Оперативно-розыскная группа, Михаил Прокофьевич и Тамара выехали в район происшествия, мы же с полковником Елисейчиком отправились час спустя: пришла еще одна потерпевшая — все от тех же «масок». Невероятно, но история с нею случилась более месяца назад и она уже приходила сюда с устным заявлением…

Срочным порядком, как только Божена Антоновна Ручаевская изложила причину своего прихода, полковник Елисейчик послал за сержантом Марчуком, и теперь тот сидел, румяный парень, опустив голову и с трудом соображая, что он наделал.

Полковник был вне себя. Наверное, не присутствуй в кабинете эта женщина, сорокавосьмилетняя няня детского сада и я, Марчуку пришлось бы и того хуже.

В тот злополучный полуторамесячной давности вечер муж Ручаевской пришел навеселе, и Божена Антоновна сочла за благо уйти вместе с четырнадцатилетней дочерью к соседям. Смотрели телевизор. Около полуночи пошла глянуть, не угомонился ли ее мужик, ведь дочери пора спать, и у своей калитки была остановлена двумя парнями в шутовских тряпичных масках, плюгавеньким и высоким. Сначала ничего не могла понять, ведь в городе все было спокойно, да и не до этих придурков, по правде говоря, ей было. Парни потребовали денег и начали обыскивать, хотя видели, что ничего при ней нету, а одета в одно легкое платье. (Это понятно: свое дело им легче начинать с имитации заурядного ограбления.) Угрожали штангенциркулем. Плюгавый посылал напарника, которого называл Васей, проверить, все ли кореши на местах, то есть создавал иллюзию, что их здесь много. Божена Антоновна оттолкнула плюгавого, но тот подставил ногу, и она упала. Не успела подняться, как подскочил высокий и толкнул пинком. Внезапно, чего-то испугавшись, хулиганы бежали. Она же отправилась прямо в опорный пункт правопорядка. С пятое на десятое ее выслушал вот этот, сидящий в кабинете, сержантик и сказал: «Выдумываете, тетка, абы-что. Наверно, мужик пришел пьяный. Вот и напишите на него заявление, упекем, как миленького, на пятнадцать суток!..»

Вчера вечером слова смотрела телевизор у соседей. Потом, услыхав крики, выбежала на крыльцо. Заметила двух ребят, похоже, тех же самых, преследующих по улице Гоголя девушку. И вот теперь Божена Антоновна пришла с претензиями к самому полковнику — когда будет положен конец безобразиям?..

— Полтора месяца!.. Полтора месяца профукали ни за что ни про что!.. — возмущался Елисейчик. — Кто дал право пропускать мимо ушей заявления граждан?! Почему никому не доложил?.. Почему и потом, когда поползли слухи, молчал по-прежнему?.. Угрозыск по крупицам пытается установить, откуда, как распространяются слухи, а он в шашки играет, и не мешайте ему, идите вы со своими смехотворными заявлениями!!! В городе шпана, а Марчуку… Марчук играет на гитаре!.. — Заметив на лице сержанта тень робкой улыбки, Елисейчик взвился вновь: — Ты разве не понимаешь, что наделал?! Так и знай: даром тебе это не пройдет! — И с размаху сел на свое место, не поднимая головы, побарабанил пальцами по столу, полез за сигаретами. — Недавно прислали к нам — дескать, «готовенький», — кивнул он на дверь, за которой скрылся Марчук. — Еще раз напортачит — вытурю, хай катится ко всем чертям… — И добавил устало: — Вы уж извините нас, Божена Антоновна, люди, они везде ведь только люди, что в космосе, что в батискафе…

