– Можно войти? – выпалила Твайла, стоило Фрэнку только открыть дверь.

– Конечно. – Он отошел, пропуская ее в гостиную.

Твайла не привыкла к его короткой стрижке, а еще, если не считать костюма и (мельком) пижамы, она уже несколько недель не видела его в нерабочей одежде. В теплом свете газовых ламп он выглядел мягче, одетый в чистую белую футболку и вылинявший синий комбинезон, а учитывая, что он использовал такой же стиральный порошок, пахло от него домом.

Он покосился на улицу в открытую дверь.

– А где твоя баржа?

– Около дома Уэйда.

– Ты пешком шла?

Она кивнула.

Фрэнк закрыл дверь и посмотрел на Твайлу, склонив голову, – руки на поясе, пальцы ныряют в передние карманы. Это была такая знакомая, такая фрэнковая поза, что Твайла не выдержала. Она думала, будто уже все выплакала, но тут разревелась, повиснув на любимом кресле Фрэнка и заливая все вокруг слезами. Он не стал расспрашивать. Он обнял ее, и увел на диван, и сел рядышком, и взял за руку, и ждал, пока она выскажет все сама, и Твайла чувствовала себя так, как и полагалось – словно ее утешает друг.

– Я поговорила с Хоуп насчет свадьбы, и мы поругались, и она сказала, что меньше всего на свете хочет быть похожа на меня-а-а-а… – Последнее слово она протянула горестным стаккато.

Фрэнк крепко сжал ее руку.

– Ох, солнышко.

– И она права.

– Нет, не права. Погоди-ка. – Он поднялся и тут же вернулся с платком.

– Права. – Твайла стояла на своем, вытирая чистым платком щеки. – Я даже согласилась с ней. Сказала, что мне тоже меньше всего на свете хочется, чтобы она стала мной. Я пыталась объяснить ей, что брак – это трудно, особенно с детьми, а она так разозлилась, и теперь я не могу жить у Уэйда, а в моей крыше дыра, и все ужасно, и прости, что прошу пожить у тебя, когда тебе самому грустно из-за Мэри Джорджины, но мне больше некуда идти.

– Для тебя всегда найдется место. Ты же знаешь.

Больше всего на свете Твайле хотелось свернуться клубочком у него на коленях, залезть в него целиком, под кожу, до самой кости. Ей так яростно хотелось этого, что она едва терпела, и дело было не в отчаянной чувственности этого желания, а в его всеобъятности. Твайлу терзало ощущение, будто она погружается в нечто гораздо большее, чем она сама, и понятия не имеет, где границы.

Она спрятала лицо в платок Фрэнка и взмолилась к себе держаться. Да и вообще, высморкаться все равно было нужно – в такое жуткое болото слез и соплей она превратилась.

– Я не перестилал кровать в комнате Лю, так что там может слегка пахнуть пивом после вас с Дакерсом. Можешь поспать у Энни.

Твайла кивнула, не доверяя собственному голосу – вдруг Фрэнк услышит этот гул перепутанных чувств.

Он погладил ее по голове.

– Бедняга. У тебя с собой ни рюкзака, ни вещей? Просто взяла и пришла с пустыми руками?

Он хотел лишь утешить ее, но под его лаской Твайле захотелось перевернуться и замурчать. Нужно было что-нибудь сказать, но, подняв глаза, она обнаружила его лицо куда ближе, чем думала. Его грудь поднималась на вдохе, а обратно воздух как будто не выходил. Фрэнк замер, Твайла тоже, повисла длинная опасная пауза. Предательские глаза Твайлы сползли на губы Фрэнка. Она закусила свои, чтобы не впиться в его поцелуем. Опять.

Фрэнк отвернулся и опустил руки на колени в универсальном жесте, который возвещал: «Сейчас встану».

Он встал.

– Ну что ж, пойду-ка поищу тебе чистую зубную щетку.

Фрэнк исчез в коридоре, и Твайла услышала, как открылась дверь кладовки и Фрэнк зашуршал упаковками туалетной бумаги, запасами шампуня и дезодоранта.

