конце концов, после долгих мытарств я добился от Филиппова показаний, представляющих для нас определенный интерес.

Из показаний А. Филиппова:

«С Мишей что-то случилось в последнее время. Таким он раньше не был. Мог побузить, но не больше других. А недели две-три назад, когда мы виделись в последний раз, я не узнал его. Миша был пьяный, дурной, ко всем приставал. Федя Шадурский что-то сказал ему, и он ударил Федю, тот упал, выбил плечом доску в заборе. Помню, Федя крикнул: «Я свой!» Я подтащил Федю к колонке, привел в чувство. Потом Миша ударил Володю с Первомайской, сбил с ног, разбил губу. Володя — боксер, я удивляюсь, как мог Миша сбить его с ног. Володя упал на кучу песка, и Миша ударил его ногой по лицу. Володя тоже потерял сознание. Его я тоже подтащил к колонке и привел в чувство. Миша ударил еще одного хлопца — с этим я не знаком, — но парень был выпивший и стал обороняться. Я хотел их разнять, Миша замахнулся на меня, но я успел увернуться. Тогда Миша заплакал. Мы подошли к забору и выломали по колу. Миша все плакал. Мы не подрались, но Миша затаил на меня обиду. От ребят я слышал, что Миша уехал. И правильно сделал, ему в Ольховатке не было места. Ребята были злы на него».

Зазвонил телефон, и, бросив Филиппову: «Минуточку!» — я снял трубку. Я слышал, как на том конце провода тяжело, астматически дышит Михаил Прокофьевич.

— Мои дела неважные, — сказал он, и я понял, что Шадурский уперся, ничего дельного не говорит. — Но Борисевич, кажется, взял-таки след… Я имею в виду услышанный тобою разговор в кафе… — И я вспомнил трех девушек, озабоченных судьбой какой-то Тани. — Делишки — дальше некуда. А что у тебя?

— Скоро освобожусь.

— Так приезжай прямо ко мне домой. Женка окрошкой и молодой картошечкой собирается попотчевать. Тогда и потолкуем. Лады?

— Лады. — Я положил трубку. — Ты назвал имя Федора Шадурского, — продолжил я. — Что он за парень?

— Выскочка, — незамедлительно ответил Филиппов.

— ?..

— Лебезит перед сильными ребятами, а слабыми помыкает. Я не очень уважаю его. Скажите, это правда?

— Что — правда?

— Ну, это…

— Ты имеешь в виду новые цены на жидкое мыло?

— Я слышал, что Федя в ларьке нашкодил…

— Он уже арестован.

— Вот видите…

— Шадурский был дружен с Шедко?

— Вряд ли. Что у них общего? Но Шадурский, конечно, гордился бы Мишиной дружбой.

— Миша публично ударил Шадурского. Как ты думаешь, Шадурский простил ему?

— Факт. Мише он все простит.

— В конечном итоге, Саша, мы поговорили с тобою, надеюсь, откровенно. Отъезд Миши Шедко иначе как бегством не назовешь. Что же все-таки заставило его это сделать?

— Перед ребятами было стыдно, — предположил Филиппов.

— В таком случае, почему он запил, почему стал задирать всех?

— Не знаю, сам этому удивляюсь.

— Может, неразделенная любовь?.. Любимые штаны на заборе порвал?.. Ссора с родителями? мастером на заводе?.. Юношеская, вполне реальная, неудовлетворенность жизнью?..

— Понятия не имею. Пьяный, он ни в чем не признавался, а трезвым я его давно не видел.

Но освободился я довольно не скоро — пришел Морковка и попросил срочного свидания.

Он явился, когда я уже поджидал из Ольховатки машину, размышляя о том, что история, рассказанная Филипповым, о некоем Мише Шедко, несомненно, любопытна, но к чему она может привести? Еще к каким-нибудь мелким пакостям, вроде пакостей Федора Шадурского? К обнаружению новоявленного молодого Вертера? А может, тут просто клинический случай, которым надлежит заниматься не нам, а медикам? Но это имя — Шедко — предъявить Шадурскому следует обязательно, посмотрим, как он себя поведет. Тревожило и сообщение Михаила Прокофьевича. Неужели слухи, всполошившие Ольховатку, особенно женщин, небезосновательны? Только этого сейчас нам недоставало…

— Вы хотите дополнить ваши прежние показания, если не ошибаюсь? — сказал я Морковке.

— Да, именно дополнить, вы правы. Не опровергнуть, а дополнить.

— Вот и выкладывайте начистоту, где вы с Ермолик провели ночь на первое июля. Не беспокойтесь, до ее мужа это не дойдет.

Морковка ошеломленно посмотрел на меня и потом, кажется, облегченно перевел дыхание.

— Мне кажется, что вы уже сами обо всем догадались, — сказал он медленно.

