Пока мама не смотрела, Харт стянул с решетки остывающее печенье. Он почти добрался до задней двери, когда она окликнула:

– Куда идешь?

Ладонь уже лежала на ручке. Он не обернулся – не хотел, чтобы она заметила краденую печеньку и еще теплые шоколадные крошки на пальцах.

– К ручью, – ответил он.

– Хорошо. Куртку надень.

– Да ничего. Там не холодно.

– Куртку.

Закатив глаза, он сдернул куртку с вешалки, выплыл из двери и скатился по ступенькам.

– Хартли Джеймс, надень куртку! – закричала мама из окна кухни, но в голосе играл смех.

– Ладно!

– Она тебе не поможет, пока не наденешь!

– Ладно! Пока, мам! Люблю! – крикнул он через плечо и умчался, а куртка воздушным змеем реяла вслед за ним.

– Тоже тебя люблю!

Солнце ярко сияло на безоблачном небе, погода стояла идеальная – прохладно, но не слишком. Он пробежал мимо курятника, мимо огорода, помахал дедушке, который проверял осадкомер на ячменном поле. Когда добрался до ручья, его уже с визгом догнала Грэйси. Он нашел палочку, бросил изо всех сил и посмотрел, как она бежит за ней, быстрая и грациозная, словно олень. Палочку Грэйси принесла обратно и уложила к его ногам, вывалив из пасти язык. С палочкой они могли играть, кажется, часами. Грэйси была неутомима, а Харт никуда не спешил, и дел у него не было. Но когда солнце поднялось в зенит и начало спускаться к западному краю, он решил, что пора идти домой.

Прошел мимо коров, которые возмущенно замычали, когда Грэйси решила поиграть в пастушью собаку, но вернулась по первому свисту сквозь зубы. Забежала следом за ним в дом через сетчатую дверь и обнюхала полосатую рыжую кошку Дианы, которая выгнула спину и скакнула в сторону. Харт взял себе газировки – в холодильнике у них всегда был словно бесконечный запас.

– Альма? Диана? – Он вышел в гостиную, где пылинки летали в лучах вечернего солнца, льющихся через открытое окно. Отпил газировки – пузырьки приятно щекотали язык. Билл вечно говорил, что от газировки зубы портятся, но Харт не мог отказать себе, когда заходил к Альме с Дианой.

Билл.

С Биллом было что-то не так, по Биллу полагалось грустить, но Харт не помнил, почему.

Он прошел по комнате, открыл дверь и вышел в контору погребального бюро «Бердсолл и сын» с ощущением, будто бился об стену.

«Мне сюда нельзя», – с ужасом подумал он.

– Пошевеливайся, Дакерс, – сказал он в пустоту. Но нет, в тот раз с ним был не Дакерс, верно?

– Грэйси, – позвал он, потому что не собирался бросать собаку.

Но потом вспомнил, что Грэйси тоже сюда нельзя. Тут жила другая собака. Он не мог вспомнить имя, пока оно само не всплыло в памяти и не скользнуло на язык.

– Леонард?

Справа кто-то пошевелился. Харт повернул голову и увидел, как боксер-и-кто-там-еще поднял морду с подлокотника кресла, на которое ему было нельзя. Обрубок хвоста вильнул. Пес спрыгнул с кресла и бросился к своему любимому маршалу. Харт попытался погладить Леонарда, но тот вдруг отпрянул, заметался со скулежом по комнате.

– Эй, что такое? – спросил Харт.

Леонард взволнованно залаял и умчался по коридору.

Из кабинета послышался скрежет, с каким отодвигают стул от стола, а затем – шаги к двери. В контору зашел мужчина, листая бумаги на планшете. Увидел Харта, вздрогнул. Потом снова посмотрел в документы.

– Мда. Видимо, сегодня.

Харт застыл на месте, ошарашенный, не понимающий, что чувствовать.

– Билл?

– Что? Нет. – Незнакомец окинул взглядом самого себя. – А, точно. Понятно. – Он осмотрелся. – Да, теперь понятно. – Снова взглянул на Харта и сердечно ему улыбнулся.

– Билл, – повторил Харт, только на этот раз не спрашивал.

– Нет, прости. Билла ты тут вот так пока не встретишь. Он чувствует себя очень виноватым перед тобой, боится, что ты не простишь его, хотя, очевидно, ты давным-давно его простил, если вообще за что-то винил. Дай ему время. Он придет.