Твайла села и завернулась в плед, который много лет назад связала Фрэнку ее мама. Рассеянный взгляд упал на домашний алтарь слева от входной двери: узкую полку, на которой должны были располагаться семейные ключи и мисочка с соленой водой. Но у Фрэнка на алтаре ничего не лежало, а потому и причин ставить каждый день воду он не видел. Ключи семьи Фрэнка остались у отца, с которым он не поддерживал связь, а Кора забрала свои, когда уезжала. Конечно, Фрэнк отвечал за ключ Твайлы, а она – за его: когда они это решили, это был вопрос необходимости, потому что дети у обоих еще не выросли, чтобы доверять ключи им. Но Твайла пока жива, так что ее ключ хранился не на алтаре. А после ее смерти Фрэнк все равно передал бы его ее детям, а не оставил себе.

Все эти годы Твайла ни разу не обратила внимания на пустой алтарь у двери Фрэнка, но теперь ей стало больно за него, за хорошего человека с щедрым сердцем, который стал таким, какой он есть, скорее вопреки, чем благодаря семейной истории.

– Ей никто не пользовался, клянусь.

Фрэнк стоял у выхода из гостиной и столовой в коридор, ведущий к трем спальням, и в руках у него была новенькая зубная щетка в узкой картонной коробочке.

Твайла рассмеялась и вытерла платком слезы, которые лила скорее о Фрэнке, чем о себе. Подошла к нему и забрала подарок.

– Что бы я без тебя делала?

– Пропала бы. Очевидно.

Он шутил, но она-то нет.

– Правда. Пропала бы.

– Ай, да хватит. – Он отвел ее в спальню Энни, зажег там неяркий свет. – Вот футболка, если захочешь переодеться перед сном во что-нибудь другое. Думал оставить тебе еще пижамные штаны, но кажется, ты в них утонешь. Что-нибудь еще? Стакан воды? Почитать? Котенка?

Твайла решила схватиться за эти шутки. Шутки провели их сквозь самые ужасные ситуации, с которыми они сталкивались, от сражений с восставшими мертвецами до тревог за детей. Всегда у них находились поводы посмеяться, и теперь совместный смех тоже сделал все… нормальнее.

– Мне нужна только зубная щетка и силы встретить новый день, – заверила его Твайла, натягивая отважную улыбку.

– И теперь у тебя есть и то и другое. – Фрэнк помялся на пороге спальни, теребя ручку. – Твайла, я хотел… ну…

Он умолк, но никуда не ушел, борясь с чем-то, что решил сказать. Твайла понятия не имела, хочет ли услышать слова, которые изо всех сил цеплялись за его язык, или же сбежать подальше.

– Да ничего, – наконец сказал он. – Отдыхай. Утро вечера мудренее.

У него дрогнула рука, будто он чуть не потянулся к Твайле, но передумал. Снова взялся за ручку.

– Закрыть, нет?

– Закрой, пожалуйста.

И снова он будто хотел что-то добавить, но только кивнул, пожелал спокойной ночи и вышел, закрыв за собой дверь.

Твайла села на кровать. Как правило, споры, ругань и слезы выжимали ее досуха, но обдумав все, что произошло этим вечером с Хоуп, она ощутила, как на нее нахлынуло неожиданное спокойствие. Хоуп не обрадовалась тревогам Твайлы, и ее нельзя было за это винить. Но, выговорившись, Твайла поняла: ей стало легче. Это напомнило ей о Рози Фокс – как та врезала по порталу на Северной базе, и тот каким-то маловероятным образом начал работать. Сказанное дочери казалось столь же неизящным, но это нужно было сказать, чтобы успокоить разум, и теперь ей стало лучше.

Аккуратно сложенная футболка Фрэнка ждала ее в изножье кровати. Так похоже на Фрэнка – позаботиться о том, в чем Твайла нуждалась. Она даже сама не понимала, чего хочет, пока за это не брался Фрэнк. Она взяла футболку и пощупала мягкий ношеный хлопок, а потом, не успев задуматься, поднесла к носу и вдохнула знакомый запах.

«Это стиральный порошок», – напомнила себе Твайла. Но все-таки это еще был запах, общий для них с Фрэнком, символ их дружбы и всего тепла и привязанности, которые в ней заключались.

Раздевшись до белья, Твайла натянула футболку, наслаждаясь мягкостью ткани. Будь она женщиной маленькой и хрупкой, одежда висела бы на ней парусом. Но Твайла была среднего роста, а с годами раздалась, так что футболка Фрэнка обняла ее грудь и попу и опустилась до середины бледных бедер.

