Здесь, в Ольховатке, — молодом промышленном городе — у меня еще не было дела, подобного тому, ради которого я приехал сегодня на рассвете. Во всяком случае, хотя бы с внешней стороны.

Три недели назад — 30 июня — около полуночи у своего дома скончался от побоев, от обширного кровоизлияния в мозг гражданин Чигирь Денис Андреевич, пятидесяти четырех лет от роду, продавец магазина сельпо. Рядом с ним была обнаружена хозяйственная сумка, в которой покойный нес две буханки хлеба и три пакета гречневой крупы. Хлеб был втоптан в грязь, пакеты растерзаны ударами ног. Но в кармане Чигиря была обнаружена в полной сохранности дневная выручка магазина, которую он должен был сдать наутро в кассу сельпо, — полторы тысячи рублей и отчет за неделю работы. Чигирь жил на застроенной частными домами улице Кильдимовке, плохо освещенной, но достаточно оживленной — рядом находятся железнодорожный вокзал и автостанция. По всей вероятности, грабителю или грабителям помешали прохожие, хотя никаких свидетелей найти не удалось. Служебно-розыскная собака следа не взяла.

Первым на Чигиря натолкнулся его сосед, он же, сбегав на вокзал, вызвал милицию и «скорую помощь». Еще до прибытия опергруппы и «скорой» милиционеры, которые прибежали с вокзала, задержали первого подозреваемого, некоего Волосевича, который был навеселе, вертелся под ногами и все галдел: «Не имеете права трогать лежащего! Я пятнадцать лет отсидел и законы знаю!..» — то есть нес всякий вздор, выказывал суетливую предупредительность. Не имеете права бить лежащего — это, что ли, он хотел сказать? Волосевич раз и другой смахнул с милиционера фуражку, и его пришлось отправить с его «пятнадцатилетними университетами» в вытрезвитель. Там изъяли свинцовый наладонник.

Всю ночь на месте происшествия дежурил милиционер. Накрапывал дождь, и большой участок улицы пришлось накрыть полиэтиленовой пленкой. С восходом солнца провели фотосъемку, осмотрели каждый клочок земли, провели биологическую экспертизу — здесь же, в Ольховатке, и отправили образцы в республиканский научно-исследовательский институт судебных экспертиз, по слепкам со следов установили размер, фасон и фабрику-изготовителя обуви, в которой тут прошли последние пять-шесть человек, по окуркам — группы крови прохожих и выполнили многое другое, огласка чего покамест нежелательна, потому что составляет профессиональную тайну.

До семнадцатого века в Венеции казнили за выдачу секретов производства стекла. Сейчас на этот счет можно с недоумением и иронией улыбаться, хотя в свое время многим венецианцам было не до улыбок. Ну а здесь, понятно, случай другой, мне просто ни в коей мере не хочется ни на грош поспешествовать преступнику, почитывающему на досуге детективные повести, в его черной работе и усложнять работу свою. Я только могу сказать, что при современном уровне развития криминалистической мысли и техники ни одному из них от возмездия не уйти, и это ясно как божий день, человек — не сверхъестественное существо и всегда оставляет какие-то следы. Все дело во времени.

Дело во времени, но время, увы, не только наш союзник. Потому что за каждый день, что гражданин преступник проводит на свободе, он предъявляет нам счет. И счет печальный.

Хотя со дня гибели Чигиря прошло уже три недели, утверждать, что расследование зашло в тупик или топчется на месте, было нельзя. Эта история оказалась крайне путаной, и ольховатская районная прокуратура и угрозыск, насколько я мог судить по их отчетам по возвращении к себе в область из командировки в Якутию, выполнили большую предварительную работу в различных направлениях. Подозрения насчет Волосевича отпали сразу же — тот сидел в привокзальном ресторане до самой кончины Чигиря. На смертельной ране экспертиза обнаружила следы металлизации, но это не были следы от ударов свинцовым наладонником. И, кстати, никаких пятнадцати лет он не отбывал, покамест два года да после этой истории — пятнадцать суток.

