Вдоль узкой дороги, мощенной булыжником, от самой Ольховатки зеленели непролазные посадки молодой сосны. Потом впереди показался старый темный лес. Но когда подъехали ближе, я увидел, что это вовсе не лес, это кладбище, обнесенное стеною из тесаного валуна. Было похоже, что теперь хоронили где-то в другом месте — надгробия были давнишней работы. Среди деревьев, возле ворот, мелькнула бело-голубая церковка. На высокой плите, внезапно высвеченной для меня солнцем, я увидел серого кота, который непостижимо спокойно сидел себе и умывался — пророчил гостей… И сразу же за кладбищем потянулись дома Лукашевки.

Наш запыленный снаружи и изнутри ПАЗ развернулся на площади и приткнулся к бетонному навесу, автобусной остановке. Площадь была образована стороною сквера, магазином, где одновременно торговали и продуктами, и промтоварами, сюда же выходила аптека, парикмахерская и чайная (небось «борщь с вежей капустой»). Я скользнул взглядом по прибитой табличке — чайная открыта до восьми вечера — стало быть, жизнь моя будет несколько облегчена, я ж не праздным туристом заворачиваю в Лукашевку, и не час, не день проведу здесь. Наверно, удастся испить и натурального молочка, летом в сельских чайных оно обычно.

На столбе гремел репродуктор, из чего я заключил, что в сквере певчие птицы не селятся, вытурили и зяблика, и скворца, даже грач летит стороною, а жаль. Воробьи, вон они, прыгают на дороге — прилегающая улочка называется по старинке Золотаревской, а по ней хороший конь недавно прошел, ночью овес конь жевал — веселым чирикающим голодранцам все нипочем или это лишь кажется?.. В открытую калитку вышел лохматый пес «дворянской» породы, по имени Шарик или Волчок, сел в пыль и, перебирая передними лапами, прочертил задом полосу поперек дороги. Потом встал, засеменил по улице, свернув кольцом хвост, — с кем бы обнюхаться, с кем подраться?..

Но что у нас там со временем?.. Без четверти двенадцать. Значит, в запасе еще полчаса — через полчаса в сельсовет на беседу (правильнее, — на допрос, но вот хоть убей — не люблю я этого слова) придет ко мне Марина Аркадьевна Ермолик, заведующая магазином, в котором работал покойный, затем — Тамара Киселева, молоденькая продавщица, за нею — сторож магазина Куницкий, потом экономист колхоза Тимофей… фамилию подзабыл, овощная фамилия, то ли Бурачок, то ли Редиска, ну да на первый раз простительно, к тому же есть она у меня, эта фамилия, повторена в протоколах неоднократно, затем после короткого перерыва на обед должен прийти шофер колхоза и, наконец, братья Филипповы, один из них — учащийся ольховатского ГПТУ, возле которого, кстати, жил Чигирь, а второй давно не учащийся, но и не работающий — свидетели по делу, а может, и не только свидетели…

Кроме того, надо будет потолковать с председателем исполкома сельсовета Колоколовым и уже вечером, в ольховатской КПЗ — с Гуриным, трактористом местного колхоза, осужденным за хулиганство и ныне ожидающим этапирования, но, возможно, имеющим к нашей истории самое непосредственное отношение. Словом, дел по делу невпроворот.

Но время пока терпело — в том смысле, что до начала бесед оставалось полчаса, — и я заглянул в магазин. За продуктовым прилавком, там, где прежде работал Чигирь, стояла пожилая женщина неброской внешности. Чувствовала она себя несколько стесненно — конечно, новенькая, да к тому же оказалась на месте погибшего, да такая каша не разбери-пойми…

А за штуками ткани, перед стеллажом, заваленным туфлями-сапогами-пинетками-сандалетками, скучала юная крашеная блондиночка с длинными ресницами, в синем подрубленном халатике, прикрывающем крепкие стройные ноги разве что символически, — несомненно, Тамара Киселева.

Покупателей было мало, вся торговля шла во второй половине дня, почему магазин до недавнего ЧП закрывался около десяти вечера (вместо девяти по расписанию), когда народ возвращался с ферм и полей, из Ольховатки, когда «добавляет» и прочее; да и зарплата по утрам нигде не выдается.

Тамара равнодушно скользнула по мне взглядом, села на табурет, закинув ногу на ногу, стала глядеть в окно, и, признаться, я понял, отчего молодые люди ищут с нею знакомства, голову теряют. В день гибели Чигиря к ней прикатили из Ольховатки двое парней, потом сходили в чайную и вновь вернулись, промаячив около магазина в общей сложности полтора часа. Сами понимаете, что здесь кроется еще один ход… Но, впрочем, обо всем по порядку, не то мы с вами завязнем, как в смоле, запутаемся вконец.

Я без труда нашел сельсовет, где меня уже поджидали председатель Колоколов Василий Николаевич — дядька в годах, крупный, с мясистым лицом, в очках, поднятых на лоб, в льняной прохладной тенниске, и «деревенский детектив» участковый инспектор Полозов Иван Иванович — белозубый малый лет тридцати, мой лукашевский помощник, так сказать, — офицер связи.

— Такая беда, пним, а они себе разгуливают на свободе, водку пьют, пним. И все же вы надеетесь раскопать это дело?

— Надеюсь, — отвечал я, озадаченный странным словом «пним», которое Василий Николаевич произносил совершенно невнятно, как бы пробрасывая его и стыдясь перед незнакомым человеком. Потом уже, с которой попытки, догадался, что это «пним» просто-напросто трансформация слова «понимаете» — без окончания, с единственной гласной.

— Располагайтесь у нас свободно, — сказал Василий Николаевич, — водичка вот в графине, телефон, пним, если что… А пообедаем, может, у меня? — И он взглянул на Полозова, на Ивана Ивановича. Тот смущенно пожал плечами.

— Да у вас чайная небось экстра-класса? — шутливо возразил я, большой нелюбитель стеснять людей.

— Ну посмотрим, посмотрим, — сказал Василий Николаевич и ушел, по-прежнему неся очки на лбу, как забойщик-стахановец на довоенных плакатах — лампочку.

Полозова я тоже отпустил — надо было на всякий пожарный случай обойти всех вызванных, и с минуту на минуту должна была появиться Ермолик.

Вот первые показания, которые она дала Вариводе, сейчас самое время вспомнить:

«30 июня хорошо шла выручка, поэтому работали почти до одиннадцати вечера. Потом закрыли магазин, сдали сторожу. Как обычно, поехали в Ольховатку все вместе — я, Денис Андреевич и Тамара. Еще в магазине я передала Денису Андреевичу недельный отчет и дневную выручку — 1512 рублей, чтоб он назавтра сдал в кассу в сельпо. Конечно, это надо было сделать мне самой, но на утро намечалось собрание пайщиков, и еще я хотела получить товар.

На другой день я ожидала автобус, чтоб ехать на базу. Какой-то незнакомый мужчина спросил: «Как вы себя чувствуете?» — «А как я должна себя чувствовать?» — «Так ведь Дениса убили!..» Я вскрикнула, чуть не хлопнулась в обморок, села не в свой автобус, выскочила, потом подцепила какой-то бензовоз и обо всем узнала уже в сельпо. Когда добралась до Лукашевки, магазин оказался опечатанным ревизорами».

«Вопрос. Не угрожал ли кто-нибудь Чигирю? Не было ли в последнее время каких-либо происшествий в магазине?

Ответ. Нет, не было.

Вопрос. Кто, кроме вас, знал об этих полутора тысячах? Что они у Чигиря?

Ответ. Никто.

Вопрос. Вы передали деньги под расписку?

Ответ. Да, вот она.

Вопрос. В Ольховатке вы все вместе вышли из автобуса?

Ответ. Нет, я первая».

Кажется, все ясно. Но это только так кажется… Уже следующие материалы поставили все с ног на голову.

Из протокола допроса свидетеля Тамары Киселевой:

«Вопрос. В какое время вы закрыли магазин?

Ответ. Как всегда, около десяти. (А по Ермолик — почти в одиннадцать.)

Вопрос. Почему же не уехали сразу? Чем вы занимались целый час в Лукашевке?

Ответ. Не знаю. Не помню.

Вопрос. Вы были предупреждены об уголовной ответственности по статье 177-й за дачу заведомо ложных показаний. Вам непонятно содержание этой статьи?

Ответ. Понятно.

Вопрос. Почему же вы «не помните», что было с вами вчера?

Ответ. Я помню, как же, я просто не поняла вопроса. Мы опоздали. Мы вернулись в сторожку и ждали там.

Вопрос. Кто это «мы»?

Ответ. Я и Денис Андреевич.

Вопрос. Разве Ермолик с вами не было?

