Когда я рассказывал Энтони о заброшенной хижине – еще перед тем, как свернуть ему шею, – я не лгал. Я обнаружил ее, убегая от брата и его дружков. Понятия не имею, кто изначально владел этим жилищем и еще меньше знаю о его обитателях, но точно могу сказать, что за десять последующих лет ни одна живая душа не узнала о ее существовании и не появлялась в этих старых разрушающихся стенах.
За столько лет я привел дом в порядок. Да, тут нет водопровода и нет электричества, потому что эти удобства появились совсем недавно, но зато здесь очень уютно.
А еще он находится в такой глуши, откуда никто не услышит криков.
– Я больше не хочу тебя мучить, – обращаюсь я к Эдварду, вышагивая вокруг него.
С помощью толстых цепей он прикован к длинному наклоненному деревянному столу: я сделал так специально, чтобы его голова находилась ниже тела.
– Я хочу доверять тебе.
Его дыхание стало прерывистым – это видно по грязно-белой ткани, накинутой на его лицо, которая с каждым тяжелым вдохом то втягивается в рот, то вылезает обратно.
– Ты совершил глупый поступок, – продолжаю я. – И теперь все может пойти не по плану. Ты понимаешь, что ты натворил?
Эдвард качает головой, звеня цепями.
– Прости, – стонет он, его голос заглушается тканью.
От одной только просьбы меня начинает мутить.
Я выдыхаю, прищелкивая языком:
– Слишком поздно для извинений, Эдвард. Нужно уметь раскаиваться в своих ошибках и извлекать из них уроки.
Я окунаю большой металлический кувшин в ведро с водой, который стоит возле моих ног, подношу к его голове и наклоняю. Жидкость льется ровным потоком на его лицо, пропитывая ткань, стекая в рот и заполняя дыхательные пути.
Сухожилия на его шее вздуваются, пока он бьется о стол.
– Ты ведь знаешь, что все это ерунда по сравнению с последствиями, которые наступят, если твоя любовница распустит сплетни и нас арестуют за измену. В конце концов, ты уже много лет назначаешь наказания.
Его дыхание сбивается, тело то поднимается, то вновь опускается. Он захлебывается водой, не в силах себе помочь. Все, что он может сделать, – это молиться, чтобы я оставил его в живых.
Вздыхая, я снова поднимаю кувшин. Меня передергивает от одной только мысли, что приходится прибегать к такой крайности.
Большая бутылка громко опускается на гнилой деревянный пол. Я наклоняюсь к Эдварду и снимаю ткань с его лица.
Кожа намокла; лопнувшие сосуды вьются паутиной вокруг его глаз; покусанные губы потрескались, стали кровоточить.
Я поправляю стол, чтобы Эдвард лежал ровно.
– Будь на твоем месте кто-то другой, я бы его убил.
Его голова откидывается в сторону, грудь вздымается.
– Я знаю, – его голос надламывается, становится хриплым.
– Ты отблагодаришь меня за милосердие?
Приоткрыв рот, Эдвард смотрит мне в глаза, пытаясь отдышаться.
– Я не хочу ломать твой дух. Мне от этого так же больно, как и тебе. – Я кладу руку на грудь. – Но приводить кого-то без моего согласия было в лучшем случае опасно, а в худшем – попыткой самоубийства.
Он моргает, облизывая потрескавшиеся губы.
– Спасибо…
– За что? – Я приподнимаю брови.
– За милосердие.
Я киваю, довольный его наказанием, отодвигаю ведро с водой в угол комнаты и гашу свечи. Однако освобождать Эдварда я не спешу. Он останется здесь на ночь. Пусть подумает и осознает, что нет ничего важнее его преданности и молчания, а я вернусь за ним поутру.
– Ты оставишь меня здесь? – спрашивает он дрожащим голосом.
Я хватаюсь за ржавую металлическую дверную ручку.
– Подумай над своими поступками, Эдвард, а завтра утром мы сможем начать все сначала.
Я распахиваю дверь и выхожу на освежающий ночной воздух.
Но тут останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.
– Если что-то случится. Если что-то пойдет не так, ты за это ответишь. Понял?
Связанный, он смотрит меня затуманенным взглядом, кивая и ударяясь о деревянный стол.
И хотя я потерял доверие к Эдварду, на данный момент этого достаточно.