Твайла оглядела себя – то тело, которое больше полувека хранило ее на земле, которое выносило троих детей и привело их в мир, которое всю ее жизнь усердно работало и которое сражалось с восставшими мертвецами бок о бок с Фрэнком Эллисом.

Сегодня на Фрэнке она увидела точно такую же футболку, но на нем она сидела совсем иначе. Он был весьма подтянут, когда они впервые встретились – когда он был всего лишь мужем Коры. Сейчас он остался таким же сильным, но стал мягче. Твайле снова захотелось ощутить под пальцами белый хлопок его футболки – как в ту ночь, когда они поцеловались. Хотелось вести ладонями от плеч по груди к животу. Понравилось бы ему? Было бы приятно?

Да, она полагала, что ему бы понравилось. Конечно. Он, в конце концов, мужчина, а, по ее скудному опыту, завести мужчину было как нечего делать. Даг лапал ее каждый раз, стоило ей наклониться с веником и совком, и она была готова убить его за эту привычку.

А Фрэнку когда-нибудь хотелось вот так коснуться ее? Ну, не с веником и совком, а вообще?

На нее нахлынули воспоминания о том поцелуе. Как Фрэнк обнимал ее, как целовал, как пробовал на вкус ее кожу.

Так что да, очевидно, на каком-то уровне он хотел ее. А теперь она сражалась с тем, что тоже его хотела. Но дело было серьезнее, чем просто физическое желание. Ограничься дело этим, и Твайла забралась бы в палатку к Пероу, а Фрэнк поддался бы на обольстительную выпечку Лиз Бримсби.

Но беда в том, что с Фрэнком полумер не было. От Пероу Твайла могла уйти. От Фрэнка – нет. Они могли быть или друзьями, или любовниками – с Любовью с большой буквы, с преданностью и прочим. А Твайла меньше всего на свете хотела посвящать себя другому мужчине, пусть даже такому замечательному, как Фрэнк.

Только вот…

Разве не было между ними любви? И преданности? Разве не доказали они сотню раз, что прикроют друг друга от арбалетного болта собственным телом? Разве не помогали друг другу снова и снова в любых жизненных трудностях, малых и больших?

Разве они уже не пересекли эту черту?

Да, вообще-то пересекли, так в чем смысл пытаться вернуться?

Конечно, Твайла понятия не имела, насколько сильно хочет ее Фрэнк, зато знала, как сильно хочет его. И было бы ложью притворяться, что это не так. Можно ли врать лучшему другу?

Видит Мертвое Море, Твайла хотела его, и теперь, пусть и не ждала от других многого с церемонии обмена ключами с Дагом Баннекером, подумала, что, может быть, один разок стоит попросить об этом?

Она открыла незапертую дверь и прошла по узкому коридору к спальне Фрэнка. Он читал в кровати при свете лампы на тумбочке. На нем были очки для чтения в черной оправе полумесяцем, и при виде этих очков у Твайлы защемило в груди от переполняющих чувств.

Он взглянул на нее поверх этих своих прекрасных секси-очков.

– Все в порядке?

Твайла помялась в дверях, не зная, как ответить на самый простой вопрос.

– Не знаю.

– Хочешь поговорить?

– Нет. Можно посидеть с тобой? – Она робко шагнула вперед и похлопала по матрасу у его ног под одеялом.

– Конечно.

Она забралась на кровать с ногами лицом к Фрэнку.

– Не хочу перечить, но выглядит так, будто тебе хочется поговорить, – сказал он.

Они и раньше оказывались ночью так близко – на койках в казарме, но Твайла обычно не входила к Фрэнку в спальню. А теперь они были в одной кровати, и становилось жарче, чем в сауне.

– Той ночью после свадьбы… – начала она.

Фрэнк закрыл книгу.

– Когда-нибудь нам перестанет быть неловко.

– Ты не понимаешь. Это был лучший секс в моей жизни, а мы даже не трахались.

Вот. Сказала. Запустила эту истину, как камень с холма – прилетит куда прилетит. Но это был тот самый камень, который лежал у нее на душе, и было приятно скинуть эту кошмарную тяжесть.

Фрэнк отложил книгу на тумбочку. Снял очки и опустил на книжку. Оставшись без вариантов, куда деть руки, заговорил, не поднимая глаз:

– Не то чтобы совсем не трахались.

