Дакерса дома не было, и это добило Твайлу, потому что ей и так было не по себе искать убежища у парня двадцати одного года, который к тому же сам страдал после ссоры с Зедди. Домой она, очевидно, пойти не могла. К Уэйду – тоже, потому что там была Хоуп. Из дома Фрэнка ей не терпелось уйти. Ну и куда ей оставалось направиться? В Итернити у нее было полно друзей, но не таких, чтобы посвящать в самые потаенные секреты. Единственным человеком, посвященным в ее потаенные секреты, был Фрэнк, а это, очевидно, не годилось сейчас. А может, и вообще.

С этими тягостными мыслями в голове и белым бумажным пакетом с тремя пончиками в руке Твайла пошла в Храм Всех Богов на Главной улице. Уж Новые Боги-то не отвернутся от нее.

Внутри низкое небо тускло освещало храм сквозь окно Неведомого. Обычно в храм ходили в божедень, так что утром соледня здесь было относительно пусто, если не считать нескольких пенсионерок в разных нишах.

Твайла бесцельно прошлась по центральному проходу, пытаясь решить, какому богу преподнести пончики – те самые, за которыми выходил Фрэнк с утра. На столике у ниши Мертвого Моря стояла новая статуя Вора Терна, и он уже начал собирать подношения. Героев обычно не чествовали вместе с богами, но Вор Терна за последнее время становился популярнее. Статуя была гротескнее картинки с карты. Теперь Твайла могла рассмотреть агонию Вора, висящего на терновом кусте, со всех сторон. Сердце его пронзал Терн вечной жизни. Всецело понимая, каково это – когда в груди у тебя колючка, Твайла все-таки не верила, что людей можно почитать наравне с богами. Она пошла дальше.

Прикинула, не посидеть ли этим утром с Дедушкой Костью, не поискать ли мира и принятия, которые он даровал своей пастве. Еще подумала заглянуть к Привратнику. Бог самоанализа и изменения, он мог бы подсказать, как это она ухитряется испортить отношения с самыми дорогими людьми, а еще – что делать дальше. Но в конце концов она подошла к нише Бабушки Мудрости: если чего Твайле остро не хватало, так это как раз ума. Она положила пончики на алтарь и села.

Закрыв глаза и глубоко дыша, Твайла обдумала все, что привело ее на этот жизненный перекресток, – не только события последних двадцати четырех часов, но еще двадцати четырех дней и двадцати четырех лет, все события и выборы, которые сделали ее такой: матерью, которая отговаривала дочь от женитьбы, женщиной, которая пробралась в спальню лучшего друга, не подумав, какую цену заплатят они оба.

Она пыталась сдержать слезы, но без толку. А рядом не было ни сумочки, ни Фрэнка, который без просьбы протянул бы ей чистый платок. Подумав о Фрэнке, его платках и всей доброте и заботе, которую эти платочки означали, Твайла расплакалась еще горше, и ей снова пришлось вытирать нос о рукав рубашки.

Вдруг она увидела у себя под носом чистый вышитый платок, слегка пахнущий фиалками. Рядом с Твайлой села старушка, погладила ее по спине.

– Тише, тише, милочка, вот-ка, высморкайся.

– Да ерунда, – сказала Твайла, но взяла платок и применила по назначению.

– Если б мне давали монетку каждый раз, когда какая-нибудь женщина говорила «да ерунда», я бы уже денежный фонтан соорудила и плавала бы среди богатств. Сладкая моя, давай честно, если бы тебя пореже считали ерундой, ты б, может, и не рыдала тут у алтаря какой-то бабули. Ну, так в чем проблема, мужик или дети? А то, по моему опыту, непременно или то, или другое.

– И то, и то.

– Ой, тут без угощения никуда.

Старушка открыла огненно-рыжую сумку, достала пакетик сливочных драже в шоколаде и протянула Твайле. Каковы шансы, что из всех возможных вещей, которые могли обнаружиться в огромном ридикюле, эта старушка носила с собой любимые конфеты Твайлы? Учитывая, в каком состоянии жизнь, Твайла взяла сразу несколько драже. Закинула в рот, наслаждаясь тающим шоколадным слоем, за которым последовала сливочная сладость начинки.

