Михаил Прокофьевич зазывал на ужин, но я отказался ехать к нему. Мне хотелось собраться с мыслями, и какая-нибудь ресторация, обратная пустынная дорога и гостиничный номер были предпочтительнее. Ко всему прочему я давно не бывал в ольховатской «Весне», теперь же это вообще следовало сделать. Поразмыслив, Михаил Прокофьевич отпустил меня: «Ну, ступай с богом», — и остался дома у телефона.

По пути в кафе я зашел купить некогда знаменитого грузинского чаю — электрокипятильничек я всегда возил с собою.

Магазин был на самообслуживании, и, рассчитавшись в кассе, думая о своем, я сунул чек в карман, а сдачу — серебро и медь — бросил в урну. Копейки провалились сквозь ворох бумажек. Ну что ты, брат, в самом-то деле…

Шел десятый час. Двое парней маячили у входа в «Весну». За застекленной дверью белело лицо швейцара. Издали в глаза бросалась табличка: «Мест нет». Все было понятно.

— То есть пан Шпекачка! — говорил швейцару через дверь молодой щеголь, тыча пальцем в своего товарища. — Пан есть студент с ПээНэР…

— Пшепрашам, не разумей!.. — застенчиво поддакивал пан Шпекачка, учтиво склоняя голову, то есть извините, но не понимаю вот ни бельмеса.

— У папа Шпекачки великое свято — день народження!.. Как это есть по-российску?.. может есть международовы скандал!.. — дожимал швейцара «первый студент с ПээНэР».

«Пан Шпекачка», он же Шурик или, может, Миша из Стрелецкой слободы, пыжился, играя свою роль, пырскал в сторону. В конце концов швейцар, слегка смущенный пестрыми рубашками, галстуками и штанами веселых пройдох, озадаченный ломаной польско-белорусско-русской речью, от греха подальше пропустил их, убоявшись содрать полтинники, как содрал с меня. Да, ресторан начинается со швейцара, а с вешалки — это уже театр.

— Дзенькую, комерадос! — молвил плут Шпекачка, благодарно похлопав швейцара по плечу.

Умывальник был в вестибюле. Я мыл руки и сушил под калорифером, рассматривая зал через зеркало, висевшее на стене. Дождался, когда в зале появилась Тамара, определил группу ее столиков и направился к ним.

А места были. Немного, но были. Швейцары издавна знали свое дело туго.

Наш эксперт поработал над лицом девушки, обширный синяк был едва различим под искусно нанесенным слоем грима. В предупредительной милой девушке не просто было узнать ту, давешнюю, растерянную, зареванную, злую.

— Это вы?! — вспыхнула Тамара, наклонилась к моему лицу. — Сегодня неплохое чахохбили…

Я согласно кивнул.

— А из холодных?.. Помидорчиков?

— Пусть будут и помидорчики.

Тамара замялась, не зная, как предложить мне веселых соков земли.

— Пива, — пришел я на выручку.

Она понимающе улыбнулась.

— Ведь в праздник и у воробья случается пиво, — добавил я. — А праздник будет, уж это точно.

Тамара скоро вернулась. Я наполнил фужер, полюбовался прозрачностью напитка, соломенной, с блеском, окраской, компактной пеной. Ольховатскому заводу уже больше сотни лет, больше сотни лет славится и местное пиво. В гости бы сходить к братьям Пивоварчикам, ледяного, свеженького отведать. В бродильно-лагерном, что ли, работают…

Я размышлял о всякой славной чепухе, приносящей отдохновение, как в зал вошли двое молодых людей в темных костюмах, замерли у двери, открытыми настороженными взглядами начали ощупывать посетителей. Конечно, патруль, и, конечно, народ неопытный, еще склонный к ребяческой показухе. Таких панически боится преступничек «начинающий». В Багдаде все спокойно, ребята, я уже сам всех прощупал, будь оно трижды неладно…

Пятаки у сотрапезников «Весны» не переводились, музыкальный автомат играл без передышки, и я собрался уходить, чтоб не оглохнуть. За Тамару я почти не боялся — маловероятно, чтоб на нее вновь напали. Эти «маски», если не отрезвели после безоглядного бегства, вряд ли выйдут на охоту в этой стороне города. Тут за каждым кустом им будет мерещиться засада.

Я заметил, как «хозяин» «Весны», швейцар поманил Тамару и вручил ей какой-то конверт. Девушка, ничего не понимая, распечатала его там же, у двери из зала, заглянув внутрь, достала синий листок бумаги и тотчас нашла меня глазами.

Быстрой походкой я подошел к ней.

— Вот, — растерянно протянула она конверт.

Мы вышли в вестибюль. Любопытствующий швейцар протиснулся следом.

На конверте печатными буквами было написано: «Томе Киселевой», а на листке: «Извини меня за все». В конверт был вложен Тамарин паспорт.

— Кто вам это передал? — повернулся я к швейцару.

