САРА

К утру он ушел.

Конечно, так и должно было случиться.

Но все равно у меня болит сердце, как будто его разбили.

Девственность я хранила не потому, что от меня этого требовали. Да и я никогда не придерживалась мнения, будто это подарок, который полагается кому-то вручать. Просто я еще не встречала человека, с которым мне бы захотелось испытать этот опыт. Ведь это нечто уязвимое. Интимное. И хотя в прошлом я развлекалась с парнями, никого из них не считала себе ровней.

До него.

Раздается резкий стук в дверь – я потягиваюсь под одеялом. Между ног все ноет от боли. Не успеваю я произнести ни слова, как дверь распахивается, и все три мои фрейлины уверенно вальсируют внутрь, как будто уединение – это нечто, чего я не заслуживаю.

Марисоль направляется прямо к большим окнам в дальней части моей комнаты и распахивает тяжелые шторы, впуская в помещение тусклый свет мрачного Саксума.

– Проснитесь и пойте, – протягивает Шейна, проходя мимо меня. Ее глаза такие же яркие, как ее волосы.

Я сажусь, хмуря брови. Острая боль между ног пронзает меня, точно меч.

Офелия прочищает горло и придвигается ко мне, прижимаясь к краю матраса.

– Миледи, – шепчет она, перемещая взгляд на спину Марисоль, а потом возвращая ко мне. – Вы в порядке?

Я наклоняю голову, пытаясь вспомнить все, что произошло за последние двадцать четыре часа. На самом деле я не в порядке: липкие пальцы горя так просто не отпускают. Но я не стану этого показывать. Проявление эмоций – это слабость, которую я не могу себе позволить, особенно сейчас.

– Конечно, Офелия, – улыбаюсь я ей.

С хмурым лицом она наклоняется ближе:

– У вас кровь на простынях.

Голос ее тихий, как будто она пытается не допустить, чтобы остальные услышали. Охваченная смущением, я опускаю взгляд на кровать. И тогда понимаю, что одеяла сползли, открыв вид на красные пятна и крошащийся затвердевший воск.

С красными от стыда щеками я хватаю одеяло и набрасываю его на весь этот хаос.

– Спасибо, Офелия, – шепчу я, прочистив горло.

Улыбаясь, она наклоняет голову набок.

– Чем мы сегодня занимаемся? – спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие и не обращать внимание на колотящееся сердце.

Глупо было вот так заснуть.

Марисоль поворачивается ко мне, сузив глаза:

– Ваш дядя и его величество желают отобедать с вами.

Ее слова, резкие и жалящие, похожи на пощечину. И я даже не знаю, почему мне так горько: от тона ее голоса или от мысли, что придется общаться с королем, когда меня только что лишил невинности его брат. Что ж, мне не нравится любой из вариантов.

Хлопнув в ладоши, Марисоль направляется в мою сторону – ошарашенная, я быстро хватаюсь за одеяло и натягиваю его повыше, понимая, что на мне совершенно ничего нет.

– Поднимайтесь с кровати, миледи. Пора вас одевать и готовить к выходу.

Офелия подходит к Марисоль, берет ее за руку и увлекает за собой в умывальную комнату.

– Мы нальем вам ванну. Уверена, что после вчерашнего вам хочется расслабиться.

От напоминания о вчерашнем дне у меня щемит в груди, но я улыбаюсь, благодарная за то, что она, кажется, на моей стороне. Как только фрейлины исчезают, я медленно выдыхаю, поворачиваюсь и вижу, что Шейна улыбается мне с другого конца комнаты. В одной руке она держит халат, а другую уткнула в бедро.

– Не смотри на меня так, Шейна. Иди сюда и помоги, – шиплю я.

Посмеиваясь, она подходит ко мне и протягивает одежду.

– Марисоль слепа, как летучая мышь, – уверяет подруга. – У тебя вместо волос крысиное гнездо, а еще ты голая, – заявляет она с горящими глазами.

С ухмылкой я выхватываю шелковый халат и вылезаю из-под одеяла, прикрываясь тканью, насколько это получается. Мышцы стонут в знак протеста, а между ног разливается боль, от которой я вздрагиваю.

Но, как ни странно, это ощущение мне нравится.