Харт уставился на него. Он не знал, что сказать, потому что это определенно был Билл – с его шрамом на правой брови и отсутствующими кончиками мизинца и указательного на левой руке.

Незнакомец опустил планшет на стол. Подошел, остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Я твой папа.

Харт все глазел на мужчину перед собой, который, насколько он знал, был его наставником и единственным настоящим отцом. Наконец он заговорил спокойным голосом, хотя не ощущал себя спокойно:

– Билл никак не мог меня зачать. Нет у меня папы.

– В твоих глазах я выгляжу как Билл, но это не так. Я Привратник – знаешь, тот парень, который проводит души в Дом Неведомого. Иногда им, одиноким и потерянным, нужна помощь. То есть я.

Харту показалось, что пол накренился под сапогами.

– Парень – в смысле бог?

– Ага.

– Ладно. – Больше он ничего не смог сказать.

– Ого. Хартли Джеймс. Я тридцать шесть лет ждал этого дня. Может, я хоть объятия заслужил?

Мужчина, который не был Биллом и который заявил, что он один из богов смерти – а они, насколько знал Харт, ни разу за всю историю не заводили детей, – шагнул к нему. Харт отошел назад. Он не желал иметь с Привратником ничего общего – с отцом, которого не было рядом, с тварью, надевшей лицо Билла, будто имела на это какое-то право.

Привратник остановился и поднял руки – руки Билла.

– Ладно. Ничего. Уловил. Понимаю, насчет меня у тебя сложные чувства. Может, будет легче звать меня Джеффом.

Харт стиснул зубы. Знакомая ярость затопила его прежнее замешательство.

– Что тут вообще происходит, Джефф? – Имя он выплюнул, как ругательство.

– Ты вернулся домой.

– У меня нет дома.

– Есть, конечно. Несколько. Поверь. Знать такие вещи – моя работа.

Харт с досадой вздохнул и окинул взглядом контору. Он знал это место и знал, что ему тут не рады, хотя и не мог припомнить, почему. Это определенно не его дом.

Привратник облокотился на стойку и щелкнул пальцами. Радость на его лице сменилась сочувствием.

– Давай поговорим.

– Этот корабль отчалил, когда ты бросил маму.

Привратник лишь отмахнулся от этой претензии.

– Ну, раз я твой отец, извини. Будем говорить.

Харт обнаружил, что сидит на клене, на почти горизонтальной ветке, вторящей линии горизонта. Он знал это место. Это было его любимое дерево для лазанья, с него открывался прекрасный вид на западный сад. Ноги висели в воздухе, и Харт поболтал ими, сперва одной, затем другой, вперед-назад. Вокруг витал глинистый запах – запах вспаханного поля перед тем, как дедушка засеивал его. Харт не замечал, что Привратник сидит рядом, пока тот не заговорил.

– Я всегда думал, что, будь я настоящим отцом – нормальным, – мы бы шли сюда, когда ты хотел что-нибудь рассказать.

Харт осмотрел Привратника – тот до сих пор выглядел в точности как Билл. Потом поглядел на затянутое облаками оранжево-розовое небо.

– Я приходил сюда, когда мне хотелось поговорить с отцом.

– Я знаю.

Во рту у Харта стало горько, с языка летела желчь.

– Что ты здесь делаешь?

– Пребываю. А ты что здесь делаешь?

Харт хотел ответить, но не нашел слов. Посмотрел на сад и на знакомую линию горизонта за ним. Он знал, что дом стоит дальше и левее, за ореховой рощей. Он был дома. Но это ведь больше не его дом, верно? Тетя Пэтти давным-давно продала этот участок.

«Что ты здесь делаешь?»

Вопрос отозвался у него в голове, и ответ медленно всплыл на поверхность. Было и поле, и дом. Его дом. И боль. Ужасная боль. Харт открыл дверь и вернулся домой. Они все вернулись, все неприкаянные души, включая его собственную.

Бог подсел поближе. Харт замер, когда Привратник опустил ладонь ему на плечо, но не отодвинулся.

– Я задал тебе вопрос, Харт. Что ты здесь делаешь?

– Умираю, наверное, – ответил он, опустошенный и одинокий.

– Это обычно случается со смертными.

– Так я смертный?

– Ага.

Тут он вспомнил Мёрси, и с этим воспоминанием пришла боль. Он тут же пожалел, что не сможет забыть ее еще раз. Только вот он не желал ее забывать. Раз уж она вернулась в его память, он вцепился в нее и не отпустил. «Будто читаешь книжку без конца, – сказала она ему тогда. – Не важно, хорош ли сюжет, хочется, чтобы когда-нибудь все закончилось». Но она ошибалась. Теперь, когда мрачный, угнетающий роман его жизни подошел к концу, ему хотелось сделать так, чтобы история продолжалась.