– Обожаю их, – со слезами сказала она.

– Ешь сколько влезет, милочка. – Старушка положила пакетик Твайле на колени. – Ну-ка давай, рассказывай, о чем рыдаешь перед алтарем Бабушки Мудрости утром соледня?

Твайла посмотрела на нее. Благодаря коротким седым волосам и кобальтово-синей свободной одежде эта дама выглядела крепкой, нестареющей. Ей можно было дать от шестидесяти до восьмидесяти. Твайла никогда ее не встречала, но эта женщина напомнила ее бабушку Элоизу, «крепкую бабку», как она себя называла, которая обычно говорила что-нибудь вроде: «Смотреть на то, как спят твои детки, – это награда от Трех Матерей за то, что не прибила их, пока не спали».

Может, дело было как раз в том, что Твайла представления не имела, кто эта старушка, и, вероятно, никогда бы ее не встретила вновь, а может, доверие вызвало это сходство с бабушкой Элоизой – но какова бы ни была причина, Твайла решила открыться. Она рассказала, как вышла замуж юной и без одобрения родителей, особенно матери, и как бесит, что мама оказалась провидицей. О годах стрессов и обид, когда она пыталась удержать семью на плаву, свести концы с концами, быть хорошей матерью, несмотря на измотанность. О том, что Хоуп собралась замуж, и о том, как жутко они поругались. О Фрэнке, и дружбе, и работе танрийскими маршалами. О том, как прошлой ночью пошла в спальню к Фрэнку – с ее губ даже сорвалось слово «вибратор», прямо в храме. О том, что Фрэнк вышел на пенсию и не сказал ей. Все это полилось из Твайлы, как слюни с блестками из сердитого дракона – только о драконах Твайла и не рассказала, раз уж их существование было засекречено.

– Давай-ка сразу разберемся кое с чем, – сказала старушка, когда Твайла наконец умолкла. – Ты хороший человек – хороший человек, борющийся с трудностями, которые время от времени подбрасывает жизнь.

Твайла закинула в рот еще одну конфетку.

– Откуда вам знать, хорошая я или нет? Может, я жуткая мерзавка?

– У меня отличное чутье на такие вещи. Ты хорошая, так что можешь себя не гнобить. Это все равно ничем не поможет. Что поможет – это разобраться, чего ты хочешь. Чего ты хочешь, Твайла?

У Твайлы все вылетело из головы. Загляни кто-нибудь ей в ухо, внутри обнаружилась бы лишь белизна на месте мыслей.

– Чего я хочу? – тупо повторила она.

– Именно. Чего ты хочешь? – Милая старушка в домашнем сама закинула в рот конфету и задумчиво прожевала. Тонкие, в нитку выщипанные брови взлетели. – Ну надо же, какая вкуснятина! Можно мне еще?

Твайле показалось немножко странным, что старушка, которая носит эти конфетки в своем здоровенном ридикюле, удивляется, какие они вкусные, но ей ли судить?

– Они же ваши. Ни в чем себе не отказывайте.

– Начнем с Хоуп, – сказала старушка с полным ртом конфет. – Ты отговаривала ее от брака, потому что желаешь ей другой судьбы. Какой?

– Наверное, хочу, чтобы Хоуп была счастлива. Нет, чтобы она была довольна. Чтобы жила полной жизнью. Чтобы жила так, как сама захочет.

– Вот так ей и скажи, этими самыми словами.

Твайла обдумала это, жуя конфету.

– Наверное, так прозвучало бы лучше, чем «не иди замуж».

– Ну конечно, так прозвучало бы лучше. И прозвучит. Ты вспомни, как сама сердилась на мать, когда она квохтала насчет твоего семейного счастья. Думай что хочешь, но, в конце-то концов, это жизнь Хоуп, и это ей нужно решить, как устроить ее так, чтобы жить как захочется.

– Но брак – это такая штука, что никогда на берегу не поймешь, во что ввязываешься.

