Когда умерла мама, Мёрси представляла, что опускается на дно бассейна и лежит там, вода приглушает чувства, тело холодное и невесомое. Сейчас ее охватило то же ощущение – блаженное право ничего не чувствовать.

– Где Пэн? – глухо, тревожно спросил Зедди.

– Стоит у причала с его останками. Ему нелегко. Всем нам, – ответила Альма.

В каком смысле – «нелегко»? Мёрси знать не желала ничего – ни легкого, ни тяжелого. Что бы ни подразумевалось под этим, она была уверена – оно сломит ее своими острыми гранями.

Альма бросила на нее взгляд, но тут же перевела глаза на папу.

– Для каталки тело слишком длинное, так что мы принесем его на носилках, если, конечно, не решите, что надо отвезти его куда-то еще. Учитывая обстоятельства…

Слова Альмы выдернули Мёрси из ледяной немоты.

– Нет! Он останется здесь.

– Кексик, может, лучше пусть его отвезут в «Фабер и сыновья». – Папа взял ее за руку, но Мёрси не утешил этот жест. Ей было так холодно, что ее неостановимо трясло.

– Нет, – повторила она и услышала в голосе ту же пустоту, что поселилась внутри.

– Тогда позволь мне позаботиться об этом.

«Этот». «Останки». «Тело». Они все говорили о Харте, будто его больше не было. Потому что это была правда. Он ушел. Он «уплыл по Соленому Морю» – еще один невыносимый эвфемизм. Почему никто не говорит как есть? Умер. Харт умер.

– Я все сделаю, – настаивала Мёрси.

– Кексик…

– Он заключил договор с нами, и мы будем это уважать. Это наше дело. Ты и так уже перетрудился, пап, так что я о нем позабочусь.

– Мёрси…

– Мне нужно о нем позаботиться!

Альма всмотрелась в нее – глаза полубога светились еще ярче от набежавших слез – и кивнула. Мёрси увидела, что за ее спиной Зедди обнимает рыдающего Пэна и ведет его в кухню.

– Поможете занести его? – спросила Альма у папы, но Мёрси ответила за него:

– Ему нельзя. Врач запретил. Я помогу.

Мёрси заработала еще один изучающий взгляд, а потом Альма молча сдалась.

– Отнесем к подъемнику?

– Посмотрим. В каком состоянии тело?

«Тело». Даже Мёрси избегала жестокой реальности смерти.

Альма всхлипнула, и по левой щеке скользнула единственная слеза.

– Не очень.

«Не очень» означало, что умирал он в муках. Но сейчас ему не было больно, так что Мёрси постаралась отбросить эту мысль. Об этом можно подумать позже. Прямо сейчас Харт нуждался в том, чтобы она выполнила свою работу.

– Отнесем сразу на стол, – сказала она.

Она вышла вслед за Альмой на причал и впервые за несколько часов вдохнула свежий воздух, а потом они залезли в кузов баржи. Тело в парусине лежало на носилках, прямо на полу, слишком длинное, чтобы поместиться на полку. Покрывало в нескольких местах пропиталось кровью.

«Больно. Ему было больно!»

Эта мысль кричала в Мёрси, но парусина прикрывала его лицо, будто перед ней лежал кто-то другой, так что не думать об этом получалось. Они с Альмой вместе подняли ношу. Тяжелую – но обе женщины были крепкие. Они перенесли его в мастерскую – недалеко – и уложили на стол. Альма помогла Мёрси вытащить носилки из-под тела.

– Ты уверена? – спросила Альма.

– Я справлюсь.

«Я не справлюсь», – сказал внутренний голос.

– Ну, а я вряд ли, так что не буду мешать. – Альма потянулась через стол и погладила Мёрси по руке, а потом оставила ее наедине с трупом Харта Ральстона.

Мёрси сказала, что не желает больше его видеть, и он прислушался к ее словам. Теперь же, собираясь с духом, чтобы посмотреть на его останки, она все бы отдала, чтобы услышать звонок в конторе, выйти туда и увидеть, как Харт торчит у стойки.

Она слышала, как Альма негромко говорит с папой на веранде, а Зедди утешает на кухне Пэна сочетанием добрых слов, объятий и черствых профитролей, но тишина в мастерской забивалась в глотку и угрожала затопить горем, в котором она захлебнулась бы. Она взяла драгоценный транзистор, который ей подарил Харт, покрутила ручку и нажала кнопку включения.