Ответ. Она закрыла магазин и ушла к каким-то своим знакомым, сказала, что доберется домой и без автобуса.

Вопрос. Значит, вы ехали с Чигирем вдвоем?

Ответ. Да, я же сказала. (А по Ермолик — ехали втроем.)

Вопрос. Много ли было в автобусе пассажиров?

Ответ. Нет. Кроме нас — три-четыре человека. Я не обратила на это внимания. Моя остановка перед остановкой Дениса Андреевича. Моросил дождь, было очень темно. Денис Андреевич спросил: может, мне сойти с тобою, проводить до дома? Но я отказалась, хотя пугалась каких-то предчувствий.

Вопрос. Вы знали о деньгах, которые Ермолик передала Чигирю?

Ответ. Марина Аркадьевна передала их при мне. (По Ермолик же выходит, что передача денег происходила без свидетелей. Для чего она тут «темнит»?)

Вопрос. Кто еще знал или мог знать?

Ответ. Возможно, о деньгах слышал кто-нибудь еще, но я не уверена в этом. Впрочем, вся же Лукашевка знает, что выручка в магазине на ночь не оставляется, хотя кассир сельпо и приезжает за нею раз в год по обещанию. Обычно деньги возила заведующая».

Из протокола показаний шофера автобуса, следовавшего рейсом Лукашевка — Ольховатка:

«В Лукашевке сели продавец, которого все звали Денисом, и девушка-магазинщица. Судя по проданным мною билетам, были еще двое пассажиров. Я не запомнил их».

(А все ли пассажиры были «обилечены»? Ведь в одиннадцать вечера под шелест дождика за окном хорошо спится человеку, если даже он и контролер автобазы…)

Из протокола показаний сторожа лукашевского магазина:

«Когда я шел на дежурство, то встретил братьев Филипповых. Хлопцы были веселые, но я не обратил на это внимания, потому что веселые мужчины в деревне — привычное дело.

В магазине Денис показал разбитое окно. Сказал, что не дал Филипповым вина и они разбили. (Так, а Ермолик покрывает Филипповых. Какая в этом нужда?..)

Вино хранится у нас в сторожке, в ящиках. Я спросил разрешения у Дениса, можно ли брать вино. Потом он подсчитывал, на сколько я напил, а жена меня ругала. Когда все уехали, опять пришли Филипповы и я дал им вина в долг.

Вопрос. В какое время вы заступили на дежурство?

Ответ. Я пришел к десяти, но мне сказали погулять до одиннадцати. Все сидели в сторожке, но я не видел, кто там был. Ко мне на улицу выходила сама Аркадьевна.

Вопрос. Как уезжали работники магазина?

Ответ. Денис и Тамара — на автобусе, а Аркадьевну увел Тимка-каменист».

Все эти показания были записаны на магнитную ленту, а затем перепечатаны на машинке, то есть прошли известную редактуру и во многом утратили ту прелесть, что всегда проскальзывает в показаниях письменных — живописный словарь, невероятные обороты речи, сквозь которые подчас очень трудно продраться. Но слово «каменист» не было заменено ироничным Михаилом Прокофьевичем на само собою разумеющееся здесь «экономист».

Вообще же, в нашем деле аккуратность в ведении дел играет большую роль, и работы Михаила Прокофьевича были образцовыми. Свое детище не подавай на лопате, как заметил один из мастеров Палеха…

Тимофей Морковка, колхозный экономист, собственные показания записал сам каллиграфическим, достойным писаря генерал-фельдмаршала графа Паскевича, почерком:

«Я хотел покататься на «козлике» с Тамарой, но повез Марину Ермолик. Я сам живу в шофера на квартире и взял машину».

Из первых показаний братьев Филипповых… так, эти ничего не помнят. Конечно, легче всего валить грехи на зеленого змия, это он все, проклятый, а мы в целом — паиньки…

Из показаний Колоколова, председателя исполкома сельсовета: скандал в магазине был, за мною прибежали, чтоб помог утихомирить мальчишек-дебоширов — я ведь рядом живу…

Из показаний матери Филипповых: я сама малограмотная, дети росли без отца. Сын Саша приходил домой всего три раза пьяный, а Павлик еще меньше, может, два раза. Что случилось с Павликом, которого выбросили из магазина, я не знаю… В одиннадцать часов сыновья слушали радио про спорт («Спортивный выпуск» «Маяка», стало быть), никогда не пропускали, потом собрались идти к сторожу за вином. Я смолчала, а бабушка начала ворчать…

Она сидит предо мною, Марина Аркадьевна Ермолик, молодящаяся особа моих лет, роскошная шатенка, капризные пухлые губы, в глазах плохо скрытое волнение и тревожная выжидательность. Ермолик в белых кримпленовых брюках, синей курточке на двух металлических застежках, на груди отороченный белой тканью карман с вышитым пунктирным якорем, большой отложной воротник тоже оторочен, на правой руке обручальное кольцо, на левой — перстень с рубином, часы на батарейках минского производства. Невольно вспоминаю то ли быль, то ли анекдот, как одна старшая сестра знакомила с младшей: «Мы с нею близнецы», — а спустя несколько лет представляла уже как свою старшую…

И еще: не «голова у меня болит» — «у меня мигрень»…

— Марина Аркадьевна, — начал я, — можете ли вы что-нибудь добавить к тем показаниям, которые давали следователю Вариводе?

— Но я не знаю, что в первую очередь интересует следствие. Все произошло так глупо, дико…

— Следствию еще в самом начале было необходимо, чтобы вы рассказали начистоту, как прошел тот злополучный день — 30 июня. Но мы перевели немало пленки, бумаги и чернил на вашу неправду, хотя вы были предупреждены и предупреждаетесь вновь об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.

— Да, я знаю, — поспешно согласилась Марина Аркадьевна.

— И «больше не буду»?

— Да, не буду. Но неужели вы подозреваете кого-нибудь из нас?

— Мы не вправе не подозревать, — вздохнул я в ответ на этот женский вопрос. — Здоровое подозрение есть хорошая основа для успешной работы, как говорил один мой знакомый. Здесь почти ни у кого нет алиби… С вашего позволения, я включу магнитофон, это ускорит работу.

— Включайте, — покорно согласилась Марина Аркадьевна. — Вы уже знаете о Филипповых. Я не хотела, чтоб преступников искали в Лукашевке. Это может перессорить всех. Вы уедете, а нам здесь работать. Случай с Филипповыми… — Она замялась, подыскивая слова. — Этот случай можно считать обычным, что ли. Ну, не дал Денис Андреевич мальчикам вина, обозвал сопляками, выставил за дверь — они наговорили гадостей и ему, и мне, окно вот разбили. Бывает…

— Эти мальчики угрожали Чигирю, — вставил я, хотя понимал, что эта пара юнцов скорее всего отпадет, если только они не действовали чужими руками: наутро следствию были предъявлены и сотрудниками магазина опознаны две бутылки из-под «Вермута», которые Филипповы получили в долг от сторожа уже в двенадцатом часу ночи, — вино было из той партии, что хранилась в сторожке. («Аскафен», — сказали мальчишки.)

— Угрожали Чигирю… — Марина Аркадьевна пожала плечами: дескать, если принимать такие угрозы близко к сердцу, как же тогда жить?..

— Марина Аркадьевна, в течение нескольких дней вы упорно продолжали отрицать факт выпивки в магазине в тот вечер. Подговорили Киселеву и Морковку, они тоже сперва давали ложные показания, пока наконец благоразумие не взяло верх и эти двое не сознались. Но вы стояли на своем даже на очной ставке с Киселевой и Морковкой…

Марина Аркадьевна провела кончиком языка по губам.

— Да, конечно, вот с этой выпивкой, — торопливо сказала она. — Вы знаете что — я боялась и просила не говорить, что мы немножко выпили с Денисом Андреевичем. Я, наверно, запутала вас, я боялась и вообще… Вы знаете что — мне уже дали строгача, но ведь могут и передумать и вообще… с работы снять…

— Успокойтесь, пожалуйста, — обронил я: лицо Марины Аркадьевны пошло пятнами, речь стала сбивчивой.

— Господи, — продолжала она, — и когда это только кончится! Я и думать не думала, что вы способны докопаться…

Способны докопаться!.. В двадцать один сорок пять они закрыли магазин, но не успели за полчаса к автобусу, конечная остановка которого здесь же, на площади, и уехали, во всяком случае Чигирь и Тамара, в начале двенадцатого. Сотрудники сельпо, самого же магазина, жена покойного и соседи в один голос утверждают, что Денис Андреевич хмельное брал в рот крайне редко, а уж тем более в рабочее время. Варивода установил, что он не заходил в железнодорожный ресторан, но вот в его крови экспертиза обнаружила 1,2 промилле этилового алкоголя, то есть человек скончался в состоянии легкого опьянения. Так откуда же оно, спрашивается?