Чем дальше они заходили в эту беседу, тем сильнее Твайла чувствовала, что им нужно было это обсудить.

– Мне пятьдесят три, и я никогда не чувствовала себя так. Никогда не было так хорошо.

Фрэнк не сводил глаз со своих рук на покрывале, но слушал и обдумывал услышанное. Пока он не отверг ее прямо, так что она набралась смелости произнести намеченное:

– Я всю взрослую жизнь заботилась о чужих нуждах, а на себя каждый день забивала. А если чего-то и хочу, чувствую себя эгоисткой, так что решаю обойтись. А вот сейчас я хочу тебя. Я хочу чего-то в первый раз в жизни – и я прошу этого.

Фрэнк впился пальцами в свои укрытые ноги.

– Хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью?

– Да. – Твайлу накрыло волной опасений, и паника вырвалась наружу, не дав Фрэнку и слова вставить. – Уф, что ж я творю? Ладно! Отлично! Да, этого я и хочу! – Она хлопала ладонями по одеялу на каждом «да», «ладно» и «отлично».

Фрэнк лишился дара речи. Он не отрывал взгляда от рук.

– Но только если ты сам хочешь, разумеется, – не унималась она, ошалев от собственной отваги. – Не стану же я тебя заставлять.

Фрэнк сдавленно, рвано вздохнул.

– Женщина, я бы не смог отказать тебе, даже если б попробовал. А я даже пробовать не стану.

Он наконец поднял на нее глаза, полные горячего честного жара, под этим искренним огненным взором у Твайлы разгорелась вся кожа. Они были друзьями – отличными, лучшими друзьями – и теперь можно будет не притворяться.

Фрэнк откинул одеяло, подполз к Твайле, замер вплотную.

– Если кто нас и остановит, то это должна быть ты. Ты уверена, что хочешь этого?

– Да, ув…

Он приник к ее губам, но этот поцелуй не был полон той отчаянной страсти, что воспылала после того, как Твайла выкинула перед домом Фрэнка бомбу. Это был не тот поцелуй, когда оставляешь синяки на губах и задеваешь зубы, который ожогом остался у нее в памяти. Этот поцелуй был глубок, нежен и неспешен. Если поцелуй после свадьбы зажег ее, этот растопил, как свечной воск.

Фрэнк взял ее лицо в ладони. Никто никогда не касался ее лица при поцелуе, и она всхлипнула от нежности этого жеста.

Вдруг Фрэнк отстранился и заговорил в миллион раз быстрее обычного:

– Надо было не так сказать. Я имел в виду, что мы можем остановиться в любой момент. Ты только скажи.

– Поняла.

– И я остановлюсь, если захочешь.

Твайла сердито фыркнула и взяла его успокаивающе знакомое лицо в ладони.

– Не останавливайся, – сказала она, повторяя то, что уже говорила ночью с бомбами. – Ни за что.

И поцеловала его – горячо, жадно, открыто. Фрэнк рыкнул – этот звук отозвался во всем ее теле – и наконец-то заткнулся. Ей хотелось именно этого: крепкого поцелуя, твердых губ, нежных прикосновений языка. Ласки Фрэнка были совсем иными, чем хаотичные подростковые потуги: он целовался как человек, который знает, чего хочет и как это получить.

Твайла касалась его именно так, как и представляла себе: начала с плеч, огладила грудь и живот, туго обтянутые тонким белым хлопком футболки. Тело под нею было твердое и горячее. Фрэнк одобрительно муркнул, не отрываясь от ее губ.

Его рука проделала по спине Твайлы тот же путь – от лопаток по ребрам, по бедрам, по округлости попы. Где бы Фрэнк ни гладил ее, Твайла наслаждалась собственными формами.

Пока он не задел кончиками пальцев резинку ее белья.

Потому что на Твайле были гигантские хлопковые бабкины трусы. Ну разумеется.

Она спрятала лицо у него на груди, смеясь от неловкости, вдохнула аромат его пряного лосьона после бритья, набираясь сил.

– На мне самые некрасивые трусы, какие только видывал небесный алтарь.

– Можешь хоть мешок надеть, какая мне разница? Я просто хочу их снять.

Чтобы доказать делом, его руки забрались под резинку, схватили Твайлу за попу.

– Ой! – взвизгнула она.

– Все хорошо?

– Все хорошо.