В мастерской загремела труба, и Мёрси торопливо убавила громкость, чтобы музыка играла потише. Песня была незнакомая, но под бодрый джазовый ритм Мёрси обычно и работала. Так то, что ей предстояло, выглядело нормально, обычно. Она усилием воли остановила дрожь в руках. Потом развернула его.

«Я не справлюсь», – подумала она снова, но руки продолжили работу, мышечная память заняла место разума, бегущего прочь от того, что она увидела на столе.

Все его тело кричало об агонии.

Мёрси сглотнула всхлип. «За работу», – велела она себе.

Одежду было не спасти, поэтому она срезала ее ножницами. В кармане жилета что-то хрустнуло, пока она стягивала одежду с коченеющих рук. Мёрси сказала себе не забыть достать все оттуда, когда обмоет, просолит и завернет. Сняла рубашку, комбинезон и белье, один носок и сапог – его так привезли, второй набор остался на танрийском поле. Аккуратно сложила все на полу, вспомнив, как тщательно Харт складывал ее комбинезон, пока она принимала ванну. Изо всех сил погнала это воспоминание прочь.

Осталась лишь цепочка на шее с маминым именинным ключом и новеньким, блестящим ключом-удостоверением от «Бердсолл и сын», но их Мёрси пока оставила – не смогла снять.

Она плакала, пока обмывала его – не потоком, а медленной спокойной струей смывая кровь и грязь с бледной холодной кожи. Теперь, вымытый, он казался спокойнее, но меньше напоминал себя.

Мокрые ключи блестели на свету. Мёрси коснулась металла, провела пальцами, как делала, когда они с Хартом лежали в кровати, а она укладывала голову ему на плечо, во впадинку, которая теперь, после смерти, казалась одновременно глубокой и хрупкой. «Мой Утыкательный Уголок», – подумала она невольно.

Навалилось такое горе, что она выронила шланг и разрыдалась, а холодная вода полилась на кеды и на штанину. Все еще рыдая, она выключила воду и вцепилась в стол.

В дверях появился папа. Он выглядел изможденно, но если бы понял, в каком она состоянии, то ворвался бы в мастерскую раньше и настоял бы, что позаботится о Харте сам, хотя больше всего на свете ему стоило хорошенько отоспаться.

– Все нормально? – спросил он.

Мёрси вытерла щеки.

– Да. Уронила шланг. Вот и все.

Он подошел, встал напротив, отделенный от нее трупом Харта, но смотрел он только на дочь.

– Ты как?

– Нормально.

– Могу чем-то помочь?

– Можешь пойти домой, познакомиться с внучкой и отдохнуть.

– Пойду, но хочу кое-что обсудить с тобой и капитаном Магуайр, когда она вернется.

– Куда она уехала?

– Рассказать семье. Они дружили.

– Рассказать Диане, – сказала Мёрси отцу, вспомнив, с какой теплотой Харт говорил о ней.

Леонард заскулил в конторе.

– Наверное, хочет гулять, – сказала Мёрси, чувствуя, как усталость гнетет душу. Было нелепо даже думать о таких повседневных делах, как выгул собаки, когда Харт умер, когда Харта не стало. Он нуждался в ее заботе, но сначала нужно было позаботиться о живых, и это ее раздражало.

– Я погуляю с ним, – сказал папа, но Леонард заскулил так громко и пронзительно, что она все равно вышла в контору. Пес пугливо метался взад-вперед. Мёрси хотела погладить его, но он отпрыгнул и залаял, хотя лаять было не на что. Она открыла дверь и попыталась выманить его наружу, но он не шел.

– Маршал Ральстон ему нравился, да? – тихо сказал папа.

Мёрси поняла, к чему он клонит. В горле встал комок. Она кивнула.

– Пойдем, Леонард, – позвала она и пошла к мастерской, к телу человека, которого больше не было в живых.

Пес пошел за ней, принюхиваясь по пути. Она усадила Леонарда рядом со столом и присела на корточки, поближе к нему.

– Его нет, – сказала она псу, поглаживая его по ушам. – Такие дела.

Леонард встал передними лапами на стол и понюхал тело, спихнув руку Харта, которая свесилась со стола. Обрубок хвоста завилял, потом замер. Он жалобно заскулил, и этот звук вторил ноющей боли в душе Мёрси. Ей хотелось зарыться лицом в короткую шерсть Леонарда, почувствовать щекой его тепло, услышать, как бьется под ребрами сердце, но он взвизгнул и выскочил из комнаты, оставив ее наедине с печалью.