Заполняя в протоколе допроса Морковки его анкетные данные, Михаил Прокофьевич сразу же обратил внимание на то обстоятельство, что день гибели Чигиря и день рождения свидетеля совпадают. Морковка не стал отрицать, что отмечал свое двадцатипятилетие с дружками в чайной до ее закрытия, а затем, около девяти вечера, пришел в магазин — искал культурного и веселого, желательно женского общества. Но о выпивке в сторожке вначале не проронил ни слова. Это позже он показал:

«Я спрашивал Марину Ермолик, допрашивали ли ее по делу убийства, и сказал, что меня допрашивали. Я ей сказал, что я не сказал, что мы пировали в магазине. Она сказала, что ты правильно сказал. Я сказал, что за выпивку рассчитаюсь позже».

Хорошо, конечно, что ты нам об этом сказал, хотя все равно бы сказал, никуда бы не делся. Да беда в том, Тимофей Морковка, что ты до сих пор не все нам сказал, вот ведь в чем дело. Заметался вдруг, осознав, почувствовав, какие тучи сгустились над твоей головой, сделал уступочку следствию…

— Что еще, Марина Аркадьевна, вы решили вместе с Киселевой и Морковкой утаивать от следствия?

— Вы же все знаете…

— Нет, не все.

— Я передала Денису Андреевичу деньги в присутствии Тамары. А потом поминутно вспоминала о них, беспокоилась…

— Это нам известно.

— Вероятно, о деньгах знал Морковка… Но вы не думайте о нем ничего плохого!..

Я кивнул.

— Денис Андреевич и Тамара уехали автобусом…

— Это тоже известно.

— А меня отвез Морковка…

— И это. Кроме некоторых мелочей. Почему, например, вы не поехали автобусом?

— Ну, на «козлике» ж приятней ехать, почти легковая машина.

— Но ею управлял нетрезвый человек!

— А это совсем не было заметно. Морковка, вы знаете что, человек молодой, крепкий.

— В Ольховатке вас мог остановить постовой милиционер…

— Я с самого края живу. Где там постовые и вообще…

— Как долго вы оставались в Лукашевке после Чигиря и Киселевой?

— Мы не оставались, мы сразу же поехали вслед…

— И догнали автобус?

— Нет, даже не видели.

— Морковка подвез вас прямо к дому?

— Да.

— К вам заходил?

— Нет, поехал в Лукашевку.

— Где же он катался до утра?

— Почем мне знать! — произнесла Марина Аркадьевна с вызовом, но в глазах ее была паника. — Может, поломался в дороге…

— Никакого собрания пайщиков не ожидалось. Для чего вы передали деньги Чигирю?

— Наверно, я перепутала день… И потом, я собиралась получить товар.

— Значит, вы предполагали, что назавтра утром у ваг не будет времени на сдачу денег в кассу. Но утром, как ни торопились — ехали даже на бензовозе, словно на такси, — вы появились в сельпо лишь после одиннадцати…

Марина Аркадьевна тягостно молчала.

— Вы появились в правлении сельпо, когда из Лукашевки уже вернулись ревизоры, опечатавшие магазин…

— У меня болела голова, — выдавила Марина Аркадьевна наконец. — Раскалывалась, хоть и выпила всего ничего. С непривычки…

Я отпустил ее, в общем-то ничего не добившись. Она поднялась со вздохом облегчения, будто все самое страшное в ее жизни заключалось именно вот в этих минутах разговора со следователем.

Хотелось бы мне верить, подумал я, глядя ей вслед, что ты намеревалась наутро просто отоспаться…

Во дворе, на лавочке у крыльца, своей очереди уже дожидалась Тамара Киселева. Она сменила халат на легкое платье с круглым вырезом на груди и сочла необходимым еще больше подвести губы, глаза, выщипанные брови. На фальшивых ресницах дрожала тушь. Крашеные соломенные волосы падали на плечи, на висках были завиты кудряшки-завлекалочки. На руке — желтое кольцо из пластмассы, в ушах — клипсы из той же пластмассы. Кажется, за этой грошовой бижутерией ездят в Прибалтику, с ума сойти.

И все же, как ни усердствовала, она не могла погасить очарования, подаренного ей природой. И зачем тебе весь этот маскарад, дурочка?..

Тамара присела к столу, и я не заметил и тени волнения на ее лице. Либо совершенно непричастна, либо умеет владеть собою. Но — посмотрим.

— Так… — пробормотал я, найдя ее анкетные данные, предваряющие протокол первого допроса. — Киселева Тамара Федоровна… девятнадцать лет… место рождения — поселок городского типа Красная Заря… русская… незамужняя… беспартийная… восемь классов… была учеником продавца, ныне — продавец магазина… из крестьян… не судилась… постоянное место жительства — Ольховатка, Гоголя, 9… Частная квартира, видно?

— Частная.

— Я тоже жил на первых порах на частной. Да еще с семьей. Хорошего в этом, конечно, мало. В другое время, может, мы и поговорили бы с вами на эту тему. Но сегодня надо попытаться найти общий язык в вещах иного толка. Согласны?

Тамара не ответила, едва заметно качнула головой. Лицо ее оставалось холодным, непроницаемым. И глаз не отводила. Совсем не деревенская простушка, подумал я.

— Повторите, пожалуйста, все, что вы рассказывали прежде, — попросил я. Повторять бы ей все равно пришлось, но я надеялся, что она, вдобавок, сама себя «разговорит».

Ничуть не бывало: рассказ ее был малоэмоциональный, серенький, нам знакомый. Исключение составляло лишь то, что 30 июня в перерыв, когда она обедала в чайной, за соседним столиком в обществе двух незнакомых ей мужчин уже сидел Морковка. Последний подходил к ней несколько раз, приглашал на вино, но она отказалась.

— Вы ожидали парней из ольховатского депо, Помаза и Глушцова?

— Почему я должна была их ожидать? — Тамара взглянула на меня, кажется, с сочувствием, повела плечами. — Я даже не знала, что они вернулись из командировки. Нагрянули как снег на голову.

— Куда же они ездили?

— Куда-то на Волгу. В Астрахань, по-моему. Работали там на тепловозе. Помаз машинистом, а Глушцов помощником.

Ну, здесь как раз наоборот, вспомнил я: Глушцов машинистом, хотя на три года и моложе своего товарища. Вслух же сказал:

— И воблы небось привезли? Икряной?..

— В основном деньги. А рыбу, если и была, так раздарили симпатичным попутчицам.

— И много, если не секрет?

— Попутчиц или денег? — усмехнулась Тамара. — Хвастали, что рублей по пятьсот вроде бы в месяц выходило. Но я не помню, не могу точно сказать, мне это безразлично. А вам — нет?

— К сожалению… — Я побарабанил пальцами по столу. — Нам приходится иногда считать чужие деньги. Даже лезть в чужую душу, рыться в чужом белье. И обычно непрошенно. Но что поделаешь? Работа такая, шут бы ее побрал, и кто-то должен ее делать, чтоб не страдали невиновные.

Я повторил мысль, которую высказывал много раз и прежде, не очень-то, правда, позаботившись о форме выражения. Я просил наперед прощения за вопросы, которые могут показаться несколько нетактичными, в другой обстановке — склочными, приглашал, как духовник, к откровению и обещал сохранить в тайне это откровение. Другого выхода, увы, у меня просто не было, да простит нас, грешных, все сущее, хоть мы и действуем его именем…

— Простите, но чего они хотели от вас, зачем приезжали?

— Звали в ресторан, — опять усмехнулась Тамара. — Хотели, чтоб ушла с работы пораньше.

— И вы отказали?

— Как видите.

— Давно вы с ними знакомы?

— Месяца три-четыре. Да и то шапочно. Как-то в клубе ко мне подошел Глушцов — и все, потом он уехал. Я и фамилии-то хлопцев узнала лишь во время следствия.

— Не припомните содержания разговора с этими молодцами?

— Какого разговора?! — изумилась Тамара, и легкая улыбка впервые скользнула по ее губам. — Помаз заливал, что его друг ездил на заработки специально из-за предстоящей свадьбы, моей и Глушцова. Представляете? А Глушцов молчал, пьяненько, застенчиво улыбался.

— Все это происходило в магазине?

— Да. Я насилу отвязалась от них.

— Как же вы расстались?

Тамара вздохнула, вполуприщур взглянула на меня.

— Глушцов погладил мою руку. Вот так. — И провела по моей руке кончиками пальцев — быстро, бережно, едва ощутимо. — Раз вы требуете откровенности, — пояснила она, словно извиняясь.

