С часу на час мы ожидали возвращения в Ольховатку Тани Контуш с Анатолием Широковым и инспектором угрозыска Трипутенем. Со дня на день мы ожидали, когда из Якутии доставят Михаила Шедко. На его арест вылетели старший лейтенант Непорожний и милиционер. Мы ожидали пострадавшую от «масок» и подозреваемого в убийстве, как телеграф принес следующую весть:

«Подтверждаю, что Михаил Семенович Шедко арестован. Наложен арест на корреспонденцию Шедко. В адрес подозреваемого поступило письмо, отправленное, судя по почтовому штемпелю, из Ольховатки. Обратный адрес и свою фамилию корреспондент не указал. Письмо подписано «Боря». Не имея технических возможностей передать письмо в фотокопии, сообщаю текст:

«Здравствуй, Миша!

Наконец-то получил «на до востребовании» первое твое письмо. Что ты там строишь?

Суд над Федей длился два дня, потому что потерпевших отыскалось 27 человек. Федя увел мотоцикл, три велосипеда, ограбил столовку и т. д. и т. п. Все это тебе известно. Я был как свидетель, но Федина мать так поливала на меня, что я думал — и меня засадят. Федя не унывал, был веселый, и можно было подумать, что ему понравилось сидеть в КПЗ. Он был прямо счастлив. На вопрос судьи, стал бы он воровать, если бы его сейчас отпустили, он ответил: «Не знаю. Еще подумал бы». Осудили на год.

Федя попросил меня, чтоб я отдал Юрке три рубля. А то, говорит, Юрка еще подумает, что он заранее знал, что сядет, и поэтому одолжил у него.

Ты, наверное, понятия не имеешь, что на прощанье выбил Ханыге зуб. Теперь он вставил золотой и говорит тебе «спасибо», именно на этом месте он мечтал носить фиксу. А я мечтаю приехать к тебе. Напиши, как это сделать.

Прошу обратить особое внимание на то обстоятельство, что Шедко не счел нужным сообщать свой адрес даже матери.

Погода нелетная.

По утверждению Бори, автора письма, он проходил как свидетель на судебном процессе над неким Федей, «ограбившим столовку», «угнавшим мотоцикл», то есть — совершенно очевидно — свидетелем по делу Федора Шадурского. Мы затребовали дело из суда, и аноним перестал быть анонимом: Борис Сергеевич Тарасевич, 17 лет, по направлению комиссии по делам несовершеннолетних при горисполкоме работает слесарем автобазы; мать — таксировщица этой же базы, отчим — бригадир комплексной бригады СМУ-2, сестра — ученица 8-го класса; отец — машинист врубового комбайна, работает на шахте под Карагандой.

Чтобы исключить какие-либо недоразумения, я отправил Тарасевичу повестку с нарочным. Я пригласил его вроде бы для беседы по делу Федора Шадурского. Хотя процесс и закончен, Шадурский осужден, но мне хотелось бы кое-что уточнить.

Об аресте Шедко и его почты — пока, конечно, молчок. Посмотрим, не заговорит ли Тарасевич сам о своем приятеле.

Природа не обделила Борю Тарасевича — высокий, сильный, светловолосый, он был, как юный викинг. Лицо нежное, тонкое, глаза серые, живые. Держится непринужденно.

Мы проговорили с ним уже полчаса, час, но я не замечал за ним естественного, казалось бы, недоумения — отчего же так долго, отчего наш разговор пляшет то вокруг автобазы, где он работает, то вокруг дела Феди Шадурского, то вокруг транзисторных приемников, которые Боря умеет и любит мастерить.

Боря окончил 9 классов. Учился так себе, на тощие «троечки». Сидел на «камчатке», на последней парте, на уроках читал молодежную научно-популярную литературу, «Науку и жизнь», Джека Лондона. Чем так учиться, рассудил отчим, поди поработай, а после смены походи в вечернюю — узнаешь, за что рубли дают, стаж заработаешь. Вообще-то правильно рассудил. Отец живет в Казахстане, из дома ушел внезапно, не оформил даже развода, что-то там у них с мамашей произошло, до сих пор не знаю, не спрашивал. Присылает к праздникам по двадцать пять.

Теперь о Феде. Знаком с ним давно, это был довольно популярный пацан улицы. По правде говоря, тянулся к нему, но близко сошлись только месяца два назад. Вот при каких обстоятельствах.