Он плотно сжал губы, а потом снова заговорил с Привратником:

– Ну спасибо, что заглянул под занавес.

– Под занавес? – Привратник покачал головой. – Никогда не пойму, почему смертные считают, будто смерть – это удар топора, а не вода, медленно выкипающая из горшка.

– Если собираешься и дальше выражаться сраными стихами, лучше вообще рот не открывай. Знаешь, как ты делал раньше, целых тридцать шесть лет моей жизни.

– Тридцать шесть лет – это ерунда.

– Это точно.

– Хочешь сказать, твоя жизнь – ерунда? Потому что если так, то ты напрасно потратил тридцать шесть лет.

– Прости, что разочаровал. – Харт чуть не добавил «пап», но такая колкость была бы к лицу ребенку, а не взрослому человеку.

– Ты спросишь, почему я ушел?

– Нет.

– Жаль, потому что я все равно расскажу.

– Пошел ты.

Харт хотел спрыгнуть с дерева, но внезапно застыл, и не по собственной воле. Он не мог ни шевелиться, ни говорить. Оставалось только сидеть и слушать.

– Так вот, – продолжал Привратник, и когда он посмотрел на Харта, глаза его уже не были глазами Билла. Они светились холодным серым светом, они были бездонны и необъятны, как пасмурное небо. Бессмертные глаза, глаза бога, бесконечные и неизменные. – Я открываю дверь для душ, которые потеряли ключи или вовсе их не имели. Всегда открывал, всегда открою. Кроме одного раза. Всего один раз меня не оказалось рядом. И это повлекло за собой некоторые проблемы – четыреста семьдесят две проблемы, если точно – но я забегаю вперед.

Все пересекают порог, верно? Мне всегда казалось дико странным, что смертные каждый раз неприятно удивляются, когда обнаруживают, что умерли или отправились домой. В смысле смерть же повсюду. Умирают цветы, и люди по весне сажают их заново. Падают год за годом с деревьев листья и гниют. Падают замертво птички с небес; выпадают из гнезд птенцы, даже не успевшие расправить крылья. Любимая собака делает последний вдох, и у хозяина внутри остается дыра, будто это неожиданность, а не неизбежность.

Как люди ухитряются отворачиваться, и зачем им вообще это делать? Особенно когда дело доходит до заблудших душ. Почти каждый раз, когда я открываю одной из таких дверь, они сопротивляются. Они не хотят заходить, пускай и можно подумать, что из всех душ в мире эти были бы сильнее всего рады вернуться домой. Поэтому я размышлял, что такого в жизни, что никто не хочет умирать?

Так что я воплотился и попробовал сам, и первым делом выяснил, что жить – это больно. Столько разных видов боли. Я стукнулся пальцем ноги. Ты хоть представляешь, как это больно, когда ударишься пальцем?

Он посмотрел на Харта, и глаза его были уже не такими жуткими, но Харт не мог ни ответить, ни шевельнуться.

– Я постоянно был голоден. Я простудился и три дня пролежал в ознобе на гостиничной кровати. Но было еще что-то такое, еще больнее, чем когда пальцем ударишься, больнее голода и простуды. Я никак не мог уловить, что именно, но это чувство постоянно меня преследовало. Но даже оно меркло на фоне страданий, которые я видел вокруг – люди, выпрашивающие на улицах еду или деньги; люди, которые так болели, что не могли уже двигаться; люди, чьи мечты были растоптаны временем и судьбой. И все те ужасные вещи, которые выпустили в мир Старые Боги. Я подумал: если жить так трудно, почему люди не хотят оставить жизнь позади?

Так что я почти сдался и ушел, когда встретил твою маму в «Комиксах и играх Леннокса» в Арвонии, в Петтисвилле. Бывал там?

Конечно, Харт там бывал. Мама брала его с собой каждый раз, когда отправлялась в город, и хотя лишних денег не было, она бы могла купить ему столько выпусков про Грэйси Добро-с-кулаками, сколько он унес бы своими ручонками. Впрочем, Привратнику он не ответил: все еще не шевелился и не говорил.