Мы помолчали.

— С Морковкой, надеюсь, вы лучше знакомы? Что вы можете сказать о нем?

— До сих пор я знала его тоже только наглядно.

— В лицо, что ли?

— Ну да, в лицо. — И добавила: — Наглядно.

Хорошо, пусть будет «наглядно». Нам это все равно.

— И никогда раньше он к вам не подходил, не заговаривал? Не приглашал, скажем, на танцы, в кино, ресторан?

— Ну, на ресторан он не раскошелится. А на танцы звал, с месяц назад. Тогда я и отшила его в первый раз: отойди, дяденька, от тебя землей пахнет…

Внутренне я улыбнулся: девятнадцатилетней девчонке уже двадцатипятилетний мужчина кажется безнадежным.

— Вы могли бы смертельно оскорбить его… — заметил я.

— Пусть не лезет. И потом: его не очень-то оскорбишь.

— Однако вечером, когда Морковка пришел в магазин, вы не отказались от его компании…

— Я ж была не одна!

— Морковка переключился на Марину Аркадьевну?

— Спросите об этом у нее сами!..

Вот-вот, этот мой вопрос как раз из разряда «нетактичных»…

Но, поколебавшись, Тамара вдруг рассказала:

— Сперва он снова приставал ко мне — то носки ему покажи, то пылесос. «Зачем он тебе, пылесос?» — «Я ж квартиру, Томочка, получаю, в новом коттедже». — «Так быстро?» — «Почему быстро… Я ж все-таки начальство». — «А-а». — «Пойдем после работы, покажу…» — «На ночь глядя? А потом тринадцать километров под дождем пешедралом?» — «Зачем? Я отвезу. Возьму у Леньки машину и отвезу. Или у меня переночуешь». — Тамара бросила на меня дерзкий взгляд. — Я засмеялась и сказала: «Где ж я буду спать? С твоей хозяйкой, что ли?» — «Зачем? В пуне сено свежее… Ты не спала еще на сеновале, в дождик, с добрым молодцем?..» Здесь в магазин явились хлопцы Филипповы. Дядя Денис стал выпроваживать их, разгорелся скандал. «Ты, дед, не очень, не очень! — говорил Сашка. — Вот тебе трояк, а вино я и сам возьму!» — И схватил с прилавка чужое вино. Дядя Денис пытался отнять бутылки, и тут Сашка высадил локтем окно. Прибежала из подсобки Марина Аркадьевна: «Денис Андреевич! Стекло стоит рубль — дайте им сдачу с тройки!» — «Не нужна мне сдача! Я пойду и вон те два окна высажу! Как раз на трояк! И — квита!» — «Я тебе высажу, сопляк! — Это Денис Андреевич. — Научись сперва делать то стекло, а потом высаживай!» А Морковка тем временем все читал инструкцию к пылесосу. И я побежала к Колоколову за подмогой. А когда вернулась, то сказала ему: ну и дрянь же ты!.. Он вроде бы даже надулся, но потом снова подошел ко мне. Поздравь, говорит, у меня сегодня юбилей — четвертак исполнился, а в двадцать пять пора обзаводиться собственным гнездышком… «Поздравляю. Обзаводись». Он попросил у меня денег, чтоб отметить день рождения. Но я не дала, у меня их не было, а брать из кассы… Тогда он ушел к Ермолик и больше не трогал меня. После выпивки мы с Денисом Андреевичем остались ждать автобус, а они пошли за машиной. Сказали, что приедут за нами.

— Но не приехали?

— Мы их не ждали.

— Они обогнали автобус?

— Нет. Автобус забрал нас минут через пять, до города ехали быстро, без остановок. Я вам откровенно признаюсь: Морковка знал о деньгах, он для меня ничто, но это не его работа. Не тратьте на него зря время.

— Может, у вас есть свои соображения на этот счет?

— Нет, я не знаю, я даже представить не могу, кто мог бы такое сделать. Нет, не знаю, честное слово, не знаю. Но не Морковка и не Филипповы.

— А сама заведующая… — уронил я, словно размышляя вслух. Но Тамара решительно перебила:

— Нет! Да и зачем ей деньги?

— Мне кажется, что вы сейчас вполне искренни, — сказал я то, что думал. Я не мог не верить своей интуиции, хотя именно эта девочка изо всех известных нам свидетелей (и подозреваемых) последней видела Чигиря живым. — Зачем же вы запутывали следствие в первые дни? Из солидарности с Мариной Аркадьевной?

— Магазин Марины Аркадьевны на хорошем счету. Звания, вымпелы, премии… И она боялась, что выпивка в магазине станет известной.

— Такая уж это редкость, невидаль… А за себя не боялись?

— Нет. Что со мной может случиться? Да ничего.

— Однако за несколько минут до гибели Чигиря вы пугались каких-то предчувствий, — напомнил я. — Он даже хотел проводить вас до дома…

— Денис Андреевич был очень порядочный и добрый человек. Он был добр ко всем. Мне, например, всегда говорил «доченька», «девонька». Я ревела, как по отцу, когда узнала о случившемся.

— В автобусе все было тихо, покойно, ничего подозрительного не произошло?

— Нет. — Тамара отрицательно помотала головой. — Я сказала бы сразу, если бы заметила хоть что-нибудь. Когда я выходила на своей остановке, в автобусе кроме Дениса Андреевича и шофера никого не оставалось. Денис Андреевич смотрел на меня и улыбался. Но улыбался, знаете, как-то невесело… С грустью какой-то, жалостью… Теперь я понимаю, почему он так улыбался. Он что-то чувствовал, он все уже знал. Я девка отчаянная, а тут мне стало не по себе. Даже тошнота подкатила. И страх обуял. Домой я бежала, как полоумная. Он улыбался, будто просил пощады, прощения, но я о нем совсем не думала, ни капельки не беспокоилась, вообразить не могла, что  э т о  произойдет. Дрожала за мать, за отца, с детства дрожала, а все остальные казались какими-то вечными, смерть других людей — несерьезной… Я, наверное, глупости говорю?

— Нет, нет, продолжайте, пожалуйста!

— Да что продолжать! Мне очень хочется, чтоб убийцу поймали. Но иногда, знаете, думаешь: человека нет, и уже не вернешь, что толку, поймают или не поймают… Не поймают, так, может, сам себя казнит…

— Это случается, Тамара, но крайне редко, поверьте мне, — возразил я. — И мы не знаем, какой новый фокус преступник выкинул или еще выкинет. Во всяком случае тихонько сидеть, как мышь за веником, он уже не в состоянии.

В дверь заглядывал молодой человек с большими залысинами. Как я понял — Тимофей Морковка, колхозный экономист, хотя вначале должен был прийти сторож магазина. Чуть позже выяснилось, что участковый Полозов с высунутым языком бегает по всей Лукашевке, разыскивая его, и потому прежде времени прислал Морковку. Ну, да ладно, сыщется и сторож.

Морковка окинул Тамару пренебрежительным взглядом, разминулся с нею и, суетливо улыбаясь, вошел в мою комнатушку. Впрочем, точнее будет — внес себя, как это нередко делают люди, расположенные к ранней полноте и совсем неплохо думающие о собственной персоне.

— Доброго добра, товарищ Скоморохов, — сказал он. — Вы меня приглашали?

Я пожал плечами.

— Ведь вы — один из главных свидетелей по делу… — Я подчеркнул слово «свидетелей», что было воспринято с явным удовлетворением, хотя на его залысинах и проступала россыпь меленьких капель — вряд ли только из-за июльской жары.

— Буду рад помочь следствию. Правда, это впервые в моей практике, — по-прежнему улыбаясь, сказал Морковка. — Надеюсь, вы к нам надолго? — тоном гостеприимного хозяина озабоченно добавил он.

— Я хотел бы завершить следствие в день-два.

— Жаль, — протянул Морковка и быстро поправился: — Жаль в том смысле, что у нас отличные леса, озера. Здесь можно отдохнуть.

— Я использовал отпуск в мае, — солгал я (за прошлый год еще не брал).

— Вы сказали — за день-два? Но ведь это так сложно!

— Во всяком случае — не просто. И днями тут, конечно, не обойтись.

— Желаю вам успеха. — Он определенно брал инициативу в свои руки. — А когда закончите — у вас, конечно, своя машина, можно взять груз, — когда соберетесь домой, в нашем колхозе надо будет выписать баранины по нашей цене — всего по рублю за килограмм.

— Что же, это мясо может выписать каждый? — полюбопытствовал я.

— Да нет, что вы! — всплеснул руками Морковка. — Но я помогу. Ведь мы свои же люди…

— «…пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм»?..

Морковка насторожился.