Так вот, отпала версия с Волосевичем, и на руках у нас осталось… на руках осталось более десятка версий других…

В гостинице меня встретила заспанная дежурная и табличка «Мест нет».

— Но для меня должны были забронировать номер, — сказал я.

Дежурная недоверчиво посмотрела на мое удостоверение, покосилась на захваченные про запас зачехленные рыбацкие снасти.

— А-а, — поймал я ее взгляд. — Это — для выходных дней. Или, что же, следователям и выходных не положено?

— У нас что ни командировочный, то и рыбак. Отметит командировку — и на озера, — проворчала дежурная. — Куда только начальство смотрит?

Я устроился в номере, побрился и ополоснулся с дороги и пошел перекусить. Неподалеку, за углом, я знал довольно-таки уютное местечко, там в эту пору — в восемь утра — не приходилось подолгу выстаивать в очередях.

Но сегодня, к моему огорчению, народу в кафе-закусочной оказалось предостаточно. Я терпеливо дождался очереди к кассе, потом — к раздаточному окну и с подносом в руках стоял посреди крохотного зала, не зная, где примоститься.

У двери, за высоким столиком, облокотись на серую, под мрамор столешницу, оживленно переговаривались двое молодых людей. Поскольку перед ними ничего еще не было, я подумал, пока их товарищ выбьет чеки, то да се, я управлюсь со своими сосисками и кофе.

— Занято, — тотчас сказал один из них, впрочем, даже не взглянув на меня.

— Но я, быть может, успею…

— Тебе же, парень, сказали: занято — значит, занято, — веско сказал второй.

Мне за сорок, но говорят мне, старшему следователю областной прокуратуры Дмитрию Васильевичу Скоморохову, это «парень» довольно часто, разумеется, если я не «при параде», не в форме работника прокуратуры; говорят даже девушки, к неудовольствию жены. Просто я сухощав, и вид у меня моложавый. Особой неловкости я не испытываю, меня от этого не убудет, работе не вредит, напротив, подобная неброская несолидность, что ли, только на пользу.

Да, но делать нечего, надо поворачивать оглобли.

Здесь ребята обернулись на дверь, в которую торопливо, боком, входил новый посетитель, очевидно, тот, кого они ждали, и на столе, словно в иллюзионе Кио, появились стаканы. У этого третьего под пиджаком отдувались карманы брюк.

— Свисток, вбрасывание, — сказал один из парней, воровато свернув с бутылки зеленую пробку и разливая ядовито-красное вино по стаканам.

— С восьми утра ударяем по струнам, — сказал я, чувствуя, как предательская краска заливает лицо.

— А тебе-то что за дело? Каждой бочке затычка? Или своего рубля нет?

— Ошибаетесь. Это как раз и есть мое дело, — Меня подтолкнули, и по подносу стала расползаться лужица кофе.

Я пошел прочь, злясь и на себя, и на этих ребят и не желая слушать невнятного бормотанья насчет того, что «мы потихоньку», «давно не виделись», «мы хорошие» и так далее.

Ну-ну, сказал я себе, не скоморошничай, Скоморохов, разошелся, как купчихин самовар, распустил нервишки.

Нашел, где выдрючиваться.

За угловым столиком завтракали три девушки, и одна из них, в красном ситцевом платье, уже вытирала губы салфеткой. Я направился к ним.

При моем появлении девушки, о чем-то разговаривавшие, умолкли.

— Простите, — буркнул я и поспешил уткнуться в тарелку.

Кончала свой завтрак и другая, тоже тоненькая и высокая, точно в таком же красном ситцевом платье, из чего я заключил, что первые две — близкие подруги. А третья, чрезвычайно полная, была в гипюровой кофточке, сквозь которую просвечивали призатопленные розовые бретельки, и по обилию тарелок перед нею с капустным салатом, сардельками в горчице, черным хлебом и кремовыми булочками я понял, что человек либо назначил себе разгрузочные дни и исподволь к ним готовится, либо уже отказался от бессмысленной затеи. Бедняга, подумал я, небось еще и курит, чтобы сбить аппетит.