Он погладил ее, и Твайла ощутила себя нежной, красивой и женственной. Но потом он поцеловал ее в шею, и она резко отпрянула.

– Щекотно? – усмехнулся он.

– Очень.

– Больше не буду.

– Нет, мне нравится. Просто будь нежнее.

Твайла вцепилась ему в плечи, чувствуя, какие они сильные и крепкие, и вторя медленному ритму, с каким его руки поднимались вверх по ее ребрам.

– Вот так?

Фрэнк снова медленно склонился к ней и нежно коснулся горла. Поразительно, как от легчайшего прикосновения его губ нарастающий жар у нее между ног вспыхивал в сто раз сильнее, чем если бы он впивался в нее.

– Именно так.

– Сегодня ты командуешь, солнышко, – сказал он ей, оставляя нежную цепочку поцелуев по шее. – Я сделаю, что захочешь. Что угодно.

– Я очень хочу то, что ты делаешь прямо сейчас.

Фрэнк вознаградил ее хрипловатым смешком. Твайла запустила пальцы ему в волосы, а он поцеловал ее в ямку за ухом, лаская кончиком языка это нежное местечко, и ее пробрала дрожь. Провел руками по талии, начал подниматься – выше, выше, под грудь, обхватил ее ладонями – крепко, но не сжимая, как автомобильный клаксон.

– Нравится?

– Очень.

Твайла повторила те же движения, запустив руки ему под футболку – он был восхитительно тверд и одновременно мягок на ощупь. Ее переполняло желание прижаться к нему всем телом. Притянув его к себе, она впилась ему в губы горячим страстным поцелуем. Фрэнк поднялся на колени, прихватив Твайлу с собой, прижался – она полностью разделяла его безумную страсть. Тела горели, бедром она чувствовала его желание. Она спустилась с поцелуями к шее, чуть засасывая изумительно пахнущую кожу.

Он охнул, голос был полон жаркого удовольствия, а когда она втянула в рот мочку уха – застонал.

– Ты тут переживаешь за трусы, а я умираю от желания раздеть тебя целиком. – Он дернул за край ее футболки. – Сперва сниму ее, а потом трусы, и можно будет за них больше не переживать.

Когда Пероу впервые увидел ее обнаженной, Твайла изрядно переживала, но сейчас, с Фрэнком, которому она доверяла как никому, она ни о чем не беспокоилась. Конечно, он не подумал ничего плохого о ее теле, пока снимал с нее футболку, открывая грудь среднего возраста и слишком мягкий живот. Конечно, он принял ее как есть, помогая выбраться из трусиков. Она поднялась, чтобы снять их, и теперь стояла перед ним в чем ее родили Три Матери, а Фрэнк сидел на коленях в изножье кровати, упиваясь зрелищем. Когда он потянулся к ней, чтобы огладить грудь, талию, бедра, его руки сказали, как он восхищен ею и как бережен будет.

– Я тоже хочу тебя увидеть, – робко сказала Твайла.

Она и не представляла, что человек может так быстро содрать с себя футболку, но Фрэнк тут же оказался раздет по пояс – теперь он встал напротив, чтобы обнимать ее и прижиматься кожей к коже, грудью к груди. Оба с удовольствием вздохнули.

Твайла дернула его за шнурок на поясе пижамных штанов.

– Целиком, Фрэнки.

– Какая требовательная. – Он лукаво сверкнул глазами, и Твайла поразилась, как это она годами не поддавалась на неприкрытую сексуальность этого блеска.

– Ты сам сказал, что командую сегодня я.

– Верно.

Он скинул разом штаны и боксеры и утянул Твайлу на кровать. Они переплелись, изучая друг друга в пузыре остановившегося времени, пока Фрэнк не накрыл ее ладонь своей, выпалив:

– Стой-стой-стой!

– Неприятно?

– Наоборот, слишком приятно. Дай минутку.

Фрэнк убрал ее руку подальше, закрыл глаза, подышал. Вернув себе самоконтроль, приоткрыл глаза и жгуче посмотрел на Твайлу:

– Обо мне сегодня не беспокойся. Сегодня главное – ты, что тебе нравится, чего ты хочешь. Дай мне сделать это для тебя.

Он вытянулся рядом с ней, целовал ее, обнимал, их тела двигались и жили в унисон. Твайла застонала, когда он пососал ее грудь, выгнулась, еще плотнее прижимаясь к его губам.