Дома у нас отношения были, можно сказать, нормальные. Но однажды я задел горшок с цветком, и он хлопнулся на пол, разбился. Мать велела убрать. Мне это показалось унизительным. Тогда она заперла меня, побежала во двор, где у гаража возился со своим «Жигулем» отчим, — звать на подмогу.

— Ради этого «Жигуля» ты и ночуешь с самой весны в сарае, рядом с гаражом?..

— Ну да, отчим очень волнуется за машину.

— А тебе — вольница, возможность погулять на улице бесконтрольно?

— В принципе, да, все правильно. Мать, значит, побежала за отчимом, а я возьми и спустись по водосточной трубе с третьего этажа. Тут увидел пацанов — Федю и Генку Шкеля. Ребята сказали, что убегают из дома. Я, как был, — в тапочках, побежал с ними. Прожили два дня — субботу и воскресенье — в лесу, на озере, ловили рыбу, загорали, а в понедельник я вернулся домой, пошел на работу.

— И как часто вы потом встречались?

— Раз в неделю, два.

— Ну, а чем он промышлял, ты знал?

— Догадывался…

— Только ли догадывался?

— Ну, знал, что еще раньше, весной, он содрал с одного пацана шапку, толкнул за тысячу.

— За тысячу копеек, что ли? Иначе говоря, за десять рублей ассигнациями?

— Ага. — Борис улыбнулся. — Я уже обо всем честно рассказал на следствии, подтвердил на суде.

— Да, этот твой рассказ у нас записан, — указал я на дело Шадурского, лежащее передо мною.

— Такое пухлое дело, — изумился он, прочитав надпись на папке, — из-за мотоцикла и пирожков из столовки?!

— Не только из-за мотоциклов и пирожков. Нас больше интересуют не ворованные пирожки, а укравшие их люди. «Повязать» преступника обычно несложно. Сложнее вернуть его к жизни. Поэтому мы и собираем о нем буквально все: свидетельства родных, знакомых, сослуживцев, соседей. Из поликлиники забираем медицинские карты, в школе находим табели успеваемости и характеристики по годам, если даже человек позабыл, когда ходил в школу. Словом, множество самых различных документов.

— А зачем? Я все равно не понял…

— Я же сказал: мы ведем борьбу за человека и обязаны знать о нем все. Могу открыть тебе один секрет: даже судебных экспертов следствие предупреждает об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения. Вовсе не потому, что мы не доверяем этим людям, — чтобы исключить всякую недобросовестность в работе. Да я кривотолки заинтересованных сторон.

— И мои показания подшиты? И будут храниться?

— Конечно.

— Как интересно!..

Интересно… Я бы не сказал. А показания твои подшиты и еще, увы, придется подшивать. Только в другое дело. И гораздо более пухлое по объему. Все, что сейчас рассказываешь, — это нам давно известно, мальчик… Нам даже больше известно, ты не представляешь — что. Твои показания перепечатаны с магнитной ленты, и на каждой странице стоит твоя подпись, а в самом конце — уже приписанная тобой пространная стереотипная фраза: «Записано с моих слов верно и мною прочитано», — и снова подпись. Увидев вчера под вечер эту фразу, этот почерк, я вздрогнул. И без заключения графической экспертизы, не зная еще тебя, я уже чувствовал, с кем имею дело. Ведь ты тот парень, который писал записку Тамаре Киселевой и шутливый «образец», вот какая петрушка… Но — еще чуть-чуть выдержки, чуть-чуть…

Мы курили с ним напропалую, но я нарочно не отворял окно, только форточку, все вроде бы не обращал внимания на концентрацию канцерогенных веществ в воздухе кабинета. И сейчас я спохватываюсь, распахиваю окно, беру виновато пепельницу, чтоб вынести ее.

— Ты вот что, — буднично говорю я. — Посиди тут минутку без меня — вынесу пепельницу, чтоб не смердело. Полистай, что ли, книгу…

Я достаю из шкафа и подаю ему «Учебное следственное дело. Издание нумерованное, рассылается по списку, бесплатно» — все равно он там ни рожна не разберет, разобраться не успеет, он будет ошеломлен фотоснимками, уткнется в них, содрогаясь от ужаса.

