Из Лукашевки я возвращался машиной, присланной Вариводой. Наши шоферы — люди воспитанные, без надобности разговоров не начинают, и если тебе угодно молчать — пожалуйста, молчи, в претензии мы не будем. Я и молчал, уже наговорившись досыта, и неспешно думал о проведенном в Лукашевке дне. Лишь однажды шофер, с лица застенчивый, смешливый и юный, из армии, видно, недавно пришел, нарушил молчание. Над полем низко — из рогатки достанешь — кружил «кукурузник», опылял картошку, зараженную, судя по всему, колорадским жуком (огороды, окаянный, хотя бы не зацепил, сады не опылил!), потом сел за копанями возле небольшой деревни, пробежал к темной купе старых деревьев и стал. Должно быть, вышли ядохимикаты. Шофер, проследив за моим взглядом, усмехнулся:
— Там магазин. У летчика «Прима» кончилась…
Я улыбнулся. «Прима» так «Прима», и полез в карман за той же «Примой», гродненской — иных сигарет не курю, только в крайнем случае.
Да, но что я увозил из Лукашевки?
Прежде всего уверенность, что покамест мне ясно, что многое не ясно. Например, почему Ермолик именно 30 июня передала под расписку деньги Чигирю, если прежде подобного не бывало?.. (Сама пригласила его на работу, давно знала его и — под расписку…) В какое время она и Морковка приехали в Ольховатку, в какое расстались?.. Где и чем занимался Морковка всю ночь на 1 июля?.. И так ли уж безобидно окружение Киселевой, как хотелось бы думать?..
Ермолик всеми силами пытается отвести следствие от Лукашевки, нервничает, но в то же время ведет себя так, будто у нас не может быть подозрений на ее счет… Киселева, напротив, спокойна, хотя и понимает, что у нее с алиби дело похуже, чем у других… Ермолик терпимо, даже с каким-то материнским покровительством относится к Морковке, Киселева — с очевидным презрением, но обе не допускают мысли, что Морковка может иметь какое-либо касательство к убийству. Тот же малодушничает, недвусмысленно намекает на Киселеву и, если потребуется, готов, пожалуй, обвинить и Ермолик, продать весь божий мир — лишь бы выпутаться самому…
Мне претило думать, что Тамара Киселева соучастница преступления, скажем, наводчица, пусть даже невольная. Она не настолько наивна, за внешней ее холодностью, за кажущейся, мнимой неразборчивостью в связях — по-моему, здесь во сто крат больше зависти, сплетен, нежели правды, — таилась душа чистая, целомудренная, я не сомневался в этом. Она носит маску некоего пренебрежения, если не высокомерия, и это понятно, девочка избалована чрезмерным вниманием мужчин, ей это льстит, как льстит всякой нормальной женщине, в противном не устоял бы мир, но она успела подустать к своим девятнадцати годам, и что-то дальше будет?.. Впрочем, зачем загадывать, Дмитрий Васильевич, твои пророчества никому не нужны, от них ничего решительно не изменится, обратись-ка лучше к нынешнему дню.
Братья Филипповы… Этих мальчиков мы с Вариводой исключили из наших списков почти напрочь, несмотря на ералаш, который они подняли в магазине. У меня еще сидел Грибонеедов, мы перебивались с ним с разговора по существу на разговоры на отвлеченные темы, на тары-бары-растабары, когда на улице раздалась джазовая музыка. Она приближалась и, громкая, бесцеремонная, истязала душу. Это со включенным магнитофоном к сельсовету шествовали братья Филипповы. Ни минуты без музыки, как «ни дня без строчки»…
Я допускал, что они вот так же заявятся и в мою комнатушку, но нет, выключили на крыльце.
Мальчишки погодки, старшему семнадцать, учится в ГПТУ, младший бросил школу, лынды бьет, но нынче намеревается вроде бы тоже пойти в училище. Оба белобрысы, румяны, высоки, я со своими ста восемьюдесятью сантиметрами чувствую себя возле них неуютно. Легкие рубашки навыпуск едва скрывают юношескую хрупкость, худобу.