Захлопнув за собой дверь, достаю ключ и запираю замок.
Прежде чем уйти, я разминаю шею, достаю из кармана спичечный коробок и вынимаю оттуда свернутую самокрутку. Возможно, с моей стороны было глупо оставлять Эдварда в живых, и будь на его месте кто-нибудь другой, я бы точно не стал этого делать. Но Эдвард – важная составляющая нашего восстания. Потерять его было бы равносильно потере руки, а на такой риск я пойти не готов.
Зажигая сигарету, глубоко затягиваюсь и отправляюсь обратно в замок.
Сегодня луна стоит высоко и светит ярко; привычные для Саксума облака разбежались, оставив на потемневшей земле призрачное сияние. К хижине не ведут проторенные тропинки: за все эти годы я пользовался разными маршрутами, чтобы трава не истерлась. Однако самый простой путь ведет прямо в сад моей матери, и сегодня я выбрал именно его.
Пытка – занятие утомительное.
Выйдя из-за деревьев, я останавливаюсь, увидев тень, сидящую на одной из черных скамеек возле фонтана. Подойдя ближе, я понимаю, что это леди Битро.
Во мне зарождается тревожное чувство, ведь моя маленькая лань снова на улице, когда должна спокойно лежать в своей постели.
– Бессонница – серьезный риск для здоровья, – обращаюсь я к Саре, приближаясь.
Она оборачивается, лунный свет освещает ее высокие скулы, на губах расцветает улыбка:
– Тебе ли не знать.
Я обхожу скамейку и сажусь рядом с ней, широко расставив ноги. Подношу сигарету к губам и снова затягиваюсь.
Она внимательно за мной наблюдает, в ее глазах читается интерес. Я уверен, что это невинное проявление любопытства, но ее взгляд все равно пронзает меня, прожигая путь до самой души. Прислонившись головой к деревянной спинке, я предлагаю Саре закурить.
Честно говоря, не ожидал, что она возьмет сигарету, но Сара в очередной раз меня удивляет, когда забирает у меня самокрутку своими изящными пальцами. Я откидываю голову в сторону, наблюдая, как она подносит ее ко рту, обхватывает губами и затягивается.
Член напрягается от этого зрелища.
Ее глаза, застланные пеленой дыма, выпучиваются. Она кашляет, отплевывается и бьет себя в грудь кулаком.
– Это… – она снова кашляет. – Это отвратительно. Зачем ты это делаешь? Это какая-то пытка!
С улыбкой я забираю сигарету и придвигаюсь ближе к ней:
– Да что ты знаешь о пытках, маленькая лань?
Ее кашель стихает, глаза стекленеют.
– Жжется ведь, – хнычет она.
– Просто нужно научиться, – я придвигаюсь ближе. Живот напрягается, когда я подношу сигарету к ее губам, гадая, позволит ли она мне или уберет мою руку. Оба варианта меня возбуждают, и я не могу решить, чего жажду больше: ее подчинения или борьбы.
Ее пальцы обхватывают мое запястье – от этого прикосновения по руке пробегают искры.
– Вдыхай медленно. – Я прижимаю край сигареты к ее рту.
Член мучительно твердеет и прижимается к ноге, когда ее губы сжимаются вокруг бумаги.
Я протягиваю руку и провожу двумя пальцами по ее пищеводу, потому что сейчас, когда мы вдвоем, я не могу не прикасаться к ней.
– Теперь глотай, – хриплю я.
Ее глаза слегка округляются, мышцы подрагивают, пока дым спускается по горлу и проникает в легкие.
Наши взгляды встречаются.
– Выдыхай.
Она слушается, и теперь вокруг ее лица вьется облако, закрывая ее от моего взгляда. Мои внутренности расплавляются от ее послушания.
– Хорошая девочка, – я поглаживаю ее шею, после чего забираю у нее сигарету и подношу влажный кончик к своим губам.
Когда наши взгляды встречаются, я замечаю блеск в ее темных глазах.
Но вдруг она отводит свой взор, прочищает горло и отодвигается:
– Мне не понравилось.
Я откидываюсь назад и смотрю в небо, не обращая внимания на гудящую вибрацию нервов. Они искрятся, как молния, призывая меня либо трахнуть ее, либо убить – все для того, чтобы я смог вернуть свою привычную и такую благословенную отстраненность.
– Курение – это на любителя.
– И почему же ты любишь?