— Это ж мой эпиграф к выпускному сочинению!.. — вспомнил он. — Маяковский!..

— Да-да, Маяковский… А за предложение спасибо, — насмешливо сказал я, — постараюсь тоже учесть. А теперь о деле. Пожалуйста, со всеми подробностями — как вы отметили свое двадцатипятилетие?

Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, кто сидел предо мною. Как говорится, из молодых, да ранний, чинуша, деляга и, скорее всего, прохвост. Я смею так думать, я смею думать обо всем что угодно, но не имею права выдавать свои чувства поведением, отношением к допрашиваемому. И уж тем более давать оценки вслух. По крайней мере, — на первых допросах, насколько бы мне ни был неприятен человек. (Читатель, возможно, заметил, что даже теперь, по прошествии длительного времени, когда я выборочно привожу записи моих бесед, я всячески стараюсь избегать комментариев подобного толка. Даже теперь — в силу привычки — стараюсь отстраниться…)

— Как отметил?.. — разочарованно переспросил Морковка. — В тот день совершилось убийство…

— К сожалению.

— Рассказать обо всем, даже сколько взял и с кем?

— Рассказывайте обо всем.

Морковка покосился на магнитофон, откашлялся, точно ему предстоял выход на сцену.

Это было унылое изложение уныло проведенного дня. Несмотря на то, что в конторе в эту пору много работы (конец месяца, квартала), около двенадцати ему удалось уйти, чтоб с честью отпраздновать «четвертак». Сперва выпил дома, самую малость, с квартирной хозяйкой (сам хозяин был в районе — возил на «козлике» главного агронома, да и непьющий он вообще), потом встретил Безмена Василия и Глухотко Сергея — залетных строителей, шабашников, переклавших по договору колхозную конюшню и теперь ожидавших расчета, был приглашен ими в чайную, поскольку в руках у них было две по рубль тридцать семь (две бутылки вина, разумеется. Бедные виноделы!.. А может, все верно, может, здесь не вино, а так, крепленая фикция его и название никакой существенной роли не играет, коль свободно подменяется ценою или этими словечками: «чернила», «аскафен», «гербицидовка»). С шабашниками Морковка пошел с удовольствием — время близилось к закрытию чайной на обед, и скоро, он знал, должна подойти Киселева, потому что перерывы в работе чайной и магазина совпадали. Киселева всегда обедала с работниками чайной, так договорились, видно. Я же хотел, не буду скрывать, взяв для храбрости, поговорить с нею, продолжал Морковка. Когда хлопцы-шабашники узнали о моем юбилее, то это дело решено было сбрызнуть: взяли еще три по рубль семьдесят две, потому что по рубль тридцать семь кончилось. В магазин бегал Безмен — лично у меня были затруднения с деньгами. Вели себя пристойно — хоть окна и были раскрыты, выходили курить во двор, — в чайной работают отзывчивые люди и не хотелось их обижать. А те, в свою очередь, вошли в наше положение и во время перерыва не погнали нас.

— Тут и явилась Киселева?

— Да. Я приглашал ее к нашему столику, но она отказалась. Странно, я же все же не простой…

— Что значит — «не простой»?

— Ну, руководящий. А она вообще никому не отказывает.

— С чего вы это взяли?

— Так по ней же видно! Да и люди говорят.

— Но вы, кажется, имели на нее довольно серьезные виды?

— Чтобы очень, так не очень. Конечно, я надеялся ее перевоспитать, ведь в двадцать пять пора обзаводиться собственным гнездышком. К счастью, я вовремя разочаровался в Киселевой, решил насчет ее вопрос. Легкомысленная девушка. У нее сегодня один, а завтра другой. Вот и тридцатого июня два каких-то подозрительных типа увивались около Киселевой. Этих людей никто у нас в Лукашевке раньше не видел — я уточнял. Ведь это важно для следствия?

— Почему же — «вовремя разочаровался»? Разве вы не ради нее пошли того же тридцатого вечером в магазин, не ее звали кататься на машине, рассчитывали, простите, всего три недели назад на близость?

— Я, наверно, не ясно выразился. Я разочаровался уже потом, после убийства продавца. Я с ней, можно сказать, теперь не здороваюсь.

— Вы настолько оскорблены ее отказом?

— Ну что вы, портить нервы из-за всякой ерунды! Просто мне не нравятся компании, которые она водит.

— У вас появились какие-либо новые сведения о ее компаниях? Вы с нею не здороваетесь, ею не интересуетесь — откуда же?

— Новых сведений нет, это правда, но теперь я убежден в ее легкомыслии.

— Убедились, судя по всему, именно с момента гибели Чигиря?

— Именно с того момента.

Морковка несколько раз озабоченно поглядывал на часы. И наконец он сказал:

— Извините, но мне надо срочно позвонить в контору…

— Позвоните.

Он крутнул три раза диск телефона, свел брови на переносице:

— Полина Георгиевна, — сказал он, — вы дождались процентовок из ПМК? Какую сумму выставляют эти бездельники?.. Ого!.. Но этот номер у них не пройдет!.. Председатель! Ну и что председатель, если за финансовую дисциплину отвечает Морковка!.. Да, я скоро освобожусь, мы побеседуем еще немного с товарищем. Сосредоточьте, пожалуйста, все процентовки на моем столе!.. — И поклал с досадой трубку. — Жулик на жулике сидит, жуликом погоняет… — неискренне начал он, но я вернул его на бренную землю:

— Как закончилась ваша пирушка в чайной?

— В восемь часов, — вновь нахмурил брови Морковка, не сразу переключаясь на прежнюю тему разговора, — к закрытию чайной, Безмен принес бутылку шампанского, чтоб стрельнуть в потолок в мою честь. Распили с женщинами, что работают на раздаче. Ребята пошли проводить их в Лозу — так называется та сторона Лукашевки (Морковка показал пальцем за плечо), ну а я, как известно, зашел в магазин, о чем искренне сожалею. Киселева стала опять издеваться — может, у нее были какие-нибудь свои планы, а я мешал ей? Я не настаиваю на таком варианте, но вполне допускаю, — так вот, когда она стала издеваться, насмешничать, я рассердился и сказал, что угощаю всех.

— А между тем денег у вас не было…

— Ну, в долг. Я думал — свои же люди… Заведующая согласилась, закрыла магазин и все пошли в пристройку (опять показал пальцем за плечо), в которой сторож сторожит и хранится вино… Ну, а дальше вы все знаете…

— Чигирь, Ермолик и Киселева выпили втроем бутылку водки, вы же пили вино. Закусывали полукопченой киевской колбасой, нарочанским частиком, маринованными огурчиками производства совхоза «Любань» и черняшкой ольховатской пекарни, — усмехнулся я.

— Все верно! — с восхищением всплеснул он руками. — Правда, продавец-то и пить не пил, был какой-то чахоточный…

— О том, что Ермолик передала деньги Чигирю, вы знали?

— Знал… Сначала не знал, а потом знал… — понурился Морковка.

— Ну да, это судя по протоколам допросов…

— Мне не хотелось впутываться не в мое дело, поймите меня, пожалуйста, товарищ Скоморохов… Какое я имею отношение к этим деньгам, к продавцу?

— Когда Ермолик согласилась ехать с вами: до выпивки в магазине или позже?

— Какое это имеет отношение к нашему вопросу?

— Самое прямое.

— До выпивки я разговаривал с нею немного наедине, но я не помню, когда пообещал отвезти всех в Ольховатку. Кажется, я только шепнул, что у меня нет денег… Кстати, я не одну ее хотел везти, это все подтвердят.

— Да, но какой был смысл Чигирю и Киселевой ждать машину, за которой вы отправились на край села (я тоже показал пальцем за плечо, хотя это было явно не то направление), если через пять минут прибыл автобус?

— Не знаю. Мое дело было предложить…

— Машина стояла во дворе дома, в котором вы квартируете. Вы взяли у Грибонеедова, хозяина и шофера, ключ зажигания… Ермолик вместе с вами в дом не заходила?

— Нет.

— Где же она вас ждала?

— На улице, неподалеку.

— Это в дождь-то? Отчего же не поднялась хотя бы на крыльцо, под застрешек?

— Я обернулся мигом. — И внезапно обрадовался, вспомнив: — Она ждала на перекрестке под липой!

— Ермолик хотела, чтоб о ее прогулке с вами знало как можно меньше людей, не так ли?

— Возможно. Деревня есть деревня, не мне вам объяснять — пойдут чесать языками, что было и чего не было. А у нее ведь семья. Будешь потом ходить как оплеванный.

— Автобус вы не догнали?

— Нет.

— Отвезли Ермолик домой и без проволочек поехали обратно?

— Безусловно. — У Морковки получилось: «бэзусловно».