Полистай, полезно, думаю я, твой кумир Федя прямехонько катился к сотворению подобных вещей, и ты потопал рядом, рысью побежал параллельным курсом, полистай, подумай, если раньше было недосуг. Вначале от таких картинок плохо спится, по себе знаю. Это тоже вещественные доказательства, вещдоки, но не невинные расчески, пуговицы или батистовые там платочки — части тела человеческого… Теперь же, представь, мне плохо спится, если вещдоки налицо, а преступник гуляет ветром в поле. Полистай, я отлучусь на пять минут.

Одним махом я взлетел на второй этаж, где размещались эксперты.

— Сделайте мне исследования, если можно поживее! — Я указал экспертам на Борисовы «бычки».

— Варивода не вернулся? — Это уже в соседней комнате, следователю Кравцу.

— Нет.

— Свяжитесь. Пусть позвонит о результатах прямо из КПЗ. — И пошел обратно.

В ожидании этапирования в КПЗ томился осужденный Шадурский. Михаил Прокофьевич допрашивал его. А дело здесь вот в чем.

После подворного опроса в районе улиц Товарищеской, Гоголя и Садовой прокуратура и милиция превратились буквально в стол находок: люди тащили нам все, что ни находили возле своих домов. Большинство этих предметов отношения к делу, разумеется, не имело, но вот вчера вечером, в седьмом часу, когда нарочный уже вручил повестку Борису Тарасевичу, техничка прокуратуры, убиравшая коридор, привела к Вариводе двух мальчишек, одиннадцати и тринадцати лет: прислала бабушка с бумажкой, сказала передать тем, «что ловят масок» — нашла эту бумажку у ворот своего дома еще несколько дней назад.

Достаточно было беглого взгляда на эту находку, чтобы понять, что у нас в руках. Это был лист из обвинительного заключения, машинописная копия. Каким образом он мог очутиться на Садовой улице, в нескольких километрах от прокуратуры, адвокатуры и суда, где ему и надлежит храниться?!

Судя по всему, это была одна из страниц обвинительного заключения, вероятно, предпоследняя. Под порядковым номером 29. Она начиналась с фамилий, имей и отчеств и ими же заканчивалась. Против каждой фамилии стоял подробный адрес. Это были люди, проходившие как свидетели по уголовному делу и подлежащие вызову в суд.

— Вероятно, из обвинительного заключения на Федора Шадурского, — подумал, покопался в памяти Михаил Прокофьевич. — Погодите, мальчики, — сказал он ребятишкам, — сейчас мы звякнем в одно место, а потом отвезем вас домой. Вы — молодцы, и бабушка ваша — молодчина. Не то, что один взрослый и важный дядя…

Он набрал номер адвоката, защищавшего Шадурского.

— Безмен?.. Здравствуй, Безмен. У меня сейчас будет с тобою разговор короткий, но будет и длинный, это я обещаю. Достань обвинительное заключение на Шадурского. Страница двадцать девятая на месте?

— А где же ей быть!..

— Так на месте?

— Нету…

— Ты дал заключение Шадурскому для ознакомления, а получив обратно, не проверил наличие страниц. Ведь так?

— Так…

— Ладно, попозже поговорим. В восемь тридцать, у меня в прокуратуре. Все.

— Когда в восемь тридцать? Сегодня?

— А то когда же! В двадцать тридцать!..

На обратной стороне страницы был написан наспех придуманный, невероятно бездарный, глупый код. Предназначался, значит, для особо важной секретной переписки колонии и воли. Букву «А», например, предлагалось заменять цифрой «5», или химическим символом «Fe», или латинской «C». Самая трудная судьба была у буквы «Я» — «4555», или «CuNO₃», или «W».

— Валентности не знает, — поморщился Михаил Прокофьевич. — Такая соль… Это соль?.. такая соль может отложиться только в голове олуха царя небесного.

Наш сотрудник отвез на машине ребятишек домой, поговорил с бабушкой, и она показала, что той ночью видела в окно двух бегущих парней.

Теперь Варивода дожимал в КПЗ Шадурского — кому он передал свой шифр, передал, по всей видимости, в коридоре нарсуда тайком от конвоя, когда водили в туалет.

Мы не сомневались, что Тарасевичу. А коль тот дорожил дружбой с Шадурским, то потерять шифр мог в обстоятельствах чрезвычайных.

…Когда я вернулся, Борис, как и ожидалось, в волнении листал «Учебное дело».