Я крепко помешал их беседе и, всячески стараясь напустить на себя отрешенность, стал глядеть в окно. Толстушку прямо распирало от любопытства, я не мог не заметить этого даже боковым зрением.

— Неужели Таня отказала Толику? — громким шепотом сказала она. — Такая была любовь, аж завидки брали… Через три дня хотели ж играть свадьбу…

Подруги в красных платьицах промолчали.

— И почему она примчалась к нему среди ночи на ТЭЦ, вызвала на проходную?..

— Это только у тебя, Машка, все легко получается. Выскочила за своего Володеньку, не дождавшись восемнадцати.

— Стыдно признаться, — хихикнула толстушка, — я ж была в положении… — Она передавила вилкой сардельку пополам, из-под вилки брызнул горячий сок. — А что она сказала?

— «Ты не знаешь, что случилось со мной… На меня напали…»

— А он?

— «Если тебе трудно говорить, то не надо. Я ничего не хочу знать…»

— А она?

— Твердила одно и то же: «Ты не знаешь, ты не знаешь!..» И плакала.

— А он?

— Мы больше ничего не знаем, Машка. — Подруги в красном отвечали попеременно и с явной досадой. А досаждал, наверное, им я, совсем необязательный, по их пониманию, за этим столиком человек. — Мы встретили Толика около кафе, он сам ничего не понял. Отпросился сразу же на работе, побежал за нею на квартиру, поднял весь дом, а хозяйка сказала, что Таня уехала несколько дней назад в отпуск и с тех пор не появлялась.

— Она же поехала в деревню готовиться к свадьбе, — сказала толстушка.

— Ну да.

— А этой ночью почему-то оказались в Ольховатке, на велосипеде, и с нею что-то случилось. Заехала к Толику — и опять уехала, — предположила толстушка.

— Да так выходит… Ты сколько теперь весишь?

— Стыдно признаться, — вновь хохотнула Машка, — девяносто шесть. А молока, девочки, у меня совсем мало, — шепнула она доверительно. — Знаете, бывают мясо-молочные коровы, а бывают только мясные.

Я в смущении допивал свой кофе. Ей-богу, лишь люди Машкиных форм могут быть такими милыми простофилями.

— Послушайте, — ахнула она, — а может, на Таню напали «маски»? — Толстушка никак не могла оставить прежнего разговора.

— Кто их знает…

— Что же теперь делать, девочки?..

Я вышел из кафе и, закурив, остановился возле газетного киоска, принялся рассматривать обложки выставленных здесь книг и журналов. Я ждал девушек.

Наконец они появились. Машка дожевывала на ходу булку.

Я прошел за ними до городского почтамта. Убедившись, что они работают именно здесь, — Машка сразу же села к окошку приема телеграмм, по-хозяйски сгребла и сдвинула в сторону заполненные бланки, навела свой порядок, — я поторопился в районную прокуратуру.

— Прикатил, голубчик, — бесцветным голосом встретил меня Михаил Прокофьевич Варивода, вставая навстречу и гремя стулом. — Эти преступнички, знаешь, житья не дают, — ворчливо пожаловался он, кивнув на стопку рыхлых и тонких дел. — Не могут безобразничать там, где следователь помоложе, чтоб им ни дна ни покрышки. Из-за них я на старости лет рыжик от поклевки леща уже не отличаю. Говорю как на духу, истинную правду, поскольку знаю об уголовной ответственности по статье сто семьдесят седьмой УК за дачу заведомо ложных показаний…

В его голубых добрых глазках мелькнула ирония, но простоватое круглое лицо оставалось деланно непроницаемым. Я любил старого чудака и всегда был рад встрече с ним. Мы обнялись.