– М-м, тебе нравится? – сказал он таким севшим от голода голосом, что Твайле захотелось запечатать в бутылку каждое слово.

– Нравится – слабо сказано.

– Хорошо, я так всю ночь могу.

И он смог, разделяя внимание между обеими грудями, лаская их руками, губами и языком, пока Твайла не начала путаться ногами в простынях. Когда он двинул руку ниже и прижал ладонь туда, где горело ее желание, она заерзала от этого прикосновения.

– Как лучше? – хриплым шепотом спросил он.

Твайла прижалась к его руке.

– Ничего, так нормально.

– Нормально – это недостаточно. Скажи, как лучше. Хочешь, попробую тебя на вкус? – Он шевельнул пальцами, мучая Твайлу близостью, но недостаточной.

– Не переживай. У меня всегда были с этим сложности. Необязательно… ну, знаешь. Мне и так нравится. Честно.

Он остановился. Приподнялся на локте, посмотрел на нее сверху вниз.

– Что?

– Солнышко, я без тебя не хочу.

– Мне нужно время, особенно после всей этой истории с менопаузой.

– Я никуда не тороплюсь. – Он провел пальцами по ее животу и ниже. – Просто скажи, чего хочется.

Был один способ помочь, но Твайла не знала, готова ли признать это – даже перед Фрэнком. Она закусила нижнюю губу.

– Мне неловко.

– Рассказывай, – сказал он, убеждая ее нежными сладкими поцелуями и гипнотическим давлением руки.

– Эм, обычно мне нужна… ну, механическая помощь, чтобы, ну… понимаешь.

– В смысле, вибратор?

Она кивнула.

– Ты пользуешься вибратором?

Поморщившись, Твайла снова кивнула.

По лицу Фрэнка неспешно поползла улыбка.

– Твайла Джозефина, а ты плохая девочка.

– Не смейся!

– Я не смеюсь. Я искренне, от всего сердца радуюсь. Где он?

Твайла натянула одеяло до носа.

– Давай, выкладывай. Где он лежит?

Она потянула одеяло еще выше и спряталась до самых глаз.

– Они.

Фрэнк расцвел.

– Заткнись!

– Серьезно, я не смеюсь. Где?

– В ящике тумбочки, но кто знает, пережили ли они взрыв.

– Проверим. Не уходи.

Фрэнк скатился с кровати и натянул пижамные штаны.

Твайла резко села, натянув одеяло до подбородка, будто Фрэнк не рассмотрел ее целиком.

– Ты же не собираешься сходить в развалины моей спальни за вибратором?

– За вибраторами. Во множественном числе. И да, я собираюсь. – Он уже полностью оделся и прыгал на одной ноге, обувая вторую.

– Это необязательно.

Он вернулся к кровати, наклонился и так поцеловал ее, что ей пришлось бороться с искушением вцепиться ему в футболку. Фрэнк отстранился – только чтобы сказать: «Я скоро!» – и умчался со скандальным бугром в штанах.

Твайла уселась спиной к изголовью в немой тишине. А потом расхохоталась.

– Творю Неведомый знает что! – прыснула она.

Это катастрофа. Она сама понимала. Но Фрэнк вот-вот вернется в комнату, вооруженный вибраторами, и Твайла не находила в себе сил остановить это. Ей кое-чего захотелось. Она об этом попросила. А теперь получала желаемое. И если уж совсем честно – а она не лгала себе, раз уж честность была темой вечера – она обнаружила, что пожалеть об этом не получается. Пока – точно нет.

Фрэнк вернулся с наволочкой Твайлы в руках, в которой болталась скромная коллекция вибраторов Твайлы.

– Твоя тумбочка видывала лучшие времена, но они, кажется, в порядке.

Твайла, и без того в легкой истерике, снова рассмеялась.

– Какой кошмар.

– Не-а. – Фрэнк опустился на колени на кровать рядом с ней, открыл наволочку и показал, что внутри. – Какой твой любимый?

– У меня нет любимого.

Фрэнк усмехнулся – одновременно раздражающе и сексуально.

– Вот этот, зеленый, который светится в темноте, да?

– Да, – застенчиво призналась она.

– А-га-а-а.