– Это относится к любому выбору в жизни. Выбрать картошку фри или луковые кольца к сэндвичу с тунцом? Итог то ли понравится, то ли нет, то ли что-то среднее.

– Вы сравниваете брак с меню из «Соли и Ключа»?

– А где я не права? – Старушка выудила из ридикюля помаду цвета фуксии, накрасила губы, почмокала. – Вот что мне скажи: если б ты могла все переделать в жизни, не теоретически, а на самом деле, зная все, что знаешь сейчас, что бы ты сделала? Отказала бы Дагу, когда он сделал предложение? Ушла бы жить другую жизнь?

Твайла заставила себя обдумать этот вопрос. Попыталась представить, как бы могла сложиться жизнь, если бы она не вышла замуж. Чего она хотела в девятнадцать, кроме как любить и быть любимой? Мало чего. Желания и мечты, разнообразные пути, по которым она могла бы пойти, – все это появилось уже после замужества. Может, она и не узнала бы, чего лишалась, если б не провела полжизни, откладывая свои желания, чтобы остальные исполняли свои? А не выйди она за Дага, у нее не родились бы Даг-младший, Уэйд и Хоуп, а без них было совершенно, по ее мнению, никак. Не выйди она за Дага, она не переехала бы в Итернити. Не встретила бы Фрэнка, не подружилась бы с ним. Не вступила бы в маршалы. Не побывала бы в Танрии.

Что касается самого Дага, у них бывали и хорошие моменты – дни рождения, новогодние праздники, смех, а изредка – даже ночные объятия. Он любил свою семью и Твайлу тоже, даже если себя – сильнее.

– Нет, – ответила Твайла. – Если бы я могла все переделать, я вышла бы за Дага. Никаких сомнений.

Новая подруга коснулась руки Твайлы – тепло, уверенно.

– Слова не девочки, но женщины. Ты привела Хоуп в этот мир, но жить свою жизнь придется ей. У нее будут свои взлеты и падения, как и у всех. Единственное, что ей нужно, – это твоя поддержка. Она у нее есть?

– Конечно. Всегда.

– Ну, тогда с этим разобрались, переходим к Фрэнку. – Старушка убрала руку, потянулась за очередной конфеткой. – Чего ты хочешь от Фрэнка?

– Чтобы он дружил со мной. Был рядом.

– А что насчет любви? Любви от него ты хочешь?

– Нет! Конечно нет!

Это была автоматическая реакция, выработанная годами из-за людей, которые полагали, что они с Фрэнком пара, поэтому им приходилось торопливо запевать старую песню «Мы просто друзья».

Дарительница Любимых Конфет цокнула языком, достала из ридикюля пяльцы и принялась за дело, крепкими пальцами вышивая на ткани изящный цветочный мотив.

– Ты не обижайся, милочка, но мне не верится.

– Я не хочу хотеть от него любви.

– Проблема в том, что, может, она и так уже есть. Как думаешь? Фрэнк тебя любит? – Старушка пихнула ее под локоть пяльцами.

– Не знаю, – сказала Твайла.

Но тут вспомнила, как испугался Фрэнк, решив, что она поранилась, как хлопотал вокруг нее в лазарете.

– Может? – предположила она.

Но тут вспомнила фотографию с родильным ключом в ящике тумбочки – будто Фрэнк хотел спрятать эти личные вещи.

От Твайлы.

Истина, которая постепенно доходила до нее, ошеломляла.

– Да. Да, теперь думаю – может быть, он меня любит.

– А ты его?

Над этим вопросом раздумывать было нечего. Ответ Твайла знала. Слезы снова покатились по щекам, и Твайла вытерла их старомодным платочком.

– Значит, да?

– Но я не хочу его любить! Никого не хочу любить!

– Этот поезд, кажется, уже ушел. Будешь конфетку? – Старушка протянула пакетик.

– Нет, спасибо.

– Уф, плохи дела, раз отказываешься. – Она угостилась сама. – Хочешь, обниму?

Твайла кивнула.