Да, согласны, они некрасиво вели себя вечером 30 июня, но кто же думал, что так трагично закончится тот день… К Чигирю у них никогда никакой вражды не было, хороший был дед, честное слово, товарищ следователь, и мать хорошая, и бабка ничего, жалко их, но что поделаешь, коль в одном месте ветер свищет…
30-го, позавтракав, они отправились в лес по землянику. Набрали двухлитровый бидончик. На обратном пути, примерно, в полдень, завернули в поселок торфозавода, где живут знакомые ребята, — проголодались, захотелось хлеба, лука, огурцов с грядки. Но на самом краю поселки их остановила Вера, молоденькая женка заводского механика, что ли, они ее плохо знают: «Хлопчики, мне помощь нужна, а муж — на беду — в командировке…» Работа оказалась пустячной, однако веселой: предстояло выгнать из дома мух, налетевших от близкого хлева. Но хозяйка усадила их сперва за стол, налила под яичницу по стопарику самогонки. Потом сама — «вы мне все горшки с цветами посбрасываете», — приставляя табуретку, лазала по подоконникам, маленькая, крепенькая, тянулась к гвоздям, прибитым под потолком: занавешивала постилками окна. И, наконец, распахнув двери, со смехом сообща выгнали мух из затемненных комнат. Потом снова сидели за столом, ели землянику, жгли свечку, слушали негромкий проигрыватель…
Да, верно, выпив вина, чувствуешь себя взрослым… «А как, по-вашему, чувствует себя взрослый, выпив вина?» — «Ну как…» — растерялись, не приходило прежде в голову…
Хозяйка встала сполоснуть бидончик из-под земляники, Павлик тоже было встал, но зацепился за ножку стола. «Знать бы заранее, где упадешь, соломки бы подослала!..» — засмеялась Вера (гороховой, зло подумал я, — на ней курчавые детки получаются). Вера попыталась устроить Павлика на тахте, Саша стал помогать ей, но тоже загремел. «Эх, мужик!..» — в сердцах сказала Вора. Кончилось тем, что раздосадованная хозяйка выпроводила их в конце концов домой: «Шагайте и по-быстрому…»
А потом был обоюдный провал в памяти, развезло, видно, по дороге, ведь солнце еще припекало, около восьми, оказывается, озоровали в магазине, разбили стекло, оскорбили Дениса, заведующую. Потом спали в пуньке на сене и в одиннадцать, пробудившись, слушали «Маяк», огорчились из-за проигрыша минчан и оттого пошли в сторожку к дядьке Куницкому за вином. Эта старая шельма знает свое дело туго: вино дает с готовностью, но с пятидесятикопеечной наценкой, будто в ресторане. Если же в долг, наценка увеличивается до рубля. Наутро обе порожние бутылки из-под дешевого «Вермута» были предъявлены следствию, круг замыкался…
Сегодня, во время этих моих бесед, в Лукашевку дважды звонил Варивода. «Я ведь чего звоню?.. — невозмутимо сказал Михаил Прокофьевич. — Я только что узнал из газет, что минское «Динамо» вновь продуло. Представляешь?..» Я не представлял, поскольку не очень-то интересуюсь футболом. Михаил Прокофьевич, кажется, тоже был не ахти какой болельщик. Просто подал голос, не вылущилось ли случаем зерно. «Ну и как там на Западном фронте?» — без всякого интереса в голосе спросил он затем. «На Западном фронте без перемен…» (Лукашевка и в самом деле была к западу от Ольховатки, и сейчас наша черная «Волга» катила аккурат на склоняющееся к горизонту солнце.) Мы шутливо, как придется, кодировали разговор, потому что не было в общем-то особого доверия к телефону, тут всякое может быть и поберечься не мешает. (По телефону, кстати, каким-либо образом могла быть передана в Ольховатку информация о деньгах в кармане Чигиря…) Мы обращали наш разговор в несерьезный внешне треп еще и потому, что покамест не было неожиданных, обнадеживающих результатов, что червячок совести, как ни крути, точил нас, и юмор, пусть не всегда удачный, хоть немного, да поддерживал «морально-боевые силы личного состава», если прибегнуть к языку нынешних военных…
Мы въехали в Ольховатку, старую часть города — сады, заборы, кирпичные и деревянные дома, колонки у перекрестков. Где-то здесь проживала Ермолик.
— А что, братец, — сказал я шоферу, — кроме этого шоссе есть какая-нибудь дорога на Лукашевку?
— Да, проселок, бывший шлях.
— Час от часу не легче!..
— Но я не знаю, можно ли по нему проехать. До армии ездил, два года назад, а теперь не приходилось. По шляху ближе, ведь шоссе прокладывали на Покровск, а на Лукашевку бросили ответвление… То есть проехать-то проедешь, но душу на колдобинах вытрясешь. — И, помолчав, спросил: — Куда вас отвезти?
— В гостиницу, — отвечал я. Надо было принять душ, слегка передохнуть, прежде чем идти в КПЗ. — А вы можете возвращаться в прокуратуру.
На площадь, на которой размещались райком, исполком, гостиница и несколько магазинов, из боковой улочки вывернула «скорая». С сиреной и включенной мигалкой, она пошла на красный свет светофора, лавируя в поперечном потоке враз сбросивших скорость машин и напоминавших сейчас понуро разбредшееся стадо. Я ведь и сам нередко езжу на машинах, оборудованных синими мигалками и сиренами, правда, на машинах милицейских, и нам вот так же уступают дорогу, и мы вот так же летим на красный свет. Но всегда, когда вижу «скорую» (почему-то кажется, что и она попала в беду), когда я ощущаю ее требовательность, нетерпение и одновременно мольбу о прощении за поднятый на улице переполох, мне бывает не по себе. Жалко человеков, дай-то бог здоровья всем добрым людям…
Мой номер, однокомнатный, с телефоном и крошечной «сидячей» ванной, был на третьем этаже в конце коридора, сразу за «люксами». С одним из этих «люксов», под № 323, на моей памяти была связана прескверная история — истории не скверные, увы, это ведь не для нас, они больше подходят газетчикам.