Он достал светящийся вибатор и отложил наволочку с остальными на тумбочку. Беспомощно уставился на фаллическую зеленую штуку, и через несколько секунд Твайла поняла:

– Ты понятия не имеешь, как работает эта штука, да?

– Я такими раньше не пользовался.

– А-га-а-а.

– Не смей надо мной потешаться, женщина.

– Я не потешаюсь. Я искренне, от всего сердца радуюсь.

Фрэнк отбросил вибратор и набросился на Твайлу со щекоткой безо всякой пощады.

– Видишь? – воскликнул он. – Смеешься надо мной!

– Потому что ты меня щекочешь, придурок! – пискнула она. А потом кто-то из них поцеловал кого-то – сложно сказать, кто начал, – и они вернулись к прежнему, только еще более страстно и лихорадочно, чем раньше.

– Нравится? – спросил он, отстранившись, чтобы сделать глоток воздуха.

– Нравится.

Твайла обнаружила, что впридачу к сексу, изумительному самому по себе, ей весело. Она понятия не имела, что в сексе может быть столько же смеха и радости, сколько наготы и страсти.

Фрэнк потянулся за вибратором:

– Применим?

Твайла вжалась в матрас:

– Ладно.

– Остановимся в любую секунду.

– Знаю. Смотри. – Твайла забрала вибратор и показала крошечный ключик сбоку, который вставлялся снизу, чтобы завести внутреннюю пружину. – Поворачиваешь ключ, и работает добрых пятнадцать минут.

– Лишь бы не дольше меня.

Твайла спрятала смешок – могла бы не стараться, Фрэнк уже вновь целовал ее – томно, жарко, пьяно, и она чувствовала, будто душа отделяется от тела. Его губы прошлись по ее подбородку и спустились по горлу, нежно и чувственно, именно так, как ей и хотелось.

– Кажется, я понял, что тебе нравится, солнышко, – сказал он, не отрываясь от нежного местечка на шее, тихо, гортанно, лаская пальцами самое ее интимное место. – Мне кажется, тебе нравится нежность в страсти. Ласка в жесткости. Сладость к соли.

– Ты прав. Ты так прав… – Твайла ощущала, будто внутри нее пружина, и с каждым движением руки Фрэнка, с каждым словом, срывающимся с его губ, эта пружина взводится все сильнее и сильнее. – А тебе? Тебе что нравится?

Он поднял голову и просто ответил:

– Ты.

В горле у Твайлы комом встало нелепое желание разрыдаться. Она не понимала, как быть с тем, что кому-то нужна она сама, а не услуги, которые она может предоставить.

Фрэнк еще раз взял вибратор и повернул ключик. Взял Твайлу за руку и сжал ее пальцы на жужжащем основании.

Она уставилась на него:

– Хочешь, чтобы я сама?

– Ты лучше всех знаешь, куда его приложить. Вперед. – И поторопился добавить: – Если хочешь.

Во всей этой ситуации и так уже царила чистая беззащитность; предложение поласкать себя в присутствии другого человека чуть не доконало Твайлу.

Фрэнк, видимо, почувствовал ее сомнения – сказал:

– Это необязательно, солнышко. Я просто хочу, чтобы тебе тоже было приятно, нам обоим…

– Мне приятно.

– …и еще мне эгоистично хочется посмотреть на крышесносный, лучший в жизни оргазм, которого ты заслуживаешь.

Твайла покраснела от этих слов с головы до пят, а вибратор громко жужжал у нее в руке. Она охнула.

Фрэнк уткнулся ей в ключицу.

– Просто предлагаю.

Он не ошибался. Зачем еще она здесь? Какой смысл обнажаться перед Фрэнком, если она не собиралась открыть настежь все двери и окна дома под именем «Твайла Баннекер»?

Она опустила вибратор, задержав его в дюйме от нужного места.

Фрэнк заметил. Отвлекся от тщательного изучения ее ключиц.

– Уверена?

– Я не против хоть раз получить крышесносный, лучший в жизни оргазм.

Она приложила вибратор к самому чувствительному месту. Закрыла глаза от удовольствия, вжалась затылком в подушку, заслужив крайне одобрительный вздох от Фрэнка. Твайла пораженно поняла: то, чем она занимается, – не эгоизм; ему хотелось этого не меньше, чем ей. Он ласкал ее, трогал, гладил, целовал с нужной силой и нежностью, ровно там, где ей хотелось. Твайла не осталась одна, Фрэнк был с ней на каждом шагу. Пружина внутри нее скручивалась все сильнее, а потом наконец распрямилась, оставив Твайлу совершенно без сил.