Мёрси взяла руку Харта, чтобы вернуть ее на стол. Вместо этого переплела свои теплые пальцы с его, холодными и безжизненными. Жаль, слез не было – так она могла бы выплакаться и заняться всем, что нужно сделать. Но она держала Харта за холодную ладонь и заставляла себя смотреть в его избитое лицо, а слезы все не шли.

В дверь постучали, и Мёрси с досадой опустила голову.

– Да вы смеетесь. Пап, можешь открыть?

В ответ донесся запах папиной сигары с причала. Он, наверное, не слышал ни стука, ни ее просьбы.

– Зедди?

Ответа не последовало. Он, наверное, устроился с Пэном у нее в квартире, или они вовсе уехали домой. А значит, кроме нее, дверь открыть было некому. Она поцеловала ладонь Харта – хотя на это у нее не было никакого права, с уколом вины подумала она, – и опустила руку вдоль тела.

Когда она вышла в контору, ее встретила ругань за дверью.

– Что еще за кошмар? – спросила она у Леонарда, который грустно заскулил в ответ из кресла, на котором ему вообще-то не полагалось лежать – определенно, что бы ни тревожило его раньше, ему стало полегче. Она открыла дверь и увидела, что Горацио клекочет на нимкилима, которого она ни разу не встречала – потрепанного кролика с золотой сережкой в ухе.

– Вы посягаете на мою территорию! Приличным гражданам Итернити не нужны на улицах немытые грубияны!

– Да пошел ты знаешь куда!

Горацио брезгливо махнул крылом на кролика и обратился к Мёрси:

– Мои извинения, мисс Бердсолл. Сейчас же избавлюсь от этого дворняги.

Кролик прошел мимо Мёрси в мастерскую, бросив через плечо по пути:

– В Федеральном почтовом кодексе, статья двадцать семь С, прямо сказано, что…

– Извините! – воскликнула Мёрси и вместе с Горацио бросилась за ним.

– …в случае смерти любая недоставленная почта изымается приписанным нимкилимом, то есть мной. – Горацио негодующе ухнул, и незнакомый нимкилим остановился, чтобы добавить: – Вы-ку-си! – И пихнул Горацио в распушенные перья на груди.

– Немедленно уберите от меня свои конечности, иначе я буду вынужден ударить вас.

– Умоляю, я протру твоим хвостом полы и еще успею заскочить в паб на стаканчик, – откликнулся кролик, заходя в лодочную мастерскую.

Мёрси втихую согласилась с этим заявлением, так что для нее стало неожиданностью, когда Горацио набросился на кролика со спины и повалил на пол. Она отскочила в сторону, прижалась к стене, пораженная, полная отвращения, а оба нимкилима принялись колотить друг друга рядом с телом Харта. Врезались в грязную одежду, разбросав аккуратную стопку, оба ухватились за жилет и с громким хрустом разодрали его надвое.

Победителем вышел Горацио – взмахнул письмом и возвестил:

– Ага! Трофеи победителю! – Но его ликование угасло, когда он прочел адрес и поднял на Мёрси полные скорби глаза. – Дорогая моя… Мне так жаль.

Мёрси в ярости посмотрела на кролика, но он глядел на Харта.

– Блин, нет… Только не он! – Кролик поднялся на цыпочки, чтобы получше рассмотреть тело на столе. – Нет-нет-нет! Сраный ты мудак! – Он вытащил из кармана красный платок и зарыдал в него.

– Можешь доставить, если хочешь. – Горацио протянул ему письмо: перья взъерошены, галстук набок.

Кролик громко высморкался в платок и покачал головой.

– Давай сам.

– Ты знал Харта? – спросила Мёрси.

– Дай-ка взгляну на тебя. – Кролик подошел и долго, пристально оглядывал ее. – Знаешь, что? Зуб даю, ты точно того стоила.

Он отнял у Горацио письмо и отдал его Мёрси.

– Тебе почта, подруга.

Мёрси взяла конверт из его лапы. Один уголок был в крови Харта, но адрес хорошо читался.

Кому: Мёрси Бердсолл

Погребальное бюро «Бердсолл и сын»,

Главная улица, 26,

Итернити, Бушонг

Столько времени прошло, но друг все-таки написал ей в ответ.