— Какой-то хлопец, — пожал тот плечами.

— Где он?

— Ушел. Передал и ушел.

— Когда?

— Ну, с час назад.

— А может, два?

— Может, и два.

— Высокий, низкий?

В ответ — то же неопределенное пожатие плечами.

— Шатен, брюнет, блондин?

— Да черт его знает! Может, и рыжий. Я не обратил внимания.

— Как же так?!

— Мало ли их тут, хлопцев, околачивается! Нужен он мне! Вон, полный зал, разве не видишь?

— Что он сказал?

— Сказал… — Швейцар стал мучительно припоминать, от него попахивало, несло от него, — сказал, что хлопец ему сказал, чтоб передал. Вот и все.

— А вы его не пропустили?

Швейцар развел руками:

— У меня местов нет…

— Полтинника он вам не сунул!.. Почему вы сразу не отдали конверт Киселевой?

— Почему, почему!.. А кто ты такой, чтоб учинять допрос?

Я и сам понимал, что мои претензии к швейцару были ни к чему. Действительно, какой спрос со старого бражника?.. Да уж больно бесцеремонно вымогал он на выпивку и пропитание полтинники у клиентуры: постучать монетой в застекленную дверь — все равно что сказать в сказке «Сезам, откройся».

— А хлопец и не рвался в зал! — обрадованно вспомнил он.

Ну, хорошо, благо хоть сейчас передал, ведь мог же «отложить» до завтра.

— Тамара, девочка, найдите, пожалуйста, скоренько какой-нибудь полиэтиленовый мешок. Желательно новый. Но на всякий случай протрите его изнутри. Все это хозяйство я заберу с собою.

Так, рассуждал я, пока Тамара бегала искать мешок, вряд ли в кафе припожаловал собственной персоной один из преступников, это исключено: ночью ему всенепременно надо прятать лицо под маской, а тут явился — здравствуйте, маскарад окончен, шутки по боку, что ли? Татарина сумочка осталась у высокого, белобрысого — значит, он и решил вернуть хотя бы паспорт, чтобы как-то облегчить душу. Поболтался, наверное, возле кафе, помаялся, остановил какого-нибудь незнакомого паренька, попросил отнести конверт Киселевой. Может, видел даже меня, жаль, что не остановил… И вполне возможно, что поступил он так без ведома своего старшого. Да, без ведома, скорее всего. Старшому все трын-трава — и душа, душевная маета и чужая жизнь. Скажи на милость, совестливый нынче случается преступник. Выходит, с этим, высоким, еще не все потеряно? Дай-то бог…

Записка была написана на телеграфном бланке, фиолетовыми, «химическими» чернилами, канцелярским пером. То есть, сочинялась на телеграфе. Конверт был густо заляпан клеем. Жаль, что скорее всего экспертам не удастся выделить слюну, ее тут, пожалуй, и нет, но — ничего. Ничего, восстановим мы почерк наконец, как ни выдрючивался он с этими печатными буковками. С миру по нитке — голому рубаха, мне все сойдет, за премилую душу все Плюшкину сойдет, а этот Плюшкин и без того располагает уже немалыми капиталами.

И позвал Пантагрюэль Панурга и показал ему абсолютно чистый лист бумаги, присланный в конверте. «Панург заявил, что на листе бумаги что-то написано, но так, что никаких букв не было видно. Желая узнать, в чем дело, он поднес лист бумаги к огню, чтобы посмотреть, не написано ли письмо раствором нашатыря; затем он положил его в воду, чтобы узнать, не написано ли оно соком молочая. Потом он поднес его к свечке — на случай, если оно написано луковым соком; потер его ореховым маслом, — от которого делается виден сок фигового дерева; потом потер молоком женщины, кормящей перворожденную дочь, чтобы удостовериться, не написано ли оно кровью жабы; один уголок письма он натер пеплом от гнезда ласточек, — от которого темнеет сок иудейской вишни; другой его конец — серой из уха, чтобы посмотреть, не написано ли оно вороновой желчью. Он вымочил письмо в уксусе, чтобы обнаружить сок подорожника, помазал его жиром летучих мышей, чтобы выяснить, не написано ли оно китовой спермой, то есть серой амброй. Затем он тихонько опустил письмо в таз со свежей водой и быстро вынул, чтобы посмотреть, не написано ли оно квасцами…»

Мое же письмо не было письмом, подобным тому, которое дурашливо пытался прочесть Панург, и сочинялось оно на телеграфе, а ближайший от «Весны» телеграф был при главпочтамте. Туда я и отправился.

Помню давнюю историю, связанную с исчезновением человека, — тогда, казалось, следствие вообще ничем не располагало.

С краю лесной деревушки проживал лесник, и вот однажды он не вернулся из леса. Восстановленный облик этого человека оказался куда как неприглядным: грел руки на незаконных порубках, пил не в меру, измывался над женою, детьми — сыном пятнадцати лет, дочками вовсе маленькими. Но это ведь вторая сторона дела, главное для нас — пропал человек.