Оно утешает меня, напоминая о том, что Тристану не все равно. Из всех, кто присутствует в моей жизни – Шейна и дядя в том числе, – он единственный, кто пришел, поддержал и оставался со мной всю ночь напролет. Он отвлек мои мысли и предоставил плечо. Поделился силой, зная, что у меня больше ее не осталось.

– Тише, – отрезаю я, едва сдерживая улыбку, которая так и норовит расползтись по губам.

Шейна хихикает:

– Ты хотя бы сотри со своего лица это… свежеоттраханное выражение.

Чуть не потеряв дар речи, я пихаю ее в плечо и позволяю улыбке наконец вырваться на свободу.

– Следи за языком, Шейна! Господи, что случилось с моей подругой? Я никогда не слышала, чтобы ты так грубо разговаривала!

Завязывая пояс, я оглядываюсь, сокрушаясь, что кровать в таком беспорядке.

– Не волнуйся, – шепчет она. – Я все сделаю.

Облегченный вздох снимает напряжение с моих плеч.

Я беру ее за предплечье:

– Мы можем провести вечер вдвоем?

В груди расцветает надежда: мне хочется почувствовать хоть какое-то подобие нормальной жизни, ведь до приезда в Саксум и начала этого долгого, мучительного пути у меня ее не было.

Ее глаза закрываются, и Шейна отводит взгляд:

– Конечно.

Из-за отсутствия энтузиазма в ее тоне улыбка исчезает с моего лица.

– Если ты занята…

– Для вас, миледи? Никогда, – смеется она, сжимая мою руку. – Ванна, наверное, уже готова.

Я наблюдаю, как Шейна подходит к моей кровати и снимает простыни. Беспокойство витает в воздухе, окутывает меня, как одеяло, и не покидает до конца утра, пока затягивается корсет, укладываются волосы, а на щеки наносится свежий румянец.

Единственное, что отвлекает меня, – это вечерняя встреча с Полом на пути в столовую.

Сердце замирает в груди от одного его вида:

– Пол.

Я останавливаюсь посреди тускло освещенного зала. Марисоль, которая решила, что это ее обязанность – сопровождать меня сюда, останавливается позади.

– Миледи, – вклинивается она. – У нас нет…

Я поворачиваюсь. Глаза мои сужаются, челюсть сжимается.

– Марисоль, столовая вон там, – я указываю на двери в конце коридора. – Ты была отличной сторожевой собакой, и я ценю, что ты привела меня сюда. Но ты свободна.

Пол едва заметно улыбается, хотя скрыть печаль, наполняющую его глаза, у него не получается.

– Иди, – шиплю я.

Но Марисоль не двигается.

– Вы не можете оставаться наедине с мужчиной, миледи, – хмыкает она. – Это неприлично.

– Это не твои заботы, Марисоль. – Я делаю шаг ближе – она напрягает плечи. – Мне надоело, что ты всегда споришь со мной. Я понимаю, что тебе хочется быть главной, и я уважаю твое стремление, но позволь мне любезно напомнить тебе, что мной ты командовать никогда не будешь.

Раздосадованная, она опускается в реверансе, а потом уходит по коридору, скорее всего, чтобы настучать на меня как на ребенка.

Наконец, я поворачиваюсь к Полу – у меня сжимается сердце при виде глубоких хмурых морщин:

– Пол, ты…

Он качает головой, сморщив нос и опустив глаза в пол.

– Его даже не собираются похоронить должным образом. – Зубы его скрипят, глаза наливаются гневом. – Вы можете в это поверить?

– Что? – Изумленная, я прижимаю руку к груди. – Они должны… Он королевский гвардеец.

Заметив, что на его нижних веках скапливаются слезы, я подхожу ближе и крепко беру его руки в свои.

– Пол. – Эмоции забивают горло. – Мне так жаль, это была моя вина, и я…

– Не переживайте, миледи. – Он высвобождает одну из рук и приподнимает мой подбородок. – Он погиб, выполняя свой долг. И сделал это по своему желанию.

Я вздыхаю с неверием, закатываю глаза, чтобы остановить слезы:

– Какое у него было желание? Стать мучеником?

– Защитить вас, – улыбается Пол.