– А почему бы и нет? – я пожимаю плечами.
Она не отвечает – лишь копирует мою позу: вытягивает ноги, сплетает пальцы на животе и прислоняет голову к спинке.
Здесь тихо; стрекотание цикад на деревьях и случайное улюлюканье совы – единственное, что составляет нам компанию.
– Курение успокаивает, – наконец говорю я. И тут же хочу взять свои слова обратно, ожидая, что она бросится меня осуждать. Но она этого не делает. Сара просто хмыкает и закрывает глаза. – У тебя бывает чувство, будто ты не можешь избавиться от навязчивых мыслей? – продолжаю я.
– Оно со мной всегда.
– Так вот, когда этот шепот в голове не умолкает, тело восстает и терзает меня до такой степени, что я не могу усидеть смирно. Легкие сжимаются, и я едва могу дышать сквозь волну нахлынувшей паники… – Я поднимаю тлеющую бумагу. – А это помогает.
Сара поворачивает голову и смотрит на меня, приподняв брови:
– Неужели могущественный принц Тристан только что признался мне в слабостях?
– Тревога расправится с любым из нас. Даже со мной. – Я снова затягиваюсь, потом предлагаю ей.
К моему удивлению, она берет сигарету и вкладывает ее между двумя пальцами.
– Я понимаю тебя, – отвечает Сара. – До смерти отца я была обычной девушкой, – нерешительно продолжает она, искоса на меня поглядывая. – А потом, прямо перед моим двадцатым днем рождения, он покинул город, чтобы заняться делом, которое у него всегда получалось лучше всего.
– Что за дело?
– Добродетель. – Ее нижняя губа начинает дрожать. – Он обещал, что будет дома вовремя. Каждый день я сидела у эркера и смотрела на грунтовую дорогу, ожидая его появления. Это тошнотворное чувство распирает меня изнутри и вызывает тревогу. – Она качает головой. – Получается, что я была права: в попытке быть хорошим ты становишься мучеником.
От ее слов мне становится не по себе.
Зачем она рассказывает? И почему я сопереживаю?
– В общем, – смеется Сара, – с тех пор это чувство меня не покидает. Оно кипит во мне, как кислота, растворяя все на своем пути. Я так и жду, когда в дверь снова постучат, я открою, и мне сообщат о том, что человек, которого я люблю, больше никогда не вернется домой.
Я сглатываю, пытаясь избавиться от неожиданных эмоций, вызванных ее словами, и сразу же вспоминаю тот момент, когда я узнал о смерти отца.
Она подносит сигарету к губам, запрокидывает голову к небу. Я вижу, как двигаются мышцы ее горла при новой затяжке. В лунном свете ее силуэт великолепен, и, прежде чем я успеваю опомниться, уже протягиваю руку и убираю локон с ее лица:
– Ты бы потрясающе смотрелась на портрете.
Она морщит нос, но в мою сторону не поворачивается:
– Что?
– Я бы хотел нарисовать тебя, – поясняю я, придвигаясь ближе и поглаживая ее кожу. – Такой, какая ты сейчас. С изумительным лицом, целующим звезды… Мне кажется, это самое прекрасное зрелище, какое мне доводилось видеть.
Я вижу, как напрягается ее тело, и мне кажется, будто мое сердце сейчас выскочит из груди. Я не понимаю, что именно развязывает мне язык, и понятия не имею, насколько я искренен. Но единственное, что сейчас чувствую, – это острое желание высказаться.
– Ты только что назвал меня красивой? – шепчет она, глядя на меня своими большими глазами.
Облизнув губы, я наклоняюсь и касаюсь ртом края ее уха:
– Я говорю, что ты способна свести мужчину с ума. Заставить его уничтожить весь мир ради одной твоей улыбки.
Ее тело дрожит. Мой член изнемогает; каждая частичка души так и просит схватить ее и притянуть к себе. Заявить свои права на нее под созвездиями, которые она затмевает.
Но вдруг я вспоминаю о том, что через несколько ночей она будет держать за руку моего брата.
Именно он отведет ее в свою постель.
И именно с ним она будет править.
А это значит, что я должен убить ее, как и всех остальных.
Поэтому я отстраняюсь, пробегаюсь пальцами по ее волосам, встаю и ухожу прочь, гадая, что за пустая боль возникла в груди и почему она решила появиться именно сейчас.