Был встречен обидчиком на глухой дороге?..

Был задран зверями?..

Бежал от алиментов?..

Покончил с собою?..

Провалился под лед?..

Полгода бился следователь районной прокуратуры и с уныньем констатировал — да, провалился, но сквозь землю… Было прочесано все крыло леса, за который отвечал лесник. Обнаружили три гигантские ели, спиленные в стороне от людских глаз. Помешал порубщикам, и они здесь же расправились с ним?.. Эксперты однако пришли к выводу, что ели были спилены задолго до таинственного исчезновения… Нашли газетный пыж, установили, что этот обгоревший клок — из «Лесной газеты». Стрелял, по-видимому, сам лесник, никто в округе «Лесную» не выписывал, выстрел же был произведен не в сезон — вполне возможно, что браконьерничал… Опросили людей — заходил к одному знакомому, второму, третьему, обещал порубочные билеты, вспоминал прежние услуги, выпивал, еще выпивал, а под вечер все, следы лесника улетучивались: отправился домой, сгинул…

Чуяло мое сердце, что искать надо собственно в доме лесника. Чуять-то чуяло, да неизвестно было, с какого бока подступаться. От жены его, перепуганной и забитой женщины, ничего решительно добиться не удавалось. Да и как приставать — при ее-то травме?.. Алеша, старший из детей, вскоре после исчезновения отца уехал в Донбасс, поступил там в ГПТУ… Вечерами я листал в задумчивости семейный фотоальбом, читал Алешины письма. «Мама, какие новости в деревне, все ли живы?..» «Заделали ли в стрехе хлева дыру?..» «Пришлите мне рубль на зубной порошок, расческу и тетради…» «Вы пишите, чтоб я не пил, я и не пью, сам знаю, что нельзя, а то наболтаю чего…» Стоп, стоп, о какой выпивке может идти речь, когда нет рубля на тетрадки, и что он, Алеша, боится выболтать?.. Но самое главное: Алеша, интересующийся самыми заурядными деревенскими новостями, ни разу в письмах не спросил об отце — ведь поисков никто не прекращал…

Я вылетел в Донецк. Сначала поговорил с преподавателями, активистами училища. Да, хороший хлопчик этот Алеша, и похоже, что он прямо на глазах познает удивительный мир, неведомый ему прежде, — приехал угрюмый замкнутый мальчик, сторонился всех, мог расплакаться невзначай, а теперь словно бы подменили… Потом встретился с Алешей, уже зная все наперед. И он заплакал, и рассказал трагическую историю без утайки: мама, защищаясь от кулаков пьяного отца, ударила его в отчаянье безменом, и он, Алеша, помог отвезти тело отца на тележке в лес…

Когда преступление раскрыто, со стороны может показаться — до чего же все просто!.. Но попробуйте начинать с нуля…

…К счастью, посетителей на телеграфе было немного. Всего два человека — они держались особняком, у телефонов междугородной связи. За окошком приема телеграмм сидела Маша-растеряша, скучающе листала эстонский журнал мод. Стопка чистых бланков лежала у окошка, на столах — лишь несколько испорченных.

— Здравствуйте, — сказал я. — Есть ли что-нибудь новенькое? — Я кивнул на журнал. — Чем дышит Париж?

— Здравствуйте…

— Я из прокуратуры, — упредил я тотчас ее милейшую болтовню. И показал удостоверение. — Скажите, Маша, — не удивляйтесь, что я знаю вас и ваше имя, — сегодня здесь ничего странного не произошло?

— Нет как будто, — неуверенно сказала Маша.

— Припомните: может, кто-нибудь брал чистые бланки, а телеграмм не отправлял?

— Я не заметила, — честно призналась Маша. — Вон за тем столиком долго сидел один парень, а что он там писал — понятия не имею.

Я прошел к указанному столику и под стеклом увидел бланк, по которому наискось шла надпись крупными буквами: «Образец». И текст:

«Дремучий лес

Вручить лично в лапу Змею Горынычу

Вылетай скорэй З Бабой Ягой колики

Шутливый «образец» был написан той же рукою, что и записка Тамаре Киселевой, теми же чернилами.

— Он был один?

— Вроде бы.

— Каков из себя?

— Я видела его со спины. Волосы светлые.

— Блондин?

— Скорее русый.

— Высокий? Рост под 185—190 сантиметров?

Маша виновато улыбнулась:

— По-моему, был в темном пиджаке.

— Давно он ушел?

— Часов в девять. — Маша взглянула на настенные часы. — После девяти.

Я просмотрел испорченные бланки, на всякий случай вывернул обе мусорные корзины. Ничего больше не нашлось, но и «образец» (действительно, образец — подпись «Лесные звери» была выполнена почти что скорописью) было уже кое-что.