Я уже работал старшим следователем, но занимался не преступлениями против личности, как сейчас, а расследованиями хищений социалистической собственности. Впрочем, классификация преступлений у нас довольно условна, ибо они нередко смыкаются, это, как правило, звенья одной цепи.
Мы гонялись по нескольким смежным областям за ловкими авантюристами, и эта погоня привела меня в Ольховатку — следовало установить, как, когда и через кого в руки преступников попали в большом количестве этикетки, отпечатанные местной типолитографией и предназначенные для консервов ольховатского мясокомбината. Дело в том, что то в одном городе, то в другом на оживленных улицах внезапно появлялись лотки, с которых торговали мясными и рыбными консервами, расфасованной в полиэтиленовых мешочках красной икрой. Товар, естественно, шел нарасхват и уже через полчаса кончался. За лотками прибывал «Москвич»-пикап, и все следы тотчас простывали. А в мешочках вместо красной икры изумленные граждане обнаруживали подкрашенное вареное сорго в банках вместо кеты, горбуши, крабов, тресковой печени, свиной или говяжьей тушенки — зеленый горошек, кабачковую икру, перец, баклажаны или голубцы. Подобным образом несколько сотен банок кабачковой икры, благо хоть качественной, сошло за свиную тушенку ольховатского мясокомбината. Преступников изобличили тогда не в Ольховатке, за тысячи километров от нее — обо всем этом я вспомнил лишь потому, что в ту пору мне пришлось заниматься одновременно и историей вокруг номера 323.
А суть ее такова.
В одной благополучной семье вконец отбилась от рук дочь-десятиклассница, променяла школу на легкие знакомства. Как-то среди дня ее мать забежала домой посмотреть, чем занимается доченька, в какой компании курит «БТ», зубрит фразы по русско-шведскому разговорнику, но квартира была пуста. Тут затрезвонил телефон. «Машка?» — спросил мужской голос. «Да», — ответила мать (ее голос был очень похож на дочерин, даже старые знакомые путали). «Это я, Сеня Фолитарик. Уже четко четыре часа, а тебя все нет. Мы же ждем…» — «Но я не могу сейчас, я могу в семь». — «Ну ты даешь!.. Ладно, приедь хоть к семи». — «А куда?» — «Как договорились… — удивился голос. — В гостиницу… И Лелю, конечно, прихвати». — «Ясненько, ясненько», — игриво сказала Машкина мать любимое словечко дочери.
Она печально знала эту голенастую девицу по имени Леля, и оттого знала ее родителей, уважаемых людей, бывших партизан, и сразу же поехала к ним. А потом — вместе с ними в гостиницу. На вопрос, в каком номере проживаем Фолитарик, дежурный администратор ответила, что он здесь не проживает, он здесь работает — сантехником, надо спуститься в цокольный этаж, там его обитель.
Сеня Фолитарик — прыщеватый человек лет тридцати, в бакенбардах, с крупным серебряным перстнем на мизинце — оказался в своей комнате, накручивал диск телефона.
«Девочек ждешь?!»
«Нет, каких девочек?..» — опешил он.
«А Машку?! А Лелю?! Так вот, она — это Машка, а я — это Леля!.. Гад, да мы такую мразь из автоматов стреляли!..»
Тут заверещал телефон. Машкина мать опередила растерявшегося Фолитарика.
«Маша, ты? И Леля с тобой?.. Умнички!.. Так поднимайтесь ко мне, 323-й «люкс»…»
Лелин отец побежал за милиционером, мамы понеслись в 323-й. В номере из-за столика с приготовленными коньяками и закусками им навстречу встал респектабельный господин, давно перешагнувший сорокалетний рубеж; ослепительная улыбка застыла на его смуглом лице жалкой гримасой. Нервы мам не выдержали, лицо расцарапали они этому господину. «В Одессе фрайеру везет, да?! На деньги и на шалав?!» Досталось и коридорной: «Ты что же, гнида, за мандарины несовершеннолетних девчонок в номера пропускаешь?!» Сбежалась вся гостиница, главное поняла, мнения разделились. Оскорбленный фазан прыгающими пальцами все пытался набрать экстренный номер милиции. «Да вот и милиция!» — истерично крикнула ему Лелина мать, указывая на подоспевших мужа и милиционера.
При обыске у мошенника изъяли десять месячных командировок с Кавказа в Ольховатку.
«А ты, оказывается, смелая у меня, мать, — сказала потом Машка. — Ты не представляешь, с кем связалась».
…Я прошел в свой номер, разделся и залез под душ.
Покамест я думать не думал, что и на этот раз, в этот мой приезд в Ольховатку, судьбе будет угодно подсунуть мне новое, дополнительное дело, самым тесным образом переплетенное с делом по убийству Дениса Андреевича Чигиря.