— Страшные вещи случаются на грешной земле, а?

Борис согласно кивнул. Я чувствовал, что он проникся ко мне доверием. Кажется, я был для него как старший товарищ, протянувший теплую руку. Жаль, что теперь было уже поздно.

— Давай поговорим о чем-нибудь более веселом, — предложил я. — О твоих транзисторах, например. Много ты сделал приемников?

— Кто их знает! Сделаю, послушаю, вновь разберу. Денег мало. По существу, я из одних и тех же деталей собираю разные транзисторы.

— А я в радиотехнике — ни бум-бум. Можешь поверить?

Борис неловко улыбнулся.

— Можешь, можешь, — засмеялся я.

Наконец, постучавшись, вошел Кравец и подал листок:

«Шадурский признался, что передал страницу из обвинит. закл. Б. Тарасевичу».

Я молча отпустил Кравца.

— Я искренне сожалею, Борис, но твои занятия радио придется отложить. Поверь, я искрение сожалею…

— Почему? — изумился он.

— Сейчас я расскажу одну печальную историю, и ты поймешь, почему.

Я помолчал, чувствуя жалость на сердце к этому мальчишке. Ну да делать больше было нечего.

— Неплохой, в общем-то, подросток, из рабочей семьи, — начал я, — попал под влияние улицы, склонной к ложной романтике, а потом и под влияние опасного преступника, рецидивиста. Этот рецидивист спаивал мальчишку, развивал в нем неизменные инстинкты, толкал на пагубный путь. Школа, семья… впрочем, в нашем случае правомернее говорить не о семье, а лишь о младшей сестренке, которую этот парень горячо любил, которую считал единственным родным существом, — словом, школа, сестренка оказались бессильными.

Я не буду рассказывать обо всем, только о нескольких происшествиях, но и их будет довольно.

Эти два молодца, рецидивист и мальчишка, поразмыслив как-то за бутылочкой вина, пришли к мысли, что если господь бог дал людям жизнь, то самодельные ножи с наборными ручками дадут жизнь привилегированную, — не всем, конечно, а только им двоим. И если сделать вдобавок тряпичные черные маски, скрыть лица, то они получат на ночных улицах города чуть ли ни безграничную власть. Власть над слабыми людьми, над женщинами. Согласись, что внезапная встреча с вооруженными незнакомцами в масках — это действительно страшно.

— Да… — Его побелевшие губы едва шевельнулись.

— Сказано — сделано. Изготовили ножи, сшили маски…

— Я тоже слышал похожие рассказы, — торопливо перебил Тарасович.

— Наверное, — кивнул я утвердительно. — Куда же от них денешься? Но, думаю, что ты не из робкого десятка и «масок» этих не боялся. И вообще ты парень с великолепно развитой мускулатурой, одним ударом к праотцам можешь любого отправить…

— Но среди женщин Ольховатки столько разговоров! Моя мама, сестренка, знаете, так запуганы…

— Слушай дальше, — поднял я руку. — Все равно ты многого не знаешь, а я хочу, чтоб ты полнее и живее представил себе картины ночных нападений, посочувствовал тем, чью жизнь растоптали… Эти «маски» стали нападать на всех без разбора, пятьдесят ли лет человеку, пятнадцать. Два месяца назад, когда никто ничего знать не знал, им оказывали сопротивление. Насильники добивались своего, жестоко избивая жертву. Рецидивист давал команды напарнику, которого называл первым подвернувшимся на язык именем — Васей, например, Сергеем, Виталиком, — сбегать за угол, глянуть все ли на местах, чтобы создать впечатление — орудуют не двое, а целая банда. И поскольку все истории щекотливые, в милицию, опасаясь огласки, с заявлениями, как правило, не шли. Потерпевшие чаще слали анонимные заявления. Преступники взбодрились, почувствовали себя совсем уж вольготно. На всякий случай они меняют географию, то есть шкодят там, где, казалось, их никто не ожидает. То в старом городе, то на пустырях восточного микрорайона, то западного, то в лесопарке.

Через этот лесопарк, кстати, однажды ехала на велосипеде девушка, которая вот-вот должна была выйти замуж. Она ехала в город за хлебом, потому что надо было помянуть отца — был год со дня его смерти. Эта девушка — круглая сирота. Когда на нее напали, она бросила велосипед, убежала, спряталась в кустах. Спустя примерно час, умирая от страха, она вернулась за велосипедом, а это был чужой велосипед, а девушка с детских лет знала цену хлеба… Представь, ее поджидали — подлая игра, не правда ли?