— В Лукашевке появились, по показаниям Грибонеедовых и колхозных пастухов, около шести утра. Что случилось в пути?

— Буксовал. Дорога ремонтировалась, пришлось ехать кругом.

— Вы утверждаете, что подбрасывали под колеса камни, ветки, но спустя сутки не смогли с уверенностью показать ни одного места, где буксовали…

— Да лихо его знает, где буксовал! Темень, дождь… И хмельной трошки был. Вот за это я готов понести наказание… Грибонеедову, кстати, я дал нагоняй — не видишь разве, что человек пьян? Зачем даешь машину?..

— С Грибонеедовым теперь разберутся и без вас… Стало быть, буксовали. А поломаться вы не могли — водительских прав у вас нету, машину не знаете, — научились только крутить баранку…

— Буксовал, товарищ следователь, ей-богу, буксовал!..

— Отчего же? Как известно, на любых дорогах наилучшая проходимость у государственных машин…

— «Козлик» — не государственная собственность, — слабо улыбнулся Морковка, — колхозно-кооперативная…

— Допустим, — вздохнул я. — Вы свободны. Пока свободны.

О том, во сколько Ермолик появилась дома, нам никто ничего, кроме самой этой пары, сказать не смог: ни соседи — эти не видели и не слышали, ни ее родные — муж был в отпуске, возил заболевшую пиелонефритом десятилетнюю дочь в Трускавец на воды.

Довольно логично соединил быль и небылицу, подумал я о Морковке, как вдруг: «Темень…» Ночь на первое июля, пусть даже дождливая — одна из самых коротких в году. В три часа светает.

Сторож лукашевского магазина Иван Ильич Куницкий… Я уже видел его, когда околачивался в магазине, но не предполагал, что это он. Там, кстати, произошла довольно забавная сценка.

Привезли хлеб, и пока разгрузили машину, у прилавка собралась очередь в пять-шесть человек. Я заметил объявление, написанное на листке из ученической тетради: согласно постановлению райисполкома на каждого члена семьи отпускается не более двух буханок хлеба. Конечно, подумал я, кормить скотину печеным хлебом не дело, но если не хватает, скажем, кормового зерна, комбикормов — тогда чем? Не щебенкой же — на одной траве да картошке далеко не уедешь. Получается заколдованный круг: повсеместно частной скотине, несмотря на некоторые ограничения, скармливается добротный печеный хлеб, его хватает, а того же зерна для продажи или производства комбикормов — не хватает…

Пожилая продавщица, занявшая место покойного Чигиря, была лукашевской и подушно знала каждую семью — это я понял тотчас: она отпускала хлеб, не спрашивая, кому сколько нужно или дозволено, если угодно. Молчком брала деньги, давала сдачу, клала перед покупателем одну, две килограммовых буханки хлеба, а то и четыре сразу, шесть, восемь, двенадцать, и хлеб исчезал и мешках. И тут явился этот мои свидетель Куницкий.

— Здравствуйте! — бодро сказал он от порога, прошел мимо очереди, протянул мятый рубль. — Пачку «Примы», Зиночка, и бутылку вина!

Зина — опять же молчком — подала ему «Приму», отсчитала сдачу и плюхнула на прилавок четыре буханки.

— Да нет, — с легкой досадой сказал Куницкий. — Бутылку вина!

— Какого вина?! Тебя же баба за хлебом послала! — Зина, за которой я вначале замечал некоторую скованность, теперь преобразилась, стала решительной.

— За хлебом баба сама придет, уже собралась.

Куницкий упрямо пытался отодвинуть хлеб от себя, продавщица столь же упрямо возвращала его обратно.

— Не дури головы! Послала баба за хлебом — бери и ступай.

— На кой мне твой хлеб! Я же сказал: пачку «Примы» и бутылку вина.

— В таком случае… — Зина щелкнула на счетах, — гони еще восемьдесят семь копеек.

— Зиночка, дак в долг…

— Не дури головы! — Зина рассердилась. — Живо забирай свой хлеб. — И потянулась за деньгами к следующему покупателю.

Надо было видеть опечаленную физиономию сторожа Куницкого. Даже плечи у него опустились, хоть он и зажимал под мышками по две буханки…

Сейчас он сидит предо мною в потертом сером пиджаке, под которым видна застегнутая на все пуговицы рубашка в крупную «серо-буро-малиновую» клетку, армейских бриджах, в которых он обманул не одно лето и не одну зиму, в новых сандалиях из свиной кожи, купленных скорее всего в «уцененке». Еще в коридоре стащил с головы кепку, помял в темных больших руках, потом с неловкой аккуратностью поклал ее рядом с собою на стул. Загорелое лицо заросло седой щетиною, глаза голубенькие, быстрые, плутовские, ничуть не старые, смущенная улыбка — и та до ушей. Даже через стол до меня доносятся запахи вина и лука, и я думаю — что послал господь на завтрак, пошлет и на вечерю.

Сторожба сторожбою, но в горячую пору, конечно же, он ходит помогать колхозу — за сотки если не ему, так жене положено отрабатывать. Впрочем, сторожба — это так, баловство, отдохновение от дневных забот, никому тот магазин не нужен. Это жене он говорит: «Пошел на службу», — и та проникается уважением. Вон в соседней Букреевке сторожа при магазине нет, но никто ничего пальцем не тронет. Правда, устроили автоматику — проводов понацепляли, коробочек. А может, нам свойственно бояться хитрой машины, как и живого человека?.. Всякие мелкие недоразумения, подобные задержке 30 июня сотрудников магазина и шебуршному визиту хлопцев Филипповых, с легким сердцем мы определяем с ним как досадные помехи в работе. Спал бы себе человек — так нет, «работать мешают»… Словом, Куницкий принадлежит к тому типу простых людей, который пусть не восхищает, но импонирует мне чрезвычайно. Когда же я спросил, отчего он опоздал в сельсовет, он воскликнул: «Дык с конем договорился, каб он сдох! Навоз девать некуда — возил к своим соткам, иху махолку!..»

Я опускаю здесь разговор с Куницким по нашему делу, в том нет особой нужды — он не был предупрежден Ермолик и сразу же дал правдивые показания. «Вот как оно было, товарищ начальник», — с серьезной озабоченностью заключил он.

Куницкий говорлив, мне все время приходилось сдерживать его и терпеливо возвращать к событиям 30 июня. Мои же попытки узнать, как сам он относится к Морковке, Ермолик, Киселевой, окончились безрезультатно. Всякий раз следовал однозначный ответ: «А что? Неплохой человек!..» Или — женщина, девушка, хлопцы… Уже подымаясь со стула, он вдруг огорошил меня вопросом:

— Хочете, я вам козу продам?

— Какую козу?.. — Мне не пристало теряться, но я растерялся.

— Как какую? — Теперь удивился и он. — Обыкновенную. Раньше мы жили не тут, жили в вёсочке, там, за Золотухиным. (Будто я знал, где то Золотухино.) В сорок первом годе, осенью, темно уже было, к моей бабе постучался еврей: пусти, тетка, погреться на печи. А с ним была коза. Этого чертова дива — коз — у нас в вёсочке тогда никто не держал. Пустила баба. А раницей еврей засобирался. «Да куды ж ты пойдешь?.. А козу нашто покидаешь?..» — «Ах, тетка-тетечка! Придут немцы — меня забьют, козу забьют и тебя вместе с нами!..» И ушел. С тех пор и развелись в нашей деревне козы. Переселились в Лукашевку — с собой привели…

Бутылку бы с ним распить, поболтать на крылечке… Я поднимаюсь и, обняв за плечи, провожаю его к двери.

Обедать все же пришлось у Колоколова: тот передал через участкового Полозова, что все готово, стол накрыт, что стынет картошечка, стынет, хозяйка заждалась, и мой повторный отказ выглядел бы неприличным.

— Что ж, надо идти, — полувопросительно сказал я.

— Надо, — сказал Полозов Иван Иванович.