Старушка отложила пяльцы на скамейку и обняла Твайлу – так чудесно умеют обнимать только пышные пожилые дамы, пахнущие шоколадом и губной помадой. Твайле подумалось, что надо было спросить, как ее зовут. Теперь уже казалось как-то неловко, после объятий и серьезных разговоров о жизни с использованием слова «вибратор».

– Что мне теперь делать? – плакала она, обнимая старушку. – Он свалил неизвестно куда, и кто знает, будет ли он снова со мной говорить? Что ж я натворила?

– Да ничего ты не натворила – ничего особенного. Иногда надо испортить, прежде чем понять всю ценность того, что потеряла.

Твайла рассмеялась, собралась с духом, еще раз вытерла щеки и высморкалась.

Старушка взяла вышивку и принялась подметывать.

– Давай-ка подытожим. Ты любишь Фрэнка и думаешь, что, наверное, он любит тебя. Но вы друзья, и влюбленность угрожает вашей дружбе, а этого, очевидно, никому не нужно.

– Да! Именно!

– Понимаю. И порой действительно не стоит рисковать дружбой. Но, Твайла… – Старушка опустила пяльцы на колени и посмотрела Твайле в глаза. – Перед самой смертью о чем ты подумаешь? «Как хорошо, что я так и не сказала Фрэнку о своих чувствах»? Или пожалеешь об этих годах, когда ты любила его и ничего с этим не делала?

Твайла откинулась на спинку скамьи и ничего не сказала – в словах не было нужды.

Старушка кивнула, взяла вышивку в руки.

– Вот и ответ.

Они сидели рядышком, одна закрепляла нитку и аккуратно отрезала ее удобными ножничками, другая наконец понимала, куда двигаться. До Фрэнка, допустим, сейчас не добраться, зато Твайла знала, где Хоуп. Уже начало.

– Спасибо, – сказала она. Слабая благодарность за такой важный совет.

– Зачем еще нужны бабушки?

– Вы местная? Ни разу вас не встречала.

– Я в гости. Кстати говоря… – Старушка убрала пяльцы в сумку и поднялась. – Мне пора. Вечно кому-нибудь нужна. Ты-то знаешь, как это.

– Да уж.

Старушка улыбнулась Твайле, голубые глаза были полны тепла и заботы.

– Все сложится, милочка. Вот увидишь.

– До свидания. Еще раз спасибо.

Твайла посмотрела ей вслед – резиновые подошвы удобной обуви старушки скрипели по полу, пока она шла по проходу к главному выходу.

С облегчением и решимостью Твайла обдумала все, что случилось за последние несколько минут в этой нише. Она пришла в храм, ища мудрости, и мудрости ей привалило, не считая платочка, объятий и пакетика шоколадных конфет. Она поняла, что старушка оставила ей вышитый платок и сладости, а Твайла даже не спросила, как ее зовут. Она остановила взгляд на мозаике Бабушки Мудрости, занимавшей место от пола до потолка за алтарем, на котором лежали пончики – скромный дар за огромную помощь.

– Спасибо, – сказала Твайла богине.

И до самого дня, когда ей предстояло уплыть по Мертвому Морю, Твайла готова была поклясться на своем ключе и лодке, что портрет Бабушки Мудрости подмигнул ей.

Твайла задохнулась. Ниша пошла кругом, будто Твайла напилась. Ей, конечно, привиделось.

Да?

Она выскочила из ниши и обежала весь храм, пока не нашла жрицу Асебедо, которая наводила порядок среди даров на алтаре Невесты Удачи.

– Привет, Твайла. Ты же обычно не ходишь по соледням.

Твайла торопливо поздоровалась и спросила:

– Вы не знаете, что это была за дама? Она сказала, что приехала в гости.

– Какая дама?

– Старушка, которая сидела со мной у Бабушки Мудрости.

– Сегодня утром я видела там только тебя. – Жрица пожала плечами, извиняясь, и вернулась к работе, а из окна Неведомого упал луч солнечного света, разогнав серые тучи.

Твайлу затрясло. Колени подломились, и она упала на скамью в нише Невесты Удачи. Не сразу она решилась довериться ногам и выйти из храма.