– Что ж, мне не помешало бы выпить, – сказал Горацио.

– Мне бы тоже. Я угощаю первым, – предложил кролик, и они оба ушли.

Мёрси бросила взгляд на окоченевшее тело Харта, а потом непослушными пальцами надорвала конверт и прочитала его последнее письмо.

Дорогой друг

Дорогая

Мёрси,

Меня зовут Харт Ральстон.

Я мог бы сказать, что я высокий, со светлыми волосами и серыми глазами. Мог бы сказать, что мой любимый цвет – желтый, потому что ты любишь желтый. Мог бы сказать, что полубог и танрийский маршал и, как написал в последнем письме, мудак. Мог бы даже попробовать сказать, что я твой «друг», но разве можно в здравом уме претендовать на это звание? Друг не врет и не скрывает правду, как я.

Вот так издалека я пытаюсь извиниться. Не «прости, но». Прости. Точка. Я боялся, что ты не почувствуешь ко мне того, что я начал испытывать к те чувствовал к тебе с тех пор, как зашел в «Бердсолл и сын» и увидел женщину, ставшую воплощением цвета, света и радости в мире, который казался мне бесцветным, мрачным и паршивым. Но это не оправдание. Нет никаких оправданий тому, что я скрывал от тебя правду. Я слабак. Больше и нечего сказать.

Я плохой человек, и ты это прекрасно знаешь, но, покрайней мере, я могу твердо сказать, что стал лучше, познакомившись с тобой. Письма к тебе позволили мне стать лучшей версией себя – тем единственным способом, который мне доступен, ведь я, видимо, просто не умею говорить нужные слова в правильное время. А время с тобой – с настоящей тобой – боги, что тут скажешь? Какими словами точно описать бесценные моменты, которые ты подарила мне? Из-за тебя мне захотелось жить полной жизнью, а не просто проводить время, тревожась из-за собственной смертности (или ее отсутствия). Может, это не совсем хорошо, но это скорее благословение, чем проклятье, так что спасибо тебе, Мёрси, ты вдохновила меня стать лучше, чем я есть. Ты всегда была для меня Светсолл, что бы там ни молол по этому поводу мой тупой язык.

Ты как-то сказала, что у меня вместо сердца рапира, а в аппендиксе – угнетающий роман, но правда в том, что если бы кто-нибудь потрудился познакомиться со мной – ершистым и хрупким – поближе, они поняли бы, что мое сердце и душа всецело принадлежат Мёрси Бердсолл, лучшему человеку, которого мне выпала честь узнать.

Будь я смелым, я отправил бы тебе это письмо. Будь еще смелее – сжег бы его. Но я не смелый и никогда не был, в отличие от тебя, так что я сохраню его у сердца, неотправленное и непрочтенное, до дня своей смерти. Если умру. И – кто знает? Может, потом оно как-нибудь попадет к тебе – мои слова, как обычно, запоздавшие и никогда не стоившие ни крошки твоего внимания.

Надеюсь, однажды ты подаришь сердце какому-нибудь хорошему, достойному человеку, и сама в ответ будешь беречь его сердце. Но мало кто тебя достоин, так что закончу вот чем: живи счастливую жизнь, окружай себя людьми, которых любишь ты и которые любят тебя.

Твой друг

От чистого сердца

С любовью,

Харт.

Взгляд Мёрси скользнул с листка в руке к телу на столе и дальше, до точки, застывшей во времени, когда она сидела, одинокая и несчастная, в «Птичке», полагая, что друг не пришел. Только вот он пришел. Он все время был рядом, прямо перед ней, а она не смогла узнать его. Он сидел за одним с ней столиком, пил свой чай и с вызовом говорил, сверкая настороженными серыми глазами: «Может, во мне есть вещи, которые удивили бы тебя, Трупсолл, если б ты хоть попыталась копнуть глубже».

Вот она стояла у стены мастерской – а вот уже упала на тело Харта, сжимая в пальцах письмо и цепляясь за руку, которая больше не могла обнять ее. Она рыдала в идеальную ямку между шеей и плечом, в местечко, которое должно было принадлежать ей еще много-много лет.

«Все еще жду, пока ты натворишь глупостей», – прошептал он в ее воспоминании.

– Я столько глупостей натворила, – всхлипнула она, но он уже не мог ее услышать.

Он был уже далеко.