У него здесь, несмотря на близость беспокойного города, все было прежде покойно и мирно. Глухих заборов в деревнях вообще от века не ставили, скотину под замки не прятали, ворот тоже не запирали. Баловали, конечно, сразу после войны, да еще как, но все это не в счет — где тогда было спокойно, если жизнь подчас стоила килограмма колосков или подола мерзлой картошки… Ну, парни задерутся на свадьбе или, скажем, в престольные, в поселке торфозавода из почтовых ящиков регулярно таскают «Советский спорт», тот с женою поцапается, другой навеселе на мотоцикл залезет — таков, примерно, круг лукашевских правонарушений, по ним жить можно. В Лозе, правда, время от времени пакостит человечишко по фамилии Суздальцев, мастер гадить ближнему за шиворот. Этот ночью скосил цветущие помидоры у одного соседа, второму ухнул в колодец ведро солярки, а однажды памятники на кладбище позаваливал. И срок ведь, падло, уже отсидел, чтоб я видел его на одной ноге, а он меня — одним глазом! — отсидел, спалив тещину хату: разложил на полу костер, запер дверь, а затем высадил окно, чтоб пламя не задохнулось. Что же касается гибели Чигиря, то Иван Иванович, не колеблясь, ответил: нет, Лукашевка к ней непричастна. Мне бы его уверенность, сколько времени сэкономил бы…

Иван Иванович запер кабинет, и мы вышли на безлюдную в этот час улицу. Солнце давно сошло с полудня, сияло в белесом, выгоревшем, как ситец, небе, слепило глаза. Его отражали и стены построек из белого силикатного кирпича, и чистые окна, и раскаленная кабина грузовика, стоявшего во дворе чайной, и даже, казалось, сухая пыль на дороге. В сквере, в тени сирени и желтой акации, сидели вялые нахохленные куры с раскрытыми клювами, на выжженных полянах в жесткой желтой траве лениво, коротко отзывались кузнечики, и молчал, точно тоже спекся, репродуктор на столбе.

Колоколов жил на Золотаревской, в двух шагах от сельсовета и торгового центра села. Немолодой сад, огород, цветник, рубленный на чистый угол дом и различные хозяйственные постройки — хлев, сарай с поветкой и тепличка — все это размещалось на положенных сельскому служащему пятнадцати сотках земли.

По скамейке, врытой в кустах смородины, катал обшарпанный грузовичок малыш лет четырех, в панамке и трусиках, — внучек Колоколовых. Увидев нас, он крикнул Полозову:

— Здравствуйте, дядя Катя!

— Вот нерусский! — весело чертыхнулся Полозов. — Семь раз нерусский!.. — И, понизив голос, пояснил: — Катей зовут мою жену. Он слышит все время: Катя да Катя, — вот и решил, наверное, что это фамилия. Или — что?.. Катя в этом доме любимица… Но я не против «дяди Кати», так даже интереснее, мне нравится. Я чуть не заплакал, когда впервые это услыхал!..

На крыльце, вытянув лапы, блаженно спал большущий серый, в белую и черную полоску кот.

— Романов! — укоризненно сказал ему Полозов. — Что же ты валяешься, бездельник?

Кот резво встал, поднял кверху упругий хвост, замурлыкал.

— Рома-анов!.. — гладя его, нараспев приговаривал Полозов. — Ах, какой мудрец!.. Нет, вы посмотрите, какой он мудрец!.. Ах, какой мудрец!..

— Но почему — «Романов»?..

— В честь династии Романовых… А хвост?! Нет, вы посмотрите, какой хвост, какой орган!.. — дурачился Полозов. — Вообще-то в миру его имя «Босяк».

«Дядя Катя», «Романов» — не правда ли, славно?.. Под гимнастеркой у Полозова катаются тугие мышцы, от него исходит ощущение здоровья, целостности, какой-то покамест непонятной мне уютности. И самым полным, пожалуй, определением, применительным к нему, будет «органичность», небеспричинно подзахватанное нашими страждущими современниками. Я думаю, что он, должно быть, счастлив в семье, обожает жену, любит без памяти дочку и доволен работой. Жаль, если пути расследования уведут меня из Лукашевки…

В доме пахло свежевымытыми полами, круглый стол в гостиной, застеленный тяжелой бархатной скатертью и прозрачной пленкой, был заставлен тарелками с домашней ветчиной, салом, салатами. Колоколов достал из холодильника потный графинчик водки, настоянной на длинной — от донышка до горла — ветке зверобоя, да ведь дела, брате, дела, не обессудь, в другой раз. Он был все в той же льняной с лавсаном тенниске, в очках, задранных на лоб, на лице блестела испарина — усердно помогал, видно, хозяйке собирать на стол.

Полозов чувствовал себя в колоколовском доме свободно, как чувствовал, наверное, свободно не только в любом доме лукашевской округи, но и района, области, республики — на своей земле, да ходить с оглядкой?.. «Александра Францевна, — говорил он, заглядывая под края тарелок, — а где же горчица? Не видно горчицы…» Хозяйка, заливаясь краской, всполошенно подхватывалась, но Полозов, успокоительно коснувшись ее плеча рукою, сам шел на кухню, находил горчицу, возвращался, белозубо улыбаясь, густо мазал ею ветчину, промокал слезы удовольствия манжетом гимнастерки и затем, отдышавшись, начинал искать на столе тоже забытый хрен… Дверь с веранды во двор была распахнута, марлевый полог шевелился под легким ветром, надувался, с крыльца заглядывала в дом черная курица, что-то недовольно бурчала под нос. И когда, улучив момент, она подлезла под полог, Полозов встал вытурить ее.

— Куда в лаптях да на паркет? — проворчал он.

Разговор вертелся, разумеется, вокруг событий 30 июня. И более всего меня интересовало участие в них самого Колоколова.

Да, за ним прибежала Тома Киселева, когда мальчишки Филипповы уже разбили в магазине окно и никаким уговорам утихомириться не поддавались. Его же ребята послушались, удалились восвояси, но брали, оказывается, вино около полуночи уже у сторожа — разболтались вконец, безотцовщина, нету на них управы, «пним», прямо напасть.

— Василий Николаевич, — сказал я, — мы затребовали из ГПТУ, где учится старший Филиппов, его личное дело, характеристику. Характеристика неживая, казенная, в ней имеются теперь допустимые тревожные нотки, нелестные оценки. Еще накануне гибели Чигиря они вряд ли были возможны. Но сейчас я хочу сказать вот о чем. Прошлой зимой Александр Филиппов после безобразной пьяной драки попал в вытрезвитель, и в милиции мы обнаружили ваше ходатайство о прощении…

— Не хотелось губить мальчишку, пним, — пробормотал Колоколов. — Ему надо было сдавать экзамены за семестр, а дело пахло судом. Благодаря письму отделался тридцатью рублями штрафа за хулиганство и пятнадцатью — за медвытрезвитель.

— Но наука впрок не пошла…

— Не пошла, — вздохнул Колоколов. — И младшего брата совращает, сцикун.

— Так стоило ли ходатайствовать?

— Ко мне пришла его мать, плакала. Она малограмотная, попросила написать письмо за нее. Я и писал, по-моему, от ее лица…

— Но подписались-то сами…

— Нечаянно, пним…

«Нечаянно…» Эх, голубчик Василий Николаевич, как же «нечаянно», если и по содержанию то письмо — не письмо матери, а ваше, представителя местной власти, и как же нам установить границы, до которых может распространяться подобное милосердие, всепрощающая доброта?..

Но — молчу, молчу, не дело смущать хлебосольного хозяина, ловить на неуклюжих враках, будь оно все неладно. Самое время переключиться на погоду…

Он вошел, чем-то предварительно брякнув в коридоре, от порога, закрывая за собою одной рукою дверь, уже тянул вторую, встряхнул мою — мне показалось, тоже с шумом, и вопросительно, с участием заглянул мне в глаза.

— Салют изо всех батарей!.. Рад с вами познакомиться, Дмитрий Васильевич!.. Прибыли на подмогу местным сыщикам?.. Леонид Грибонеедов, — представился он, громко дыша.

— Грибонеедов… В отличие от Грибоедовых вы, что же, в самом деле не едите грибов?

Я порядком уже устал, мною владела послеобеденная вялость, и этот свидетель в замасленном, расстегнутом на узкой груди комбинезоне со своим живым и, наверное, взбалмошным характером был как нельзя кстати.

— Где там к черту! — бранчливо возразил он. — Только что уплел целую миску мачанки из лисичек! Пан сдурел, дав такую фамилию моим предкам. В вашей фирме, между прочим, не найдется миноискателя?

— Что? — изумился я. Вялость как рукою сняло.

— Миноискателя, — повторил он. — Пан на своей усадьбе закопал золото, это как пить дать, а где — никто не ведает. Мой дед, а он до тридцать девятого года служил кучером у пана, рылся в земле, пока были силы, но ни рожна, если можно так выразиться, не нашел. Теперь сидит в валенках на печи, телевизор смотрит, изводит разговорами об этом кладе. А с помощью миноискателя мы б его быстро — того, — ковырнул он большим пальцем в воздухе.

— А ваш дед, он как насчет… того? — с надеждой спросил я.

— Ну что вы! Душа у деда младенческая, но память!.. Все сказки Пушкина помнит назубок! И, разрешите вам сделать замечание, — «Пана Тадеуша»!