На «Волге» начальника милиции я отвез Божену Антоновну домой. Связавшись с Вариводой по рации, я узнал, что он, Тамара и эксперты уже находятся на Садовой, разыскивают двор, где Тамаре удалось вырваться из рук негодяев, что сотрудники угрозыска и члены опорного пункта правопорядка идут по всем домам подряд в сторону той же Садовой, начав с перекрестка улиц Гоголя и Товарищеской, — то есть проводят так называемый подворный опрос: беседуют с жителями, собирают крохи о ночном происшествии — кто что видел и слышал. Уже найдена женщина, которая после полуночи выходила с ребенком из автобуса, обнаружены следы ножей, которые преступники метали в заборы и деревья. Кроме того, людям предлагается тщательно осмотреть свои дворы, тем более, если они открытые, осмотреть участки улиц перед домами. Ведь преступники были пьяны, Тамара сопротивлялась, они преследовали ее, сами потом бежали и не исключено, что могли что-то потерять, оставить какие-либо другие следы. Следствие интересует все — будь то оторванная пуговица, оброненная расческа, огрызок карандаша, обрывок газеты, ткани. И, конечно же, никого из нас не оставляла надежда, что, быть может, кому-нибудь известно и нечто большее. Замечу попутно, что большинство преступлений расследуется именно благодаря допросам, и умение логически сопоставлять накопленные факты играет в нашем деле первостепенную роль. Среди населения не должно быть паники — и это вторая сторона подворного опроса, слишком дорого обходятся нервы людские. И потом, люди должны знать, как поступать впредь в случае рецидива.

…Преступников спугнули и преследовали через свой двор братья Пивоварчики — пивовары ольховатского пивзавода (простите, но это не авторский произвол. По понятным читателю причинам я изменил в записках почти все имена действующих лиц, запутал даже географию — здесь же рука не поднялась. Я сам не люблю «говорящих» фамилий, но если реально существующие Пивоварчики варят пиво…). Сейчас братья были на работе, и Михаил Прокофьевич послал за ними машину.

Садовая улица была застроена частными домами. Лишь дом, в котором жили Пивоварчики, оказался двухэтажным, восьмиквартирным, красного кирпича. Входная дверь была со двора. Во дворе — восемь сараев, пристройка для мотоцикла, водопроводная колонка, в глуби, в углу, — мусорный ящик и деревянная уборная, столб с лампочкой под жестяным колпаком. Свет был исправный. По свидетельству Тамары, сюда, к освещенному месту бежали преступники. За уборной в дощатом заборе оказался лаз в старый яблоневый сад школы-интерната глухонемых детей. Постройки интерната выходили уже на параллельную улицу. Сад не охранялся. Словом, путь для бегства был выбран самый удобный. Свое дело преступники вершили в разных концах города, и если они так хорошо знают ольховатские улицы, дворы и задворки, сомнений, что они местные, никакие не залетные, не оставалось. Разумеется, они могли заранее определить безопасные, с их точки зрения, дворы и сады, подобные интернатскому — глухому, темному, с тайными лазейками, но ведь, засыпавшись на Гоголя и Товарищеской, провели же они Тамару через значительную часть старого города и нигде не нарвались на наши патрули. И потом, это напоминание, высказанное шепотом, чтоб не разобрала Тамара: «Ты что плетешь — мы же нездешние!..» — эта дешевая уловка лоботрясов. И один из них, если не оба, — вчерашний мальчишка, вчерашний пацан, только пацан и может знать все ходы и выходы родного города, района, по своему детству помню, во все дыры нос совал, чем загадочнее, тем интереснее…

Пивоварчики с удовлетворением оглядели прибывший к их долгу милицейский десант — это было уже похоже на работу. Братья в одинаковых брюках, рубашках, в легких рабочих пиджаках «хебе», одного роста и одного, кажется, возраста — лет двадцати шести. По сторонам толпились соседи, зеваки. Я видел, как неуютно чувствовала себя Тамара, и ободряюще улыбнулся ей — крепись, мол, девочка.

— Пиво не дали доварить, — сказал один из братьев. И представился: — Пивоварчик Павел.

— Владимир, — сказал второй.

— Будете пить некачественное, — продолжил первый. — Впрочем, так вам и надо.

— Ладно, — нахмурился Варивода. Он был большой любитель пива. — Рассказывайте.

— Да что рассказывать!.. Живем с мамой, не женаты. — Павел скользнул улыбчивым взглядом по Тамаре, он догадывался, кого выручал минувшей ночью. — Мы уже спали, когда во дворе поднялась какая-то возня. Разбудила нас мама: «Сынки, сынки! Нехто девушку катует!..» Володя сдернул со стенки ружье, и мы выскочили в одних трусах, в шлепанцах. Я крикнул: «Если это «маски», — стреляй, нам ничего не будет!» Стрелять Володя все же побоялся, а надо было пальнуть, хоть по пяткам. Или в воздух.