— Да… — Тарасевич не отрывал взгляд от стола.

— Она плакала, умоляла отпустить ее. Но ей сказали: «Ты давно созрела, а в Италии, между прочим, брак для девиц разрешен с четырнадцати лет! Равняйся на Запад, дура!..» Ты кури, кури, я невеселые штуки рассказываю, Борис, уж извини. У самого нервы пошаливают…

С наступлением темноты многие женщины боялись выходить из дома. На некоторых предприятиях — вот уже сейчас — они стали меняться сменами. Но ведь всяко бывало, жизнь есть жизнь. Представь, однажды «маски» не пощадили женщину, тщетно искавшую исправный телефон-автомат, чтоб вызвать «Скорую помощь» к больному ребенку! Как ты догадываешься, эти «маски» были негласно объявлены горожанами вне закона, вне общества. За ними неоднократно устраивалась импровизированная погоня, однажды гнались с охотничьим дробовиком… Как, помоги мне, написать слово «дробовик», пользуясь шифром Феди Шадурского?

Тарасевич глядел на меня во все глаза.

— Ну, припомни. Пользуясь цифровым шифром, например?..

Он безвольно пожал плечами.

— Латинским шрифтом, химическими формулами?..

Я помолчал, прошелся по кабинету.

— Не помнишь, — сочувственно сказал я, — потому что потерял шифр. Не успел вызубрить.

— У меня не было шифра.

— У тебя был шифр. — Я старался говорить членораздельно. — Через десять минут сюда принесут двадцать девятую страницу обвинительного заключения по делу Шадурского, на обороте которой тот шифр и записан. Принесут и сегодняшние показания Шадурского. Ты берег эту бумагу, носил с собою и — впопыхах потерял. На Садовой.

— Я не терял на Садовой. Я даже не знаю, где такая улица…

— Могу напомнить. Случается, что там непочтительно бьют ведрами. Припоминаешь?

— Н-нет…

— Бьют ведрами по голове.

— А-а… — Тарасевич согласно кивнул, провел сухим языком по сухим губам. — Может быть… — Он делал отчаянные усилия понять происходящее.

— Шишка еще не прошла?

— Откуда вы знаете про шифр?

— Знаю. Но я спрашиваю сейчас про шишку.

Он опустил голову, словно предлагая осмотреть ее.

— Ладно, — продолжал я, — вернемся к нашим героям, рецидивисту и мальчишке. Первый чувствовал себя превосходно, он с удовольствием слушал городские пересуды, а мальчишка, к утру отрезвев, маялся. На выпивку они всегда забирали мелочишку, которая оказывалась при их жертвах. Документов не брали. Когда же у мальчишки на руках случайно остался паспорт одной девушки, он не почувствовал себя порядочным человеком, он почувствовал, что когда-то мог им стать — это как забытая родина, понимаешь? — и он отважился вернуть его. Под этой девушкой я разумею Тому Киселеву…

Тарасевич сидел истукан истуканом.

— И он пошел на почту, но и там еще долго колебался, сочинил в раздумье шутливую телеграмму Змею Горынычу, потом все же написал коротенькую извинительную записку и вложил ее вместе с паспортом в конверт…

— Откуда вы это знаете? — прошептал Тарасевич.

— Рецидивиста никогда не волновало, как станет жить мать уже взрослых детей, над которой он измывался, — продолжал я жестко, — молодая жена — с недоверчивым, слепым от ревности супругом, девчушка-школьница… Скажи, напал бы он на твою сестру, что бы ты сделал? — внезапно спросил я.

— Я убил бы его! — выпалил Тарасевич и заплакал.

— Ты написал Мише Шедко, сбежавшему в Якутию, что тот выбил Ханыге зуб, а ты…

— Я убил бы его!.. Но откуда вы все знаете?!