Варивода работал следователем ольховатской прокуратуры уже без малого тридцать лет и, несмотря на то, что возился-то он все эти годы в основном с народцем пакостным, оставался добродушнейшим человеком. Каждый новый день он принимал как благо и говорил, что по утрам его все же реже будит телефонный звонок о ночном ЧП, чем петух, самое жизнелюбивое существо на свете.

Михаил Прокофьевич прошел всю войну, «прошел пехом и прополз на брюхе пол-Европы», толкал в танкоопасном направлении или волочил за собою пушчонку сорок пятого калибра, шагал с минометным стволом на спине. Под Ленинградом, в Синявинских болотах, когда он, сваленный смертельной усталостью, спал под кустом, в его изголовье упала мина, но не разорвалась. И не разбудила, хотя и выдернула из-под головы плащ-накидку. Тогда на переформирование уезжали в двух теплушках — одна была штабной, вторая — для личного состава бригады. Для шести тысяч его товарищей по бригаде теплушек уже не потребовалось… Под Белгородом, потеряв и орудие и расчет, вел корректировку огня из подбитого танка. Немцы заметили это и танк подожгли. Варивода обгорел, едва не лишился ног — наотрез отказался от ампутации, и на этот раз пронесло… Под Сандомиром немецкие снайперы держали его целый день за кочкой посреди голого луга… «Я давно уже, Митя, живу лишнее на земле, — сказал однажды Михаил Прокофьевич, — мне положено было остаться еще в болотах Синявина. Так что совестно ныть по пустякам…»

Резонно предположить, что такой человек, как Михаил Прокофьевич, жил в окружении шумного выводка детей и внуков, что по его двору бегали дворняжки в репьях и в саду по вечерам хлопотала у самовара «матушка», хозяйка дома.

Но жил Михаил Прокофьевич в казенном деревянном доме на две семьи, всей живности было кошка, петух да куры, «матушка» до недавнего времени преподавала в начальной школе, а единственный сын плавал на БМРТ в Атлантике. Сын был «маркони», «агусик», то есть радист на «пароходе», и вместо писем слал длинные телеграммы, в основном к праздникам. Жениться пока не собирался, подводил материально-техническую базу — строил под Одессой кооперативную квартиру и копил на «колеса»; в Ольховатке не был уже года полтора. После последнего его приезда в родительском доме на стенке остался висеть громадный лангуст, покрытый лаком. «Бездельник, — говорил Михаил Прокофьевич про сына, — шалапут безродный… Мне бы сюда вот каких вот белоголовых парочку, — он не доносил руку на два вершка до пола, — до смерти, Митя, внуков хочется. Хоть бы из Новой Гвинеи, что ли, невесту привез… Когда я вижу таких детей, то понимаю, что мир небезнадежен… Парочку бы белобрысых — и сразу же на пенсию бы вышел, хай с этими преступничками возится кто помоложе. С тоски вон — видишь? — пузо наел, к рождеству колоть можно…»

Рядом с лангустом красовалось ружье — курковая «тулка» довоенного производства, с длинными стволами, и, верно, хорошим боем, весившая, пожалуй, как ротный миномет. Но на охоте Михаил Прокофьевич не был, по-моему, тоже лет тридцать.

На столике стояла гармошка, старая непритязательная трехрядка — вот ее-то Михаил Прокофьевич брал в руки довольно часто. Большеротый, большегубый, с большими оттопыренными чуткими ушами, он подпевал чистым, очень приятным басом своей звонкоголосой жене. «Летят утки и два гуся» — что за прелесть была эта песня в их исполнении!..

— Ну что, глянешь? — сказал Михаил Прокофьевич, шлепнув пухлой ладонью по папкам с делами, принятыми им к производству и мне не известными.

Я кивнул: сперва надо познакомиться с положением вещей в целом по району.