Она открыла глаза и увидела Фрэнка, который улыбался ей с ужасно самодовольным видом.

– Самое время сказать мне, что я был прав, – сообщил он.

– Раз командую я, то предложение отклоняется.

Он взял ее за руку и принялся целовать костяшки по одной. «Мне кажется, тебе нравится нежность в страсти», – сказал он и не ошибся. Именно нежность ей и нравилась.

«Фрэнк – вот что мне нравится». Эта мысль появилась сама собой, и ее следовало обдумать попозже. А пока что Твайла перевернулась на бок и потянулась к Фрэнку.

Он охнул, когда она взяла его в ладонь.

– Мне кажется, тебе нравится страсть в нежности, – сообщила она ему с той же самодовольной улыбочкой, какая была на его лице минуту назад.

– Ты права, – согласился он, с трудом выговаривая слова.

Сегодня Твайла командовала, и она не просто просила, а получала желаемое. А хотелось ей многого.

– Фрэнк?

– А? – всхлипнул он у нее в плену.

– Я хочу тебя, целиком. – Рука ее говорила больше, чем слова.

Фрэнк сглотнул.

– Уверена?

– Более чем.

– Слава богам, – вздохнул он и отстранился от ее руки. – Уф. Дай минутку.

– Я никуда не тороплюсь.

Он выразительно посмотрел на нее, заметив, к чему она клонит. Было весело повторять все его слова в другом контексте. Она откинулась на подушку, самодовольно закинув руки за голову.

Фрэнк жарко, с прищуром взглянул на нее.

– Видела бы ты себя сейчас – как кошка в сметане, лежишь тут, как у себя дома. – Он открыл ящик тумбочки и вытащил пачку презервативов. – Блин, а у них есть срок годности?

– Надеюсь, что нет, – ответила Твайла, тайно радуясь, что Фрэнк так долго не открывал эту пачку, что они могли испортиться.

Он достал квадратик из фольги, всмотрелся в него, но крошечные цифры срока годности прочитать не получилось, так что Фрэнк надел очки. Он стоял у кровати, подняв презерватив к свету, в одних только своих крутых очках, и Твайлу захлестнула глубочайшая нежность к нему, глубже, чем она подозревала, и она поняла: это чувство уже никуда не уйдет.

– Годится! – торжествующе возвестил он и через миг уже вернулся в кровать, к Твайле, прижимаясь к ней всем телом.

– Как тебе хочется?

– Наверное, как обычно.

– Как обычно? В смысле я сверху?

– Если ты не против.

Фрэнк взял ее лицо в ладони, погладил большим пальцем по щеке.

– Лучше скажи, не против ли ты? А то насколько я знаю, дамам иногда приятнее быть сверху.

Твайла скорчилась:

– У меня никогда особо не получалось.

– В тебе ли был вопрос или в том, что тебе не давали сделать все как нравится тебе?

Этот вопрос открыл все с неожиданной стороны. Думая об этом, Твайла поняла, что Даг обычно начинал проявлять нетерпение, когда сверху была она. Он перехватывал контроль, задавал темп, как нравилось ему.

– Наверное, и в том, и в том.

Он перекатился на спину, утянув Твайлу за собой, так что она легла сверху.

– Попробуй. Для себя. Посмотрим, как тебе.

– Уверен?

– Ты не представляешь насколько.

И она попробовала.

Для себя.

И ей понравилось.

Фрэнк не пытался перехватить инициативу. Он почти не двигался, не считая рук, которые держали ее за бедра и ягодицы, и вздымающейся груди. Единственный раз, когда он переменил позу, был, когда Твайла попросила его подложить подушку, чтобы разместиться повыше. Вот это изменило все чудесным образом.

– Делай со мной что хочешь, солнышко, – рыкнул он, скаля зубы. – Как хочешь.

Твайла, у которой всегда были сложности с тем, чтобы помнить, чего она хочет, последовала вольному приглашению Фрэнка, и, к счастью, пружина внутри завелась еще раз, а потом восхитительно разжалась. А когда он схватил ее за бедра и замер внутри, она с благодарностью поняла, что отдала не меньше, чем взяла.