– Она спорила с владельцем насчет Бога Войны и Бога Старого Ада. Конечно, тогда он назывался просто Ад, но мы, Новые Боги, и от него тоже избавились. В общем, они говорили про комиксы о Старых Богах, обсуждали, кто из персонажей сильнее, кто круче, все такое. Дружелюбный спор. Я, само собой, разбирался в вопросе лучше, чем они, так что влез, сказал, что Ловкач – самый сильный среди злодеев, который принес человечеству больше бед, чем любой другой бог.

Сдается мне, она решила, что я шучу, потому что засмеялась. Я не шутил, но у нее была щелочка между передних зубов – некоторым это кажется изъяном, а мне она показалась очаровательной. Идеально неидеальная. Вдруг я понял, что мне хочется лишь смешить эту девушку столько, сколько получится. Это была не совсем любовь с первого взгляда, скорее, предчувствие. Там и тогда я понял, что влюблюсь в нее, если останусь рядом. Поэтому и остался. И та боль, которая меня преследовала, которую я не мог понять, исчезла. Пуф! И все.

Харт вспомнил, как собственной рукой писал на бумаге: «Может, я нахожу извращенное утешение в том, что кто-то испытывает ко мне хоть какие-то чувства». Конечно, предложение на этом не заканчивалось. «…Пусть даже их лучше всего выражает слово „ненависть“», – закончила за него память, и он со свежим уколом одиночества вспомнил, что Мёрси его ненавидит.

– Мы провели вместе пять месяцев, – продолжал Привратник. – Пять месяцев. Пять месяцев – это ерунда даже по меркам смертных.

«Это дольше, чем было у нас с Мёрси, сраный ты мудак», – внутренне кипел Харт.

– Гадаешь, небось, что случилось, почему я ушел, раз был так счастлив?

«Да плевать мне». Слова вертелись на кончике бесполезного языка, но Харт вдруг понял, что это ложь. Он правда хотел понять. Всегда хотел.

– Да, – ответил он и с удивлением обнаружил, что снова может и двигаться, и говорить.

Глаза Привратника теперь выглядели почти по-человечески: черные зрачки, а вокруг бледно-серые радужки. На Харта смотрели его собственные глаза.

– Пока меня не было, за дверью присматривал Дедушка Кость. Наверное, не лучший кандидат, но не то чтобы вокруг ходят толпы богов смерти, из которых можно выбирать, Неведомый – ну, он неведомый, а у Соленого Моря и так все забито, понимаешь? В общем, Кость, чтоб его – он глухой как пень, так что он не услышал шелеста шагов душ, которым нужна была помощь. Когда он сообразил, у порога Дома застряло уже четыреста семьдесят две души и толпа крайне недовольных богов. Бабушка Мудрость за человеческое ухо приволокла меня к двери. Кстати, это еще больнее, чем пальцем удариться. Я не успел даже попрощаться с твоей мамой. И тебя так и не увидел – до сих пор.

Одинокая слезинка бога скатилась по обветренному лицу Билла. Он вытер ее и прошептал:

– Про слезы забыл. Тупое Соленое Море.

– Ты хотел со мной познакомиться? – спросил Харт высоким звонким голосом – детским голосом, в котором звучал неприкрытый страх и одиночество.

– Блин, да конечно, я хотел с тобой познакомиться!

Привратник больше ничем не напоминал Билла. Он был высок и строен, с острым лицом, с глазами невинного голубовато-серого цвета, и Харт понял, что именно это увидела мама, когда встретила человека по имени Джефф и влюбилась в него. Это и был его отец, и впервые в жизни мысль о нем не рвала ему сердце.

– А ты любил маму? – голос Харта стал еще более юным.

Привратник скривил тонкие губы.

– Конечно, любил. И люблю. Она теперь дома. Она вернулась ко мне.

– Я ее видел.

– Я знаю.

– Я так по ней скучаю.

– И это тоже знаю.

Харт всматривался в отца, впитывал его, сердце билось и сращивалось обратно снова и снова. Солнце ушло за горизонт, по одной стали загораться звезды. Привратник смотрел вокруг, будто мог объять взглядом весь мир далеко за пределами видимого Харту. Когда Привратник вновь обернулся к сыну, его голова повернулась назад, показывая Харту второй лик, с глазами бледными и бесцветными, как утреннее небо в пасмурный день.