От тяжести его слов живот сводит судорогой, лицо морщится от подступающих слез.

– Знаете, – шепчет он, крепче сжимая мои пальцы. – Я даже не знаю, кто хуже: люди, которые убили его, или те, кто не желает чтить его память.

Пол нерешительно убирает руку и вытирает одинокую слезу, стекающую по щеке:

– По крайней мере, мятежники заботятся о своих.

Мои нервные накалены.

– Откуда ты это знаешь? – Я наклоняю голову.

Пол отходит назад, запускает пальцы в рыжие волосы, избегая моего взгляда.

– Сара, – грохочущий голос прорывается сквозь напряжение.

Я оглядываюсь и вижу в коридоре дядю Рафа, который стоит, убрав руку в карман, а другой опираясь на трость.

– Дядя, а я как раз шла к тебе, – улыбаюсь я.

– Миледи, – прощается Пол и удаляется.

Он не поворачивается, не здоровается с дядей, и это не проходит незамеченным: Раф смотрит в спину Пола, когда тот уходит прочь по коридору.

– Король должен весь день тебя ждать? – спрашивает дядя.

У меня внутри все переворачивается от отвращения, но я иду дальше, понимая, что сейчас, как никогда, важно действовать осторожно. Если он узнает, что я делала прошлой ночью, его реакция будет непредсказуемой.

В лучшем случае назовет меня предательницей и отвергнет.

А в худшем? Я даже не уверена.

C тревогой иду к нему, опасаясь, что, если подойду слишком близко, он почувствует запах Тристана на моей коже. Что заметит разницу в моей походке или новый ритм моего сердца, кричащего о том, что принц Фааса владеет моей душой и телом.

Мне до боли хочется найти его, даже сейчас, и чувство вины от этого подкатывает к горлу и душит.

Подойдя ближе, я жду… но чего именно, я не знаю. Может быть, признания факта, что кто-то пытался покончить с моей жизнью всего за день до этого. Или осознания, что со мной далеко не все в порядке.

Но ни то, ни другое так и не происходит.

И когда мы входим в столовую, и дядя сопровождает меня к длинному столу, за которым не меньше двадцати мест, а над головой сверкают витиеватые хрустальные люстры, я чувствую лишь пустоту.

Майкл сидит во главе стола, одетый в дорогие вечерние одеяния; на его лице играет улыбка. От этого зрелища на меня накатывает отвращение – самое сильное, какое когда-либо было.

– Леди Битро, прекрасно выглядите, – щебечет Майкл, когда слуга отодвигает для меня стул.

Я с улыбкой оглядываюсь и благодарю его. Майкл, глядя на это, лишь гримасничает.

– Ваше величество, приятно видеть, что вы хорошо себя чувствуете.

Дядя Раф почти сразу же начинает рассказывать о созыве встречи с Тайным советом, и пока я сижу и слушаю, делая маленькие глотки воды из своего стакана, понимаю, что он взял на себя роль своего сына и стал советчиком. А это значит, что дядя не собирается в ближайшее время возвращаться домой.

Интересно, как моя мать справляется в одиночестве? И зачем я об этом думаю? Ведь после моего отъезда она обо мне наверняка ни разу не вспомнила.

На стол приносят первое блюдо. Живот недовольно урчит, не желая переваривать пищу в таком напряженном состоянии. Я ерзаю на стуле, чтобы боль между ног пронзила меня и напомнила о Тристане. О единственном человеке, которому не все равно. Странно, что одно воспоминание о нем приносит мне утешение, однако я с радостью его принимаю: в противном случае я сломаюсь и разрушу все, ради чего приехала в Саксум.

Я прочищаю горло.

– Это правда, что вы отказываетесь похоронить Тимоти с почестями?

Слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я успеваю их остановить. Дядя бросает на меня резкий взгляд; его вилка останавливается на полпути ко рту.

Майкл, который пил из бокала, ставит его назад на стол, смотрит на моего дядю, а затем снова на меня:

– Все верно. Мы думаем, что так будет лучше.

Злость бурлит в моих венах, как лава:

– Он заслуживает почестей за свою службу.

– Мятежники воспримут это как победу, – вклинивается Раф. – Мы не дадим им такого удовольствия.