Сверху лежало дело о хищениях в ольховатском рыбхозе. Так, так, понятно: карася можно не кормить, карасю что — водички попил и будь здоров…

Следующее дело — несчастный случай с тяжелым исходом в «Сельхозтехнике»…

Дело о краже велосипеда…

Дело по обвинению в халатном отношении к охране аптеки — украдены кодеин, ноксирон, теофедрин, трава термопсиса, шприцы, иглы…

Как следствие предыдущего — по обвинению некоего Шаталова в ограблении аптеки…

Дело об угоне несовершеннолетними двух мотоциклов, ограблении столовой и киоска «Союзпечати»…

Снова о краже велосипеда…

Дело по обвинению гражданина Кирпичникова — справляя свадьбу в доме невесты, подвыпив, увлек невестину подругу на чердак; невестина сторона подала на немедленное расторжение брака и предъявила бывшему жениху счет за разбитую японскую посуду: пока за столом весело горланили «Погибнешь ты, дева, в день свадьбы своей», пока пели «Вот тронулся поезд — и рухнулся мост», — «рухнулся» потолок вместе с гражданином Кирпичниковым и невестиной подругой, теперь уже тоже бывшей…

М-да, матерь божья, чем только не приходится нам заниматься!.. И вот что неожиданно пришло мне в голову. Бегло перечислив эти разнохарактерные дела, я словно бы вывернул ушат помоев. Но посудите сами. Разве идя, предположим, центральным минским проспектом где-то в районе политехнического института, в котором, кстати говоря, обучаются около двадцати пяти тысяч студентов, — то есть, попав в густой поток людей жизнерадостных, легких на ногу и на сердце, не соблазняемся ли мы хоть на мгновенье мыслью, что и все человечество так же молодо и сплошь безбедно? А неподалеку вдобавок радиотехнический институт, театрально-художественный, институт физкультуры, техникумы, студенческие и рабочие общежития, бассейны и стадионы, и день над землей разлит немеркнущий… Но, перейдя тот же проспект напротив того же политехнического, за широкими воротами и стеною посадок попадаешь на территорию одного из крупнейших белорусских больничных городков и помимо воли думаешь, как много места в жизни занимают болезни, страдания, и шум города глохнет в кустарнике и лабиринте больничных корпусов… Просто все относительно, как ни банально это звучит.

Ну да ладно, в этих делах Михаила Прокофьевича почти все, кажется, очевидно, здесь как у людей, не хуже и не лучше, и скоро все будет передано в суд.

Что же касается расследования обстоятельств убийства Чигиря, то оно уже распухло до двух толстых папок, или томов, как принято у нас говорить. Дело о Чигире лежало отдельно и было особой нашей тревогой, болью, — и Михаила Прокофьевича, и моей…

В приказе на командировку говорилось, что старший следователь областной прокуратуры, младший советник юстиции Скоморохов Д. В. направляется в город Ольховатку для оказания практической помощи следователю районной прокуратуры юристу 1-го класса Вариводе М. П. Формулировка приказа стандартна, она могла задеть разве что самоуверенного мальчишку, но не Михаила Прокофьевича, одного из опытнейших наших работников. Хотя в действительности дел у него было побольше, чем у других, город стремительно рос, и тут грешно отказываться от помощи. Но главное, конечно, — это Чигирь. В Ольховатке совершено тяжелое преступление. К подобным расследованиям всегда подключается область, а нередко — и республика. Если же говорить совсем уж коротко, — расследование по делу об убийстве человека надо кончать.

Я сказал Михаилу Прокофьевичу, что мне полезно будет пройти по уже хоженным им тропам, и он согласно кивнул. Мы часто прибегаем к повторным беседам со свидетелями, а с подозреваемыми тем более, допросам тут несть числа, и всегда всплывает что-то новое, то, что люди по наиву считают безделицей или же хотят скрыть, но проговариваются. Можно предварительно выучить свои показания, свою легенду наизусть, но нет человека, который спустя некоторое время хотя бы в малом не противоречил бы себе. И как знать, что за этим малым может крыться.