– В общем, все эти души в итоге застряли в Танрии – и это понятно. Их нельзя было отпустить болтаться по миру смертных, но благодаря мне и Дедушке Кости в Дом Неведомого они тоже не могли войти как полагалось, так что застряли в единственном месте, которое располагается между жизнью и смертью. Проблема в том, что душе без тела очень непросто в вашем мире. Через некоторое время она решает, что ей следует быть живой, и начинает искать тело, в которое можно вселиться и поддерживать его существование таким вот ужасным способом. В то время в Танрии не было людей, так что это никого не волновало, но когда пришли люди, все сразу пошло наперекосяк. Мы пытались собрать заблудшие души, но к тому моменту все уже напоминало попытки собрать диких котят, и я ничего не мог поделать с этим, только открывать дверь для тех, кто умер раньше срока из-за того, что тридцать шесть лет назад я покинул свой пост и создал существ, которых ты знаешь как бродяг.

– Не понял. Почему нельзя открыть дверь и впустить заблудшие души?

– Они не пойдут.

– Но пошли ведь, когда дверь открыл я.

– Строго говоря, ты открыл свою дверь: дверь к себе домой. Так и задумывалось: впервые ты должен был умереть в Танрии. Поэтому дверь там и была, и, ух, бродяги оказались не в восторге. Понимаешь, ты как мост. Получеловек, полубог. Когда ты открыл дверь снаружи, то починил то, что сломал твой отец.

Привратник протянул руку, и когда Харт не отпрянул, опустил ладонь на растрепанные светлые волосы сына и взъерошил их – то ли поддержка, то ли благословение.

– Я напрочь запутался, – признался Харт.

– Так бывает со смертными.

– Так все бродяги ушли домой? В Танрии больше нет заблудших душ?

– Верно.

– А я смертный? Я умер?

– Ага.

Костлявые плечи Харта поникли, но он старался держаться.

– Ладно.

Привратник с чувством толкнул его:

– Видишь? Тебе грустно уходить, как и всем остальным. Значит, не зря все-таки потратил свои тридцать шесть лет.

Харт отстранился, когда насущный вопрос наконец-то прорезался из трясины спутанных мыслей.

– В каком смысле – я умер впервые?

– У тебя две смерти, малыш-полубог, одна от меня и одна от мамы.

– То есть у меня и жизни две?

– То же самое.

Отец соскочил с ветки и поднял руки. Харт спрыгнул и захихикал, когда отец поймал его и защекотал. Они пошли, держась за руки, домой, а вокруг цикады пели песню позднего лета. У самого дома папа остановился, опустился рядом на колени и показал на кого-то вдалеке.

– Видишь, вон там? Пришел все-таки попрощаться.

На залитом лунным светом поле стоял мужчина с фонарем. Лица на таком расстоянии было не разглядеть, но он поднял руку, на которой не хватало кончиков пальцев – то ли благословлял, то ли отпускал грехи. Харт поднял руку в ответ, и с плеч будто гора свалилась. Он стал легче тополиного пуха, лениво планирующего на землю.

Папа поднялся на ноги и подтолкнул его к дому.

– Давай. В постель.

Дедушка сидел на заднем крыльце, курил трубку, и сладкий аромат показался Харту запахом дома и уюта.

– Спокойной ночи, деда.

Дедушка сунул трубку в карман комбинезона и погладил Харта по голове.

– Спокойной ночи, орешек.

Орешек. Харт и забыл, что дедушка звал его так. Он улыбнулся дедушке, а папа подхватил его и понес внутрь.

Когда они вошли, мама была на кухне – отмывала в раковине кастрюлю. Вытерла руки кухонным полотенцем, заметив его, и улыбнулась, показав щелочку между передних зубов.

– Пора спать?

Харт кивнул, впечатавшись щекой в папино плечо. Мама пригладила ему волосы и поцеловала в лоб.

– Спокойной ночи. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. – Он так устал, что едва ворочал языком.

Отец понес его наверх. Голова свесилась. Руки обмякли на папиной шее. Ноги болтались на каждом шагу. Они свернули в первую комнату слева, и папа бережно опустил его на кровать. Харт уже был в любимой пижаме в собачках, хотя и не помнил, когда переоделся, а во рту остался вкус зубной пасты. Глаза слипались, пока папа накрывал его одеялом, но он сражался со сном. Он что-то хотел спросить, что-то хотел узнать.

– Пап?

– А?

– Почему Старые Боги ушли?

– Может, потому, что вечность – это ужасно. Но ты и сам знаешь, верно?

Харт в самом деле знал, но вечность не так пугала, когда отец был рядом. Он кивнул, и папа склонился поцеловать его в лоб.

– Спокойной ночи, Хартли Джеймс. Я буду ждать.