— Вы проницательны. Но моих догадок мало, ими не обойтись. Итак, получив отказ от Киселевой, вы переключились на Ермолик. По существу, вам было безразлично — Киселева ли, Ермолик, хоть первая и вдвое моложе…

— Да, это так. Киселева легкомысленная девушка, но строптивая. А с Мариной мы знали, чего хотим друг от друга. Взрослые же люди. Я пожалел ее… Я говорю с вами как мужчина с мужчиной, и вы должны понять меня.

— Благодарю, — склонил я голову. — Вы и не помышляли отвозить Киселеву и Чигиря?

— Мог бы и отвезти. Но я понимал, что они не станут ждать. В Ольховатку я попал около двух ночи, когда с продавцом все было кончено. А точнее, я, можно сказать, даже не въезжал в город, высадил Марину у начала ее улицы. Утро было серенькое, моросил дождь, на улице не было ни души, но Марина все равно пряталась на заднем сиденье и не захотела, чтоб я подъезжал к ее дому. Помню, я подумал тогда: молодчина, умело остерегается! Ведь мы распили с нею еще бутылку коньяка, но она не потеряла голову.

— За восемь двенадцать?

— За восемь двенадцать.

— Где же вы развлекались?

— В лесу, отъехали от шляха всего метров на пятьдесят. Если вам знаком старый шлях, — сразу же за мостом там есть заросшая травой дорога… Я прошу прощения у вас, Дмитрий Васильевич, вы столько времени потратили напрасно…

— Почему — напрасно?

— Но вы же не станете капать на нас! Наше ведь дело неподсудно…

— Увы… Однако же опять у нас не сходятся концы о концами. Подвезли вы Ермолик к ее дому — по вашим же словам, — сереньким утром, то есть не в два ночи. В Лукашевке же объявились лишь около шести. То есть на полтора десятка километров дороги у вас ушло четыре часа…

— Я не успел обо всем рассказать, мы как-то отвлеклись… Прежде чем отвезти Марину домой, мы заехали в парк…

— Новый, старый? Тот, что возле Кильдимовки?

— В кильдимовский… И вот часа в три к машине подошли два парня. Попросили закурить. Марина угостила их, а потом, чтоб они поскорее отвязались, отдала им последнюю бутылку коньяка…

— Щедрая женщина… — не удержался я.

— Щедрая… — вздохнул Морковка. — Короче, расстались мы около пяти часов утра… — Он помолчал. — Пожалуйста, не говорите Марине, что я во всем сознался. Сделайте как-нибудь так, будто сами докопались… Она умоляла меня молчать. Даже деньги предлагала. Но я, пораскинув мозгами, понял: буду молчать — загремлю в тюрьму. Я давно собирался виниться, но мною руководило ложное понимание порядочности. Я искренне прошу у вас прощения, Дмитрий Васильевич… Мне можно идти?

— Погодите. Кто вел переговоры с парнями, от которых вы откупились коньяком и сигаретами?

— Я. Марина слова не обронила, из машины не выходила. Она не знала их, и это не удивительно — молодые, а она ведь на виду, ее все здесь знают. Парни попросили закурить, и Марина протянула им из темной машины пачку. Они отошли, но уходить как-то не торопились. Тогда Марина шепнула мне, чтоб я отнес им бутылку — мы одну уже выпили, эта была вторая, — отнес и сказал, что у нас семейный праздник, пятая годовщина свадьбы, и пусть мальчики выпьют где-нибудь за наше здоровье. Ребята послушались и ушли. Но зачем вам нужны все эти подробности? Ведь главное я сказал…

— В их поведении ничего странного не было?

— Они были «на взводе». А так — ничего. Очень обрадовались коньяку…

— Каковы они из себя?

— Я не присматривался. Один — высокий, блондин, совсем мальчишка. А второй — маленький, чуть выше штыковой лопаты… — Морковка натянуто улыбнулся собственной шутке. — Мы хотели одного: поскорее отвязаться от них. Или вы опять мне не верите и будете искать этих свидетелей… свидетелей нашей непричастности к убийству?

— Теперь я верю вашим показаниям. Да ведь фокус в том, что Денис Андреевич Чигирь был убит неподалеку именно от кильдимовского парка. И мне хотелось бы знать, с кем это вы там повстречались…

Так одна за другой либо лопались, либо ставились под сомнение версии по Лукашевке. Господам Случаю и Стечению обстоятельств было угодно подбросить их слишком много, пустых, отвлекающих внимание. Собака, возможно, была зарыта вовсе не здесь, хотя оставалась еще Киселева с ее окружением и внезапно наметилась цепочка Чигирь — Филиппов — Шедко… Подумать только, сколько времени морочил нам голову один лишь Морковка.

Если же Лукашевка вообще ни при чем, убийство может оказаться непреднамеренным. И тогда расследование при нынешнем положении вещей усложнится во сто крат.

Я позвонил Вариводе и сказал, что его обществу, пусть не обижается, на ближайшую пару часов я предпочту все же общество Гурина и Шадурского. Старик ответил, что составит мне компанию, коли так, в КПЗ.