Ко всему прочему — свежий глаз, новая струя, иное поведение людей при беседе с другим следователем.

— Михаил Прокофьевич, — сказал я, — что это еще за «маски» объявились в городе? В милицию какие-либо заявления поступали?

— Нет, братка, — вздохнул Варивода, — не несут заявлений — и точка. Дело очень щекотливое, если верить слухам.

— И давно эти слухи?

— Наверное, с месяц.

— Что же говорят?

Варивода помедлил с ответом, стул под ним тоскливо заскрипел.

— Будто бы два негодяя, — сердито сказал Михаил Прокофьевич, — будто бы два негодяя, напялив черные тряпичные маски, измываются, знаешь, над женщинами в темных углах. Рассказы разноречивые, но обязательно мерзкие. Конечно, без фантазий тут не обходится, у страха глаза велики, хотя, по всей видимости, недавно одна беда приключилась в районе Стрелецкой слободы. Милиция прошла с подворным опросом, но без толку, никто из жителей ничего определенного сказать не смог. А вот история расползлась с подробностями. Возможно, пострадавшая под большим секретом поделилась с близкой подругой, та — опять же под большим секретом — с другой подругой, и пошло-поехало. Услыхав от тети Даши, я сам пошел к тете Паше, которая ей это поведала, от тети Паши — к Вале, от Вали — к Гале… Я уже ходил, не думай, но пришел в тупик, из которого, хоть тресни, одна дорога — назад. Не нравится мне эта история, братка, уж очень похожа на правду. Стыдятся, видно, признаваться, боятся огласки. Кстати, ты-то от кого и что успел услыхать?

Я передал ему нечаянно подслушанный разговор девушек в кафе.

— Маша-растеряша с телеграфа, — пожевал Михаил Прокофьевич толстыми губами, — знаю, во втором тяжелом весе, как Варивода. Если тут замешаны «маски», это уже след. Я позвоню Борисевичу, чтоб деликатно походил вокруг девчонок кругами, он умеет.

Майор Борисевич был начальником угрозыска района. И он умел, я это знал.

— Да, малоприятные известия…

— А разве у нас бывали «приятные» дела? Мы ж не газетчики, специализирующиеся по показательным колхозам… А ведь ты небось порыбачить надеялся? Удочки привез?

— Я их почти всегда с собою таскаю. Последний раз рыбачил, знаете где?.. На Колыме — туда от меня сбежал гражданин преступничек. Я выловил его, а потом и тайменя. Так это ж было год назад…

— Порыбачишь и у нас. Дело сделаем — и порыбачим. Еще и улицу в Ольховатке твоим именем назовем.

— Слишком много подобных улиц наберется по стране, взвоешь от однообразия.

Мы помолчали.

— Ты, наверно, сначала полистаешь? — показал Михаил Прокофьевич на тома о Чигире.

— Само собой.

— Будь другом, пройди в кабинет помпрокурора. Там никого сейчас нет. Я вызвал одного хунхуза на допрос, так он явился. Уже в щелку заглядывал. Для него ж это — как для первоклашки укол в задницу: и страшно, и стыдно, и прихвастнуть перед дружками будет чем, и поскорее бы кончилось.

Прихватив папки, я направился к двери.

— Насчет машины-то похлопотать?

— Пока нет. В первый раз хочу съездить в Лукашевку примерно так же, как ездил Чигирь.

Магазин, где работал покойный, был в деревне Лукашевка, в тринадцати километрах от города. Туда часто ходили автобусы.

— Ну, валяй, — разрешил Варивода.

В коридоре маялся парень лет семнадцати, одетый в легкую пеструю рубашку польского производства и джинсы — тбилисского. Непроизвольно, в считанные секунды (такова уж сила привычки) у меня в голове сложился достаточно полный словесный его портрет. Но я не стану пересказывать и утомлять вас, такой портрет покажется вам скрупулезно профессиональным, и оттого — скучным: если обыкновенный человек различает около двух тысяч запахов, то натренированный — положим, специалист-парфюмер — десять тысяч… Так и у нас.