— Я не знал, какая дробь в патронах. Второпях не разобрался, — заметил смущенно Володя. — Если бы был уверен, что бекасинник — наверно, врезал бы. Пусть бы выколупывали друг у друга из мягкого места по пятьсот-шестьсот штук. Не смертельно, но и удовольствия не много.

— Побежали они не в темный угол двора, куда, казалось, должны были бежать, а к мусорному ящику, к столбу с фонарем. Я этому очень удивился. Думал, сейчас мы вас возьмем, братцы-кролики. Шесть лет здесь живу, а не знал, что за ящиком есть лаз в заборе. Первым улепетывал в дурацкой черной тряпке на голове ледащий такой, визгливый заморыш. Он все верещал: «Только попробуйте стрелять! Мы вам покажем! Своих не узнаете!..» Но защищаться и не думал, чесал во все лопатки. Тут, как назло, Володя потерял шлепанец, запрыгал на битом стекле. Возле помойки валялось какое-то ведро, и я бросил им в высокого, и он едва носом не запахал, угодил головою прямо в дыру. И все, смылись, как в воду канули: в саду темень была страшенная. Мы вернулись назад, но след девушки тоже простыл… Ты очень испугалась, верно? — повернулся Павел к Тамаре.

Тамара кивнула, прикусив нижнюю губу. Потом тихо сказала:

— Спасибо…

Эксперты тщательно осмотрели лаз в заборе, поколдовали над отпечатками каблуков в саду, где земля была мягкая (каблуки соответствовали 37-му и 44-му размерам обуви), подобрали дырявое ржавое ведро, которым Павел Пивоварчик запустил в одного из преступников, — чтоб обработать его в лаборатории, попытаться обнаружить следы крови. Крохотные, едва различимые на глаз обрывки ткани, нитей, собранные по всем сторонам лаза с торчащих кончиков и шляпок гвоздей и всевозможных заусенцев, шероховатостей дерева, отдельные человеческие волосы и пучки — все это тоже годилось для следствия. К сожалению, служебно-розыскная собака следа не взяла, но зато мы определенно знали: их двое, они местные; на теле высокого, белобрысого, возможны ссадины, ушибы, он подчиняется напарнику; старшой — маленький, низенький, коротышка, плюгавый-плюгавенький, ледащий — соплей перешибешь, визгливый заморыш в штанах, возможно, действительно испанской фирмы, трус, не мужчина, человечишко без намека на какую-либо нравственность, вообще без морального тормоза, развратный ублюдок и потому опасный преступник, подлежащий незамедлительной изоляции от общества.

Коротко посовещавшись, решили сегодня же, после обеда организовать и дневное патрулирование — искать высокого юного блондина под мифическими именами «Вася», «Сергей», «Виталик». Тамара Киселева, поколебавшись, согласилась помочь нам, и мы связались с директором кафе, чтоб он освобождал ее в ближайшие дни хотя бы до семи часов вечера.

Тамара и двое молодых людей из отдела Борисовича натолкнулись на этого парня у центрального ольховатского универмага, когда он покупал в киоске «Союзпечати» пачку гродненской «Орбиты». Она услышала его голос и сжала локти своих спутников: «Это — он!» Парень был высок, на щеке красовалась свежая ссадина, походка — неловкая, прыгающая. Смущало только одно — он был брюнет (успел перекраситься?.. ошиблась ночью при тусклом электрическом освещении?..).

Парень скользнул равнодушным взглядом по Тамаре, засунул сигареты в задний карман брюк, направился в универмаг. В дверях неожиданно обернулся, встретился с девушкой взглядом. Поднялся на второй этаж, начал было перебирать вешалки с мужскими сорочками, опять заметил Тамару и, точно почуяв неладное, — а глаза у Тамары горели испепеляющим огнем, — хотел скрыться через боковую дверь магазина. Здесь был задержан и спустя полчаса доставлен к нам.

— Фамилия, имя, отчество?