— Ну, хорошо, подумаем на досуге, — пообещал я. — Да вы садитесь, разговор у нас долгий.

— Спасибо, Дмитрии Васильевич! — дернул он головою, сел на стул и тотчас отъехал на нем с грукотом от стола.

— Не за что, Леонид Федорович, — в тон ему сказал я, скосив глаза на протокол допроса Вариводою: все верно, я не ошибся — его звали Леонидом Федоровичем. — Ваш дед возил пана, а вы — председателя?

— Уже отвозился, Дмитрий Васильевич. Теперь я автослесарь. ГАИ лишила прав.

— Надо полагать, справедливо?

Грибонеедов аж подскочил, опять стукнул стулом, коротко вздохнул, словно ему был задан донельзя детский вопрос, и торопливо, снисходительно объяснил:

— Но, Дмитрий, Дмитрий Васильевич! У меня же мать на руках, дед и трое пацанов! Орлы едят, как за себя бросают! Справедливо!.. — фыркнул он. — Но ничего, я оптимист — у меня есть ранчо, а на руках миллион специальностей. Работал на бульдозерах, на экскаваторах, автокранах — я ж грузы поднимал! А в юности бочки ладил, бобров ловил, был пожарным, составителем поездов и даже, представьте себе, каюром — возил почту по таймырским стойбищам. Нарты, дюжина свирепых псов, мешок вяленой рыбы, мороженое мясо, карабин про запас — романтика!.. Домой я вернулся немного писателем, и с тех пор про меня говорят: Джек Лондон из Лукашевки. Словом, проживу!

— Дай бог вам удачи… Однако Тимофей Морковка, не имеющий шоферских прав и будучи вдобавок в подпитии, с вашего ведома ночь напролет катался на машине, за которую отвечаете вы…

— Наша Морковка хоть и плюгавенькая, а с брюшком.

— Такое уж он для вас и начальство, — усомнился я.

— Ого, Дмитрий Васильевич, не скажите! С ним, дело прошлое, ездить в район одна морока. За сигаретами из машины не вылезет, все бегай шофер!

— А вы б не бегали?

— Так посылает!

— Ему самому впору бегать за сигаретами для вас — он почти в два раза моложе.

— Так я ж не курю!

— Ну, коль не курите, тогда бегайте, — сказал я, дивясь логике Грибонеедова. И как только он, наивный, нескладный, расхристанный, живущий словно впопыхах, мог разъезжать по тундре на нартах, где еще не так давно встречи с белым медведем или «полосатиком» не были редкостью, мог сидеть за рычагами экскаватора, автокрана и уж тем более водить машину сегодня, когда, как горох из мешка, высыпали «жигулята», соображал между делом я. Или преображается за рулем и дорога дисциплинирует его?.. Миноискатель, скажите на милость! Идея о кладе, подброшенная деду телевизионным «Экраном приключенческого фильма», ожившей памятью о роскошных панских покоях с зеркальными половицами, амбарах под островерхими бордовыми черепичными крышами с розовыми от рдяного низкого солнца сизарями на коньках, о выездах, охотах, парковой культуре и карповых прудах на немецкий лад, об отопляемой застекленной теплице с ранней зеленью, печатке с панским факсимиле, напольных часах с золотым блюдцем-маятником в гостиной, и одночасье, по разумению деда, затолкнутых в кубышку, эти бриллианты, так сказать, для диктатуры пролетариата — не могло же, в самом деле, все бесследно пропасть, испариться, сгинуть! — и воплощение этой идеи непоседой внуком. Что стар, что млад!..

— Леонид Федорович, почему, кстати, вы оставляли машину у себя во дворе, не отгоняли в гараж?

— До гаража два километра — он на новой колхозной усадьбе. А председатель живет рядом со мною, через пять дворов. Карета может потребоваться в любое время суток: «Леня, подай машину!..»

— Когда вернулся Морковка, вы выходили к нему, разговаривали?

— Я его отчитал! Я бываю очень сердитым! — И надул худые щеки, как хомячок. Но получилось это совсем не страшно.

— Как же он реагировал?

— Да никак.

— Был пьян?

— А кто его знает… Вообще-то он всегда прямоходящий, его трудно свалить. Во всяком случае, пизанским я его не видел.

— Падающим, как Пизанская башня, что ли?.. — не сразу понял я. — Паустовский, возможно, похвально отозвался бы об образности вашего языка…

— И — о воображении. Например, работая шеф-поваром в целиноградском ресторане, я изобрел суп из зеленого горошка. А позже узнал, что у французов, оказывается уже разработан рецепт аналогичного супа и называется он «суп Сен-Жермен».

— Вы и поваром были?

— Кем я не был, так это космонавтом, — хмыкнул Грибонеедов. — Но вам это известно из газет. А вот актером, правда, в любительской труппе, был. Я играл Фирса. Не пропаду!..

— Еще бы, с таким набором самых разнообразных и неожиданных профессий. У «домушника» в чемодане отмычек меньше… Но вернемся, Леонид Федорович, однако к Морковке. Давно он у вас квартирует?

— С год приблизительно.

— Стало быть, у вас должно сложиться определенное мнение о своем постояльце. Что вы можете сказать о его привычках, слабостях?..

— Так я уже все сказал. Гонорливый малый. И, если вас это интересует, — недалекий. К политике равнодушен, в литературе, театре, живописи не смыслит ни бельмеса. За год не посмотрел ни одной программы «Время». Говорить с ним просто не о чем… Помните, что сказал Аракчеев, узнав о вторжении Наполеона в Россию?

— Нет, не помню… Не знаю.

— Что мне до Отечества, воскликнул Аракчеев, скажите, не в опасности ли государь?! Аналогично мыслит и Морковка. Только мелкомасштабно, местечковыми категориями. Или это — до поры до времени? Словом, деньги, тряпки, девочки — вот и все его пристрастия.

— Ну, это не так уж и мало, — уронил я, думая о своем. — Он питает слабость к женскому полу?

— А кто ж ее не питает! Разве что больные люди… Не поверю, чтоб вот вы, например, никогда не блудили хотя бы в мыслях, поневоле, были бы исключением. Признайтесь, признайтесь, не ханжествуйте! Но вы — человек интеллигентный и, надеюсь, умеете держать себя в узде, и потом — у вас на правой руке колечко, а он — не интеллигентный и вдобавок холост…

И вдруг насупился, умолк, ушел в себя. Смотрел в пол, дергая тонким нервным носом и гоняя по скулам желваки. Что за внезапные смены настроения…

— Леонид Федорович… — напомнил я о своем присутствии.

Он мотнул головою, выпрямился на стуле.

— Разболтался я, как три бабы у колодца, — с искренним сожалением произнес он. — Даже противно!.. Не люблю говорить о человеке за глаза, ведь земля тебя услышит и ему передаст… Отпустили бы вы меня на сегодня с миром, а? Пойду хлопну рюмку русской горькой, хоть я и трезвенник, — нервы шалят…

— Ну что ж, ступайте, хлопните.

Грибонеедов аж просиял.

— Дмитрий, Дмитрий Васильевич!.. — воскликнул он с жаром. — Я окажу вам посильную помощь, не сомневайтесь, пожалуйста! С этим делом, я ж понимаю, надо кончать. Я ж понимаю, что благополучие общества зависит от каждого из нас, от нашей доброй воли! Мы ж не в Америке, где безнаказанно щелкают даже президентов, прямо как в ольховатском тире — железных осликов и слоников. Я помогу во всем, в чем только смогу, — не сомневайтесь! Дмитрий, Дмитрий Васильевич!.. — говорил он с чувством. — Всего вам доброго, прощайте или простите — это все равно, как сказал умирающий Даль своим сыновьям. До свидания, держите пари!.. — И пожал мне, вновь сбитому с панталыку, руку.

Наверное, это «держите пари» вылетело случайно, вместо «по рукам». Впрочем, чеховский Фирс тоже ведь ляпал нередко невпопад…

— Леонид Федорович, — остановил я его у порога, — не припомните, как там было у Фирса…

— У пирса? — на лету подхватил он. — Когда мы пришвартовывались к пирсу с полным трюмом рыбы, — а я сперва плавал юнгой, или на языке моряков «ложкомоем», это потом уже третьим механиком, — когда мы пришвартовывались, то кричали девушки «ура» и в воздух шапочки бросали!..

И опять пошло-поехало… Грибонеедов, изображая тяжело груженный СРТ, подняв согнутую в локте левую руку — это была, надо полагать, мачта, — и загребая правой, описал от двери полукруг, «пришвартовался» к моему столу…

Вряд ли он в свое время слушал суфлера. Но зритель смеялся и в обиде не был — любительский спектакль с участием Леонида Грибонеедова…

Держать «конец» я не стал.