На парня я глянул мельком, он же глядел во все глаза. В них жили испуг и любопытство. Но я его, впрочем, нисколько не заинтересовал — что поделаешь, непредставительный ты человек, Скоморохов, ни гордой посадки головы у тебя, ничего другого подобного; парень был весь устремлен за дверь, ведущую в кабинет Вариводы.

Пока неважные дела твои, хлопец, подумал я, да поможет тебе бог. А он поможет, если только ты, не обессудь, ни в чем не виновен…

Спустя час я шагал к автостанции. В Ольховатке, как в большинстве наших новых городов, она расположена рядом с железнодорожным вокзалом. Там же была и улица Кильдимовка, на которой жил Чигирь. Дело я забрал с собою, нес в портфеле вместе с портативным магнитофоном. У меня на сегодня много встреч, Михаил Прокофьевич заранее предупредил нужных людей повестками. К старику заходить я не стал, чтоб не помешать его беседе с парнем. Бывает, ты часами, днями бьешься с допрашиваемым и все напрасно, все ускользает он из рук, и вот вдруг «поплыл», вдруг сказал нужное тебе слово правды — и тогда забудь о себе, об урчащей пустой утробе, об отдыхе, о папе с мамой, потому что спустя каких-нибудь десяток минут человек может вновь замкнуться, может отрицать то, что говорил. Называет какие-либо имена — не теряй времени, тут же вызывай этих лиц на очную, и думай, думай, сукин сын, думай до изнеможения, до одури, восстанавливай в памяти прежние показания, извлекай из них корни, бери логарифмы, тангенсы, сопоставляй. «Твои показания?» — «Да». — «Смотри, что ты говорил неделю назад. Читай. Вслух читай!..» Вслух — это чтоб не лазал глазами по остальному тексту…

Я сразу увидел дом Чигиря, знакомый мне по снимкам, добротный дом под зеленой крышей. Фронтон украшал символ солнца — круглый сосновый срез и лучи, выкрашенные в желтый цвет. Резные наличники были белыми. За забором у калитки был колодец, аккуратная дорожка, выложенная бетонными плитками, вела к крыльцу. За домом стоял хлев, у которого умиротворенно квохтала мама-курица и попискивали ее детки — с десяток утят. Еще дальше был яблоневый сад. Город развивался противоположной своей окраиной, там были заводы и новые микрорайоны, здесь же все оставалось почти без изменений. Я бы сказал, что на Кильдимовке сохранялись покой и тишина, нарушаемые лишь глохнущими в садах свистками маневровых тепловозов, редкой машиной или мотоциклом, не случись на ней того, что уже случилось.

Мне еще предстоит зайти в этот дом и, возможно, не раз, встретиться с женой Чигиря Анной Максимовной и его дочерью Ларисой. Но пока идти не с чем, обойдемся теми показаниями, которые получил Варивода. Чего ж докучать людям, от твоих соболезнований легче не станет. «Где ж вы раньше-то, раньше где были?» — не знаю, кого как, но меня этот немой упрек преследует постоянно.

А где я был — летал в Якутию, мотался по междуречью Алдана и Амги, искал очевидцев преступления, сбежавших на рудники, брал «интервью»…

Анна Максимовна последние годы возилась по хозяйству, теперь же вернулась на «железку», устроилась кондуктором. Лариса окончила десятилетку — последний экзамен сдавала в тот несчастный день. Прибежала домой веселая и смущенная, что ни говори, а поворот в жизни грандиозный, — отец, как всегда, был на работе, он возвращался либо предпоследним автобусом, в половине одиннадцатого вечера, либо последним, около двенадцати, — наспех поела, сбросила школьный фартук, переоделась в цивильное, губки подкрасила — и гулять, к подругам, к танцам, к ночи над рекою и рассвету, к легкому вину (сегодня ведь можно, сегодня ведь немножко разрешается!.. Вот, кстати, одна из версий, разработанных Михаилом Прокофьевичем, — десятиклассники, потерявшие голову сопляки, за здорово живешь, просто так…).