— Анисин Вениамин Юрьевич.

— Год рождения?

— Одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмой.

— Место жительства?

— Город Ольховатка, улица Выгонная, дом семь.

— Где вы работаете?

— В консерватории.

— Вы — органист, виолончелист, дирижер? — Это встрял зануда Варивода: консерватории в Ольховатке не было. Варивода, не поднимая головы, листал паспорт Анисина, красный, нового образца.

— Да нет, — поморщился Анисин. — Это я по привычке, у нас так говорят. Я работаю на овощных консервах.

— Как трактор — на дизельном топливе? — Понятно, это вновь Варивода. Я чувствовал, что старик раздражен, и, кажется, догадывался, чем.

— Да нет, я работаю на заводе плодоовощных консервов. Слесарем.

— Вот так и следовало сразу отвечать.

Анисин держал в руках бумажник, на котором целомудренно улыбалась раскосая восточная красотка с распущенными прямыми волосами; она же, уже обнаженная, прищурившись, целилась из револьвера во всякого, кто начинал рассматривать ее в иной, наклонной плоскости.

— У вас крашеные волосы?

— Да…

— Натуральный цвет волос?

— Льняной.

— Когда вы перекрасились?

— Сегодня.

— Почему?

— Этого хотела моя девушка, Лара.

Мы переглянулись с Михаилом Прокофьевичем. Господи, неужели вышли?.. Нет, нет и нет, все слишком просто, так не бывает, во всяком случае у меня не было. Правда, мне приходилось обычно ввязываться в расследование по прошествии длительного времени, спустя недели, месяцы и даже годы после совершения преступления. Но с другой стороны — почему обязательно надо тыкаться во все щели, все перепроверять, передумывать, почему не может хоть раз в жизни повезти!.. Тем более, если ты идешь по горячим следам…

— Где это вас угораздило? — Я показал на ссадину на его щеке.

— Вчера вечером в поезде. Я возвращался из вагона-ресторана, а тут как дернуло… На переходной площадке.

— Вчера вечером? Куда же вы ездили и к кому?

— В Гродно, на барахолку.

— С кем?

— Один. — И упредил нас: — Купил рубашку, носки, бумажник. — Анисин показал бумажник, потрогал свою заморскую ситцевую рубашонку, на которой на английском языке были отрывочно опубликованы всевозможные объявления, реклама, интервью: заявления Фреда Широ, тренера НХЛ, после очередного раунда хоккейных битв, программа одиннадцатого телевизионного канала, майская кухня одного из отелей Багамских островов и так далее, тому подобное.

— Зачем же вы ее покупали? Все эти сведения давно устарели, — усмехнулся я. — Несколько лет назад.

— Красивая, — вдруг по-мальчишески обезоруживающе улыбнулся он.

Да, он слышал о каких-то неуловимых «масках» и, узнав о наших подозрениях, растерянно порылся в бумажнике, нашел железнодорожный билет.

— Вот, пожалуйста. Я только сегодня приехал в Ольховатку, в семь утра. — Он постучал по своим часикам, дамской «Заре» на широком мужском ремешке.

— Надо же, как совпало, — насупленно кивнул Михаил Прокофьевич. — Всю жизнь вот так — зависишь, черт подери, от каких-нибудь пятен на солнце…

Из показаний Анисина В. Ю.:

«Я блондин, то есть волосы у меня светлые. Однако в настоящее время я брюнет, то есть волосы у меня черные. Перекрасился я лишь под влиянием Лары. Поскольку я с ней дружу, она предложила мне перекраситься под нее.

Мое алиби (а я это слово понимаю) подтвердят все — мои родители, Лара, товарищи, проводница двенадцатого вагона, в котором я вернулся в Ольховатку…»

Полностью установив личность свидетеля, проверив алиби, мы отпустили его.

— В каждом высоком парне я теперь вижу преступника, — призналась позже Тамара. И я подумал, что дневное патрулирование скорее всего окажется бесполезным: девушка смущена своей первой промашкой, будет колебаться, встреться ей действительный преступник. А там и спугнуть его можно…

Каждый высокий парень ей кажется теперь преступником — вот так-то, брат.