Значит, Ханыга — до этой секунды у меня не было полной уверенности… Вчера вечером Тарасевич до двенадцати шатался по городу с невысоким черным парнем. Мы лихорадочно устанавливали личность этого парня, а они преспокойно пили себе пивко на каждом углу. Потом разошлись по домам, точно почувствовав сострадание к городу, а может, почуяв беду за спиною. Наши люди на всякий случай берегли их ночной покой. Мы выяснили, что приятель Тарасовича — Павел Николаевич Лужнев, он же Ханыга, 24 года, бетонщик ЖБИ. Родился в Покровске. Там же с 15 лет состоял на учете в детской комнате милиции. С 16 до 18 — в трудовой колонии для несовершеннолетних (устраивал засады на девочек. У одной из них проверил сперва, как старший, дневник, отнял деньги, потом облапал ее. Она же и опознала его как старшого брата своей подружки по детскому садику — Павел приходил когда-то за сестренкой в сад). С 18 до 19 сидел за мелкие кражи, с 20 до 21 — за спекуляцию (писал на волю своему дружку: «Занимаюсь я, можно сказать, интеллигентным трудом — вяжу авоськи, те самые, с которыми твоя Зинка ходит за картошкой. Когда освобожусь, свяжу для вас большую, килограммов на 50 — два раза сходил в магазин, и картошкой на зиму обеспечен»). Надеялись, что он успокоился, что преступник умер в нем, ан нет, дал метастазы…

— Ханыга — тщедушный, слабосильный человечишко. Как же мог ты, здоровый парень, слепо подчиняться ему? Да у него, я думаю, просто нёбо черное…

Эту пару — Тарасевича и Лужнева — в последнее время видели вместе почти каждый день, и поэтому я шел ва-банк.

— 30 июня, — продолжал я, — вы вышли с ним на дело, предварительно, как водится, хлебнув вина. И повстречали Шедко. Ты обрадовался встрече, вообразив, что грядущая ночь обойдется без издевательств над гражданами. Шедко и Ханыга не были знакомы, ты познакомил их. Добавили в «Ветерке», пошли в сторону вокзала в надежде разжиться по дороге парою рублей. Ведь так?..

— Нет, нет!

— Пошли к вокзалу, — упрямо гнул я свое, — где еще работал ресторан. На Кильдимовке у встречного дядьки потребовали на бутылку. Когда он отказал, кто ударил первым?

— Не помню!

— Когда он отказал, ты ударил первым?

— Может, я… может быть, я… кажется… — я не помню, честное слово!

— Когда он упал, кто стал бить ногами? Кто бил по голове ногами?

— Ханыга. Но я не знаю… нет, не знаю!..

И там, и тут — Ханыга…

— Не помню, не знаю!.. С Мишей случилась истерика, он выбил Ханыге зуб, бежал от вас. Вы же забрели в Кильдимовский парк, напоролись там на «газик», в котором была парочка. Парочки не интересовали твоего Ханыгу, однако же эта предпочла откупиться от вас сигаретами и коньяком… Не помню, не знаю!.. А то, что отец Михаила Шедко воевал вместе с Денисом Андреевичем Чигирем, — это ты знаешь? Что того и другого перекалечило в один день под Харьковом в сорок втором — знаешь? Что отец Шедко умер в госпитале инвалидов войны, а Чигирь болел до конца дней своих — знаешь? Болел, но помнил о фронтовом товарище, покупал штаны его сыну, этому оболтусу, своему убийце — знаешь?!

— Миша все время звал сознаваться… Все время, пока не уехал… Он переживал!.. Когда стало известно, что дядька умер, что он — знакомый Шедко, Миша опять избил Ханыгу… Миша страдал…

— Это мы и без тебя уже знаем. Шедко арестован и во всем сознался. Он не знал только ни имени, ни фамилии, ни клички твоего сообщника. — Я нажал на кнопку внутреннего звонка, на том конце провода дежурил милиционер. — Я — не судья, — немного успокоившись, сказал я Тарасевичу, — мое дело — только установить факты. Но я хочу, чтоб ты спросил у себя, что́ ты натворил, что́ вы натворили и как вам с Шедко после всего этого жить…

Вошел милиционер.

— Вот постановление на твой арест, — подал я Тарасевичу подписанное прокурором постановление.

А через пять минут на завод железобетонных изделий выехала группа на арест Лужнева.

Я уезжал. Опять была та же дежурная по гостинице, та же табличка «Мест нет». И снова дежурная покосилась на мои зачехленные рыбацкие снасти. Она слабо улыбнулась и с оттенком какой-то вины спросила:

— Ну и что, поймали?

— Поймал… — сказал я.