Лариса собиралась поступать в ольховатское медучилище, а здесь это горе, все враз пошло прахом, жизни пришел конец. И тогда вмешался Михаил Прокофьевич — настоял на подаче документов в училище, а к директору обратился с официальным письмом: у Ларисы Чигирь, вашей абитуриентки, душевная травма, прошу зачислить вне конкурса, при успешной сдаче экзаменов, разумеется. И отнес письмо сам, вручил директору, старому приятелю, глянул ему в глаза. Это он говорит всем «ты», а писать пишет «вы».

Сам Денис Андреевич Чигирь. Жизнь оборвана на пятьдесят пятом году. Фронтовик, пехота, четыре ранения, контузия, семь солдатских медалей. После войны слесарил в депо, но по состоянию здоровья — острый ревматизм и осложнения на сердце — вынужден был искать работу полегче. Был кладовщиком на торговой базе, весовщиком на станции, продавцом книжного магазина. Год назад получил приглашение от заведующей магазина сельпо Ермолик и перевелся в Лукашевку старшим продавцом. Человек безобидный, и стар и млад говорили ему «Денис», территориальных войн с соседями не вел, чужим курам, проникающим к нему в огород, головы не откручивал. Словом, на Кильдимовке поперек дороги никому вроде бы не становился, не пробегала между ним и кем-либо кошка.

Я медленно прошел улицей в сторону вокзала, узнал место, где все это произошло, постоял и направился к автобусу.

Рейс на Лукашевку был через полчаса. Я взял билет, пересек хорошо знакомую мне площадь и по ступенькам поднялся в здание железнодорожного вокзала. Так, сказал я себе, станционный ресторан работает до двух ночи, значит, спиртное можно выклянчивать практически до трех. Ни одно питейное заведение города не закрывается столь поздно. Это обстоятельство может оказаться немаловажным для следствия. Ведь девять из десяти тяжких преступлений совершаются именно нетрезвыми.

Ежедневно в половине двенадцатого через Ольховатку проходит пассажирский поезд из Москвы. Стоянка — тридцать пять минут. За тридцать пять минут вполне можно успеть оставить в ресторане рассудок, увязаться между делом за Чигирем — а именно в это время тот приехал автобусом из Лукашевки, — походка, скажем, что-то мне твоя, дед, не нравится или почему ты, высокий блондин, не в черном ботинке? — и жестоко избить его, вернуться в вагон, опять завалиться на полку баюшки. Вот еще одна версия, пожалуй, наименее правдоподобная, но все же… Мы не вправе оставлять без внимания ни единого возможного хода, и если все произошло как-то похоже, ни один следователь нам не позавидует.

Я уже обмолвился, что при Чигире оказалась крупная сумма денег. Мне приходилось заниматься делом по характеру расследования примитивным донельзя, с точки зрения уголовника — абсурдным, рисковать, мол, «вышкой» — так было бы за что, но из ряда вон жестоким — пьяный тракторист, у которого на круг выходило две с половиной сотни в месяц, вздумал поживиться капиталами одинокой старухи-хуторянки, подрабатывающей на самогоноварении, порешил из-за шести рублей человека… Здесь же речь идет о полутора тысячах. Стало быть, все основные дороги вели в Лукашевку, где об этих деньгах знали, где вручили их под расписку. И по Лукашевке Михаилом Прокофьевичем было разработано немало версий, у нас будет случай скользнуть или пройти по ним, а какая изо всех не уведет нас вкось, — посмотрим. Словом, версий у нас обычно бывает больше, чем было стульев у Бендера с Воробьяниновым.

Я подосадовал, что не спросил у Вариводы о часах работы лукашевской чайной, здесь же спрашивать было неловко, и направился в буфет запастись на всякий случай бутербродами, каким-нибудь «дорожным пакетом».