Я вздыхаю, расправляя плечи:

– Они уже победили. Они убили человека, который выполнял свой долг, защищая меня.

– Сара, хватит, – ворчит дядя.

Я наклоняюсь, пока мои ребра не ударяются о край стола:

– Когда он лежал на грязной земле, схватившись за мои запястья и борясь за воздух, это я пыталась заставить его сердце биться. Это я молила Бога, чтобы пощадил его и вернул обратно… – мой голос надламывается, и кулак громко опускается на стол. – И забрал меня вместо него.

– Он не должен был даже разговаривать с вами, – напоминает Майкл.

Я поворачиваюсь к королю, стиснув зубы:

– Не беспокойтесь, ваше величество. Теперь он больше никогда этого не сделает.

Глаза Майкла расширяются от моей резкости, лицо его напрягается.

Я закрываю рот дрожащей рукой, пока тошнота подкатывает к горлу.

– Прошу меня простить. Мне нездоровится. Думаю, мне нужно прилечь.

– Сара, – отчеканивает дядя Раф.

Я поднимаю руку, чтобы остановить все то, что он хочет сказать.

– Все в порядке, дядя. Отдых все исправит.

Я вскакиваю со стула, царапая деревянными ножками пол, бросаю салфетку и выбегаю из комнаты, боясь, что если задержусь хоть на мгновение, то наговорю лишнего. А это последнее, чего я хочу.

Но мне не стоит беспокоиться, потому что следом никто не идет.

Огонь давно погас, но я так и сижу перед ним, умываясь грустью.

Шейна так и не пришла.

Я злюсь на нее. И, честно говоря, немного опасаюсь, что девушка, которую, как мне казалось, я знаю, на самом деле чужая. Хотя, наверное, так и есть, учитывая, что и обо мне она мало что знает.

Взглянув на коричневые напольные часы, тикающие у дальней стены, вздыхаю, решив сосредоточиться на том, что я могу сделать – выяснить о туннелях чуть больше.

Подушки дивана скрипят, когда поднимаюсь и прохожу из гостиной к застеленной кровати. Опустившись на колени, я заглядываю под каркас, на котором лежит матрас, и нащупываю там угол небольшого сундука. Я тяну его к себе, открываю крышку и достаю черный костюм, который надевала в те ночи, когда пробиралась в Сильву, чтобы забрать украденные деньги из сейфа дяди и отдать их в руки Дарии.

Я сбрасываю с себя сорочку, надеваю черные панталоны и черную тунику с длинными рукавами, затем сажусь на край кровати и зашнуровываю ботинки. Когда подхожу к зеркалу и укладываю локоны в пучок на затылке, чувство спокойствия рассыпается по моим плечам: впервые с момента прибытия в Саксум я ощущаю себя собой.

Не все женщины созданы для пышных платьев и причудливых корон, сверкающих на свету.

Некоторые из нас предпочитают анонимность, которая приходит вместе с тенями.

Просунув руки в рукава черного плаща, я накидываю капюшон на голову и тяну за края, пока он не скрывает мое лицо.

А затем выхожу за дверь, уже зная, что там не окажется нового стражника, который будет следить за происходящим. Ксандера нет, а это значит, что я всего лишь запасной вариант.

Взволнованная, направляюсь к ближайшей потайной двери, но резко останавливаюсь, когда за углом раздаются голоса – такое чувство, что эти люди идут в том же направлении, что и я.

Тогда разворачиваюсь, бегу как можно тише в конец коридора и прячусь за дальней стеной, чтобы меня не увидели.

Шейна. У меня замирает сердце. И Пол.

Внутри все переворачивается. Я никак не могу понять, что они делают вместе и почему прячутся в ночи в коридорах.

Еще больше я удивляюсь, когда они открывают потайной ход и исчезают в туннелях замка.

Тогда я принимаю решение проследовать за ними, держась достаточно далеко, чтобы они не заметили моего присутствия. Через десять минут Шейна и Пол достигают небольшой каменной лестницы, ведущей к маленькой двери, и исчезают за ней, о чем-то перешептываясь.

Следуя за ними, я погружаюсь в прохладу облачной ночи, а если точнее, в самую гущу леса. И я понятия не